Текст книги "За него ответит она (СИ)"

Автор книги: Таша Эвер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Встреча

Я вышла из переговорной, проводила клиентов до лифта, улыбнулась, пожала руки, сказала что-то про «созвонимся в четверг», и когда двери лифта наконец закрылись, я выдохнула и прислонилась к стене. Это была долгая встреча. Я устала. Но усталость эта была приятной, рабочей. Я уже собиралась вернуться в кабинет, когда заметила его. Мишель сидел в кресле в углу приёмной – в том самом тёмно-синем костюме, который так ему шёл. Он не смотрел в телефон, не листал журнал. Он смотрел на меня. И когда наши глаза встретились, он улыбнулся, встал и пошёл навстречу мне.

– Мишель, – выдохнула я. – Что ты здесь делаешь?

– Я ждал тебя, – сказал он. – Я не мог больше без тебя. Мы не виделись целую вечность.

– Пять дней, – сказала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– Пять дней – это и есть целая вечность, – он подошёл ближе, взял мою руку и поднёс к губам. – Я скучал, Alexandrine. Очень.

Я оглянулась. Приёмная была пуста. Секретарша ушла на обед. Мы были одни.

– Пойдём, – сказала я, взяла его за руку и повела в свой кабинет.

Я закрыла дверь, повернула ключ, и в ту же секунду он прижал меня к этой двери и поцеловал – глубоко, жадно, так, что у меня перехватило дыхание. Его руки уже скользили по моему телу – по спине, по бёдрам, по груди. Он расстегнул мою блузку, стянул лифчик, и его губы коснулись моего соска. Я застонала.

– Я хочу тебя, – прошептал он. – Прямо сейчас. Прямо здесь.

Он развернул меня спиной к себе, задрал юбку, стянул трусы. Его пальцы скользнули между моих ног, я сразу начала возбуждаться, почувствовала, как он раздвигает мои губки, как входит в меня – сначала один палец, потом два. Я была мокрой, готовой для него.

– Ты скучала, – прошептал он, трахая меня пальцами. – Я чувствую, как ты скучала.

– Да, – выдохнула я. – Очень, Мишель, очень.

Я услышала, как он расстегнул ширинку, и его твёрдый, горячий член вошёл в меня. Он вошёл сразу глубоко, до конца, и я вскрикнула, опираясь руками о дверь. Он трахал меня сильно, ритмично, и его руки держали мои бёдра, а губы шептали моё имя. Я кончила быстро, содрогаясь, и он кончил в меня следом. Мы замерли, стояли так, не шевелясь. Я была счастлива. Он был здесь. Он приехал ко мне.

– Alexandrine, – прошептал он, целуя меня в плечо. – Мне так плохо без тебя.

– Мне тоже, – сказала я. – Мне тоже, Мишель. Ты даже не представляешь, насколько мне плохо.

Он развернул меня и крепко прижал к себе. Я ощутила его дыхание на своей шее, его руки, которые гладили мою спину, его сердце, которое билось так же быстро, как моё. Мы стояли так, обнявшись, и я знала, что не хочу, чтобы он уходил. Но он должен был уйти. Он всегда уходил.

Потом он отпустил меня, и мы оделись. Он поправил галстук, я застегнула блузку, провела рукой по волосам, чтобы привести их в порядок.

– Я позвоню тебе, – сказал он, открывая дверь. – Я позвоню тебе вечером.

– Я буду ждать, – сказала я.

Он поцеловал меня на прощание – быстро, но тепло, – и вышел в приёмную. Я слышала, как он попрощался с секретаршей, которая только что вернулась с обеда, и как закрылась за ним входная дверь. Я стояла посреди своего кабинета и чувствовала его запах на своей коже. Я смотрела на дверь, за которой он скрылся, и знала, что я не могу так жить. Я не могу продолжать притворяться. Я не могу делать вид, что всё хорошо. Я хочу быть с ним. Я хочу быть с Мишелем. Я села за стол и взяла телефон. Я знала, что надо сказать Андрею правду. Но я не знала, как он это воспримет.

В приёмной зазвонил телефон, и я услышала, как секретарша сказала:

– Александра, к вам посетительница. Говорит, что по личному вопросу. Не представилась.

Я нахмурилась. Я никого не ждала.

– Пригласите, – сказала я, чувствуя, как внутри закрадывается тревога.

Дверь открылась, и в кабинет вошла Полина. Высокая, стройная, с идеальной укладкой и безупречным макияжем. Синее платье-футляр, туфли на высоком каблуке, дорогая сумка, перекинутая через плечо. Она смотрела на меня с лёгкой, почти снисходительной улыбкой, но в её взгляде не было враждебности – только холодная уверенность женщины, которая привыкла получать то, что хочет.

– Здравствуйте, Александра, – сказала она, протягивая руку.

– Здравствуйте, Полина, – ответила я, пожимая её руку.

– Александра, я хотела, чтобы вы знали: я не просто юрист и давний друг Мишеля. Ещё не так давно мы были в отношениях. Сейчас правда мы не вместе, но я думаю, это ненадолго. Просто небольшой кризис. В любом случае, мы в очень добрых и хороших отношениях. Он говорил мне о вас. Не в подробностях, но достаточно, чтобы я поняла: вы для него не просто случайная женщина.

Я замерла. Значит, она была с Мишелем до меня. Поэтому тогда у барной стойки она так беспечно смеялась над его шутками, положив руку ему на плечо. И поэтому она в ту нашу встречу смотрела на меня так, будто знала что-то, чего не знаю я.

– Тогда в ресторане, когда мы первый раз встретились, Михаил представил вас как юриста и друга, – сказала я, стараясь говорить спокойно. – Я не знала, что вы были с ним в отношениях. Он мне ничего не говорил об этом.

– Мы несколько лет были вместе, – сказала она, проходя в кабинет и садясь в кресло напротив моего стола. – До недавнего времени. Мы и раньше ссорились и расставались, но потом всё равно возвращались друг к другу. Он хороший человек, он очень дорог мне, Александра. И я хочу, чтобы у него всё было хорошо.

Она сделала паузу, и я чувствовала, что она подбирает слова.

– Я знаю, что у вас есть муж. И дочь. Я знаю, что вы пытаетесь сохранить семью. Я не пришла вас осуждать или угрожать. Я пришла сказать вам одну вещь.

– Какую? – спросила я.

– Мишель всегда был человеком, который хочет сильно. Он влюбляется ярко, быстро, без остатка. Но у него есть одна черта, которую я знаю лучше, чем кто-либо: он умеет только хотеть. И когда он перестаёт хотеть – он уходит. И неважно, как сильно он любил. Он просто уходит.

Я смотрела на неё, чувствуя, как её слова проникают в меня, как они находят те места, где я прятала свои страхи. Я хотела сказать что-то резкое, защититься, но не могла найти слов.

– Я не говорю, что он сделает так с вами, – продолжила Полина. – Может быть, с вами всё будет по-другому. Но я хочу, чтобы вы знали, во что ввязываетесь. Мишель – не идеальный мужчина. Он сложный, эгоистичный, иногда жестокий в своей честности. Но он – лучший из всех, кого я знала. Если вы войдёте в его жизнь – войдите до конца. Не играйте с ним. Потому что, если он вас полюбит по-настоящему, а вы уйдёте – это убьёт его.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня борются благодарность и растерянность. Она не враг. Она просто женщина, которая тоже любит его и хочет, чтобы он был счастлив.

– Я не собираюсь играть с ним, – сказала я. – Я люблю его. И я не собираюсь его терять.

Она посмотрела на меня, и на её лице появилась лёгкая, почти грустная улыбка.

– Тогда я желаю вам удачи, Александра. И да, я слышала вас. В приёмной. Но я не скажу никому. Это не моё дело.

Она встала, взяла сумочку и направилась к двери. На пороге она обернулась и добавила:

– И ещё. Михаил не так прост, как кажется.

Она ушла. Я осталась сидеть за столом, чувствуя, как мои руки дрожат. Я смотрела на закрывшуюся дверь и понимала, что только что получила не угрозу, а предупреждение. Полина – не враг. Она – женщина, которая пытается защитить его. Она пришла не разрушить нас, а убедиться, что я не сломаю его. Я не знала, что думать. Я смотрела на телефон и пыталась успокоиться. Я знала, что Полина могла соврать. Она могла специально сказать мне всё это, чтобы я усомнилась в Мишеле. Но я решила, что не позволю ей разрушить то, что у нас есть. Я решила, что буду бороться за Мишеля. Даже если это будет трудно. Даже если это будет больно.

Знакомство с братом

Мишель пригласил меня на эту встречу неожиданно. Мы сидели у него в кабинете после очередного «рабочего совещания», которое, как обычно, закончилось вовсе не работой, и он вдруг сказал, откинувшись в кресле и глядя на меня с той серьёзностью, которая появлялась у него только в самые важные моменты:

– Alexandrine, я хочу, чтобы ты кое с кем познакомилась. Это очень важно для меня. Пожалуйста, поедем со мной. Сегодня.

– С кем познакомилась? Куда мы поедем? – спросила я, поправляя блузку и чувствуя, как внутри закрадывается любопытство. – Если это очередная Полина, я пас.

– Нет, – он улыбнулся, но улыбка была серьёзной, почти грустной. – Это мой брат. Николай. Я рассказывал тебе о нём. Он в клинике. Я хочу, чтобы ты его увидела.

Я замерла. Он действительно рассказывал – мельком, в тот вечер у него дома, когда я впервые увидела фотографию двух близнецов на стене, смеющихся на фоне лавандового поля. Но с тех пор он ни разу не возвращался к этой теме. И то, что он хотел меня с ним познакомить, означало что-то очень важное. Я знала, что Мишель не из тех, кто открывает душу первому встречному. И если он приглашал меня в это место, к этому человеку, значит, я перестала быть для него просто любовницей.

– Хорошо, – сказала я. – Поехали.

По дороге я решила спросить о том, что не давало мне покоя со вчерашнего дня. Я повернулась к нему и сказала:

– Мишель, вчера ко мне приходила Полина.

Он не удивился. Он просто кивнул, как будто знал об этом.

– Я знаю, – сказал он. – Она мне звонила. Сказала, что была у тебя. Я не хотел, чтобы она это делала, но она не слушает меня.

– Она сказала, что вы были в отношениях, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. – Что вы расстались, но это ненадолго. Что она всё ещё тебя любит.

Мишель вздохнул.

– Я не хочу тебе врать, Alexandrine. Да, мы были вместе. Несколько лет. Это было до тебя. Мы расстались, потому что я понял: она – не та, с кем я хочу быть. Она не может этого принять, но это факт. То, что она говорит «ненадолго» – это её фантазия. У нас с ней больше ничего не будет. Я люблю тебя, и только тебя. Ты должна мне верить.

– Я верю тебе, – сказала я. – Но она выглядела очень уверенно. И она сказала: «Михаил не так прост, как кажется». Что это значит?

– Это значит, что она злится и хочет тебя напугать, – сказал он. – Не слушай её. Она просто не может смириться с тем, что я ушёл.

Я кивнула. Мне стало легче, но внутри всё равно остался какой-то странный осадок. Я не могла объяснить его, но он был. Возможно, я просто устала. Возможно, это было просто напряжение.

– И всё-таки, – сказала я, стараясь улыбнуться, – она производит сильное впечатление.

– Да, – сказал он. – Это она умеет.

Дорога до клиники заняла около часа, она находилась за городом, в тихом месте среди сосен. Мы прошли через пост охраны, поднялись на лифте и оказались в длинном коридоре с бледно-зелёными стенами. Пахло лекарствами и чем-то ещё – может быть, сосновой хвоей. Мишель держал меня за руку и молчал. Я чувствовала, как дрожат его пальцы. Палата номер сорок два. Он открыл дверь и пропустил меня вперёд. На кровати у окна сидел мужчина. Он повернулся, и я чуть не ахнула. Это был Мишель. Точнее, его точная копия. Те же тёмные волосы, тот же разрез глаз, те же черты лица. Только этот человек был бледнее, худее, и в его глазах была глубокая, застарелая печаль. Он был тенью того, кем, должно быть, был когда-то. Но в его улыбке было что-то, чего я не видела у Мишеля – мягкость, которая делала его уязвимым.

– Коля, – сказал Мишель, делая шаг вперёд. – Это Alexandrine. Я тебе о ней рассказывал.

Николай посмотрел на меня, и его лицо осветилось слабой, но тёплой улыбкой.

– Alexandrine, – повторил он, словно пробуя имя на вкус. – Французское имя. Миша любит всё французское. Вы, наверное, уже заметили.

– Заметила, – сказала я, чувствуя, как ком подступает к горлу. – Он меня так назвал в самолёте. С тех пор и повелось.

– Он мне рассказывал, – сказал Николай. – Про самолёт, про Bollinger, про то, как вы спорили о поцелуях. Он рассказывал мне всё. Я рад с вами познакомиться.

Я села на стул рядом с его кроватью, и мы начали разговаривать. Николай оказался удивительно мягким, ироничным человеком. Он шутил, расспрашивал меня о работе, о Риме, о том, как Мишель готовит свою фирменную утку. Он даже пошутил насчёт того, что его брат всегда был слишком серьёзным, но с появлением в его жизни меня он стал другим – более живым, более весёлым.

Я улыбалась, но внутри меня росло напряжение. Мне казалось, что я вижу перед собой не просто больного человека, а человека, который много знает, но не может сказать. А потом он вдруг посмотрел на меня с той же тёплой, но какой-то отстранённой улыбкой и сказал: – Знаете, Alexandrine, я очень рад, что вы появились в его жизни. Он стал другим. Более... живым. Я уже год здесь, и всё это время он жил только местью. А теперь у него появились вы. И я надеюсь, что он перестанет.

– Местью? – переспросила я, и моё сердце пропустило удар. – О чём вы? Мишель напрягся. Я видела, как его плечи закаменели, как он сжал кулаки, его челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки.

Он сделал шаг к брату, будто хотел остановить его, а Николай смотрел на меня с той же мягкой улыбкой.

– Я не должен был этого говорить, – сказал он. – Это его история. Пусть он сам вам расскажет. Когда будет готов.

Я посмотрела на Мишеля. Он отвернулся к окну и теперь стоял к нам спиной, и смотрел куда-то вдаль, туда, где сквозь ветки сосен пробивался серый дневной свет. Я видела, как его плечи всё ещё были напряжены, как он сжимал пальцы.

– Мишель, – сказала я, и мой голос был тише, чем я хотела. – О чём говорит Николай?

Мишель молчал. Несколько секунд он стоял неподвижно. Потом повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, но я видела в его глазах то, что он пытался скрыть: страх. Не передо мной, а перед тем, что я могу узнать.

– Не сейчас, – сказал он тихо. – Пожалуйста. Не здесь. Я расскажу тебе. Обещаю. Но не сегодня.

Я хотела возразить. Я хотела сказать, что имею право знать. Но я посмотрела на его лицо, на его глаза, и поняла: сейчас он не скажет. Он не готов.

Мы попрощались с Николаем, и Мишель обнял брата так крепко, будто боялся, что больше никогда его не увидит. Я видела, как его сильные руки сжимали плечи брата. Я видела, как он шепнул ему что-то на ухо – что-то, чего я не услышала, – и как Николай кивнул в ответ.

В машине мы ехали молча. Я смотрела на него и пыталась сложить картинку. Полина сказала: «Михаил не так прост, как кажется». Брат сказал: «Он жил местью». Что это значит? Я ничего не понимала. Я смотрела на его профиль, на его руки, которые держали руль, и чувствовала, как внутри меня разрастается холод. Я должна была спросить. Должна была знать, что имел в виду Николай.

– Мишель, – сказала я, нарушая тишину. – Что имел в виду твой брат, когда говорил о мести? Кому ты хочешь отомстить? И за что?

Он не ответил сразу. Его руки крепче сжали руль, и я увидела, как побелели костяшки на руках.

– Alexandrine, – сказал он наконец, и его голос был тихим и уставшим. – Я не могу тебе этого сказать. Не сейчас.

– Почему? – спросила я, чувствуя, как внутри меня поднимается злость. – Почему ты не можешь мне сказать? Я же тебе доверяю. Я отдала тебе всё. Я собираюсь разрушить свою жизнь ради тебя. Ты не можешь сказать мне правду?

Он повернулся ко мне на мгновение, и я увидела в его глазах боль, которую он пытался скрыть.

– Потому что если я тебе скажу, ты можешь меня возненавидеть, – сказал он. – А я не готов тебя потерять. Не сейчас.

Я замолчала. Его слова ударили меня сильнее, чем я ожидала. Я хотела продолжать, хотела кричать, требовать, но я увидела, как он смотрит на меня, и поняла: он прав. Он не готова. И я не готова потерять его. Пусть это лучше остается тайной. Я не хочу знать того, что может нас разлучить.

– Тогда скажи мне одно, – сказала я, нет отводя от него глаз. – Ты любишь меня?

Он не колебался ни секунды.

– Больше всего на свете, – сказал он. – И я сделаю всё, чтобы тебя не потерять. Чего бы мне это ни стоило.

Я смотрела на него и чувствовала, как его слова согревают меня.

Суббота

Я проснулась в субботу утром, и первым, что я почувствовала, была пустота. Андрей спал рядом, мирно, спокойно, а я лежала и смотрела в потолок, и внутри у меня всё сжималось. Я задыхалась. Мне не хватало воздуха. Мне не хватало его. Мишеля. Я не могла без него дышать. Я смотрела на мужа, и чувствовала себя предательницей. Но я не могла остановиться. Я не хотела останавливаться.

– Андрей, – сказала я, когда он открыл глаза. – Мне нужно съездить в офис. Срочная встреча с клиентом. Я забыла сказать вчера. Прости.

Он кивнул, даже не спросив, что за клиент и во сколько я вернусь. Он зевнул, потянулся и сказал: «Возьми зонт, на улице дождь». Я чуть не рассмеялась. Он волновался, что я промокну, а я собиралась изменить ему с другим мужчиной. Я встала, оделась и через час была у двери Мишеля.

Он открыл, в домашних штанах, с влажными после душа волосами. Увидел меня и улыбнулся.

– Alexandrine. Ты не предупредила.

– Я не могла больше ждать, – сказала я, входя. – Я задыхаюсь без тебя.

Он обнял меня и повёл в спальню. Мы разделись и легли. Он начал целовать меня – медленно, нежно, – и его руки уже сжимали моё тело, гладили грудь, спускались ниже. Я таяла. Я хотела его. Всегда.

– Alexandrine, – прошептал он, глядя мне в глаза. – Как хорошо, что ты пришла.

– Мишель, как хорошо, что ты есть, – ответила я.

Он улыбнулся и поцеловал меня. Он возбуждал меня долго, терпеливо, не торопясь. Его язык ласкал мою грудь, его пальцы возбуждали мой клитор, раздвигали мои губки и входили в меня, он целовал мой живот. Я текла, стонала, подавалась ему навстречу. А когда я уже была на грани, он развернул меня и поставил на колени. Я оперлась руками о спинку кровати и замерла. Я чувствовала его позади – его дыхание, его руки. Он вошёл во влагалище членом – медленно, глубоко, – и я застонала. А потом я почувствовала его палец, скользящий между ягодиц.

– Расслабься, – прошептал он. – Дыши. Я рядом. Ты в безопасности. Тебе будет приятно.

Я задышала, стараясь расслабиться, сначала он просто надавил на вход, а через несколько секунд его палец был внутри. Он начал двигаться – и это было странное, новое, невероятно полное ощущение. Я была заполнена целиком. Я никогда такого не чувствовала. Я застонала, вцепилась в спинку кровати и начала кончать – мощно, сильно, с криком, который, кажется, слышали все соседи. Я содрогалась, сжимая его внутри, и он кончил следом, прижимая меня к себе. Когда всё кончилось, я застонала. Мишель засмеялся над моей реакцией и мы рухнули на кровать, мокрые, обессиленные.

– Ты как? – спросил он, улыбаясь.

– Это было что-то необыкновенное, что-то… – я не могла подобрать слов. – Я не знала, что так можно. Я не знала, что мне может быть так хорошо.

– Теперь знаешь, – сказал он. – Ты можешь получать это когда захочешь.

Я лежала в его объятиях, чувствуя, как моё тело всё ещё дрожит, и понимала: я пропала. Я гладила его по груди, чувствуя, как его дыхание становится ровнее. А потом он сказал:

– Ты голодна? Давай я приготовлю завтрак.

Мы пошли на кухню. Он надел фартук – только фартук, больше ничего, – и я засмеялась.

– Ты похож на официанта из очень странного ресторана, – сказала я.

– Это мой коронный образ, – ответил он, разбивая яйца в сковороду. – Alexandrine, ты когда-нибудь пробовала омлет с трюфельным маслом?

– Нет. Но звучит пугающе.

– Звучит божественно, – поправил он. – Садись и смотри. Я покажу тебе, как готовит профессионал.

Я села за барную стойку, всё ещё голая, и смотрела, как он колдует над плитой. Он двигался легко и уверенно, как человек, который знает, что делает. Я видела его мускулистую спину, его сильные руки, его ягодицы, которые не прикрывал фартук. Это было самое эротичное и самое домашнее зрелище в моей жизни одновременно.

– Знаешь, – сказал он, не оборачиваясь, – я мог бы готовить для тебя каждый день. Завтрак, обед, ужин. Всё, что захочешь.

– Ты меня закормишь, – сказала я.

– Я тебя люблю, – ответил он. – Это разные вещи.

Он поставил передо мной тарелку с омлетом – воздушным, золотистым, пахнущим чем-то невероятным, – и сел напротив. Мы завтракали, пили кофе, смеялись. Он рассказывал о своём новом меню, о том, как хочет переделать винный погреб, о том, что мечтает когда-нибудь открыть ресторан в Париже. Я слушала и думала: вот она, настоящая жизнь. Не та, которую я изображаю дома. А эта – с ним, с его фартуком, с его омлетом, с его мечтами о Париже. Я смотрела на него и думала: если бы я могла остаться здесь навсегда, я бы не ушла. Я бы отдала всё – квартиру, машину, даже свою работу – лишь бы каждое утро просыпаться с ним.

– Alexandrine, – сказал он вдруг, отставляя чашку. – Я хочу, чтобы ты кое-что знала. Я никогда не был так счастлив, как сейчас. С тобой. И я хочу, чтобы так было всегда.

– Я тоже, – сказала я. – Я тоже этого хочу.

Он поднялся, снял фартук, бросил его на стул и, всё ещё обнажённый, подошёл к окну. За стеклом шуршал дождь, мелкий, монотонный, типично московский. Мишель постоял пару секунд, глядя на серое небо, а потом обернулся ко мне.

– Знаешь, что я люблю делать в такую погоду? – спросил он.

– Что?

– Слушать музыку. Настоящую. На виниле. Пойдём.

Он протянул руку, и я вложила пальцы в его тёплую ладонь. Мы прошли в гостиную, где у панорамного окна стоял старый проигрыватель – тяжёлый, деревянный, явно дорогой. Рядом на низком стеллаже лежала стопка пластинок в потёртых конвертах. Я заметила, что большинство подписаны от руки – неровным почерком, по-французски.

– Это моя коллекция, – сказал он, перебирая конверты. – Я собирал их пятнадцать лет. Кое-что привозил из Парижа, кое-что находил на блошиных рынках. Вот, например, Шарль Азнавур. А вот Эдит Пиаф. Это оригинальные издания, им больше полувека. Я когда слушаю их, чувствую запах того самого Парижа. Не туристического, с Эйфелевой башней и круассанами за десять евро. А настоящего. Того, который пахнет дождём на Монмартре и свежей типографской краской.

Он достал одну пластинку и бережно поставил её на проигрыватель. Комнату наполнил голос Эдит Пиаф – надрывный, горьковатый, невероятно живой. Я не понимала слов, но чувствовала каждую ноту.

– Мои родители обожали Францию, – сказал он, возвращаясь ко мне и обнимая сзади. – Отец был дипломатом, мы часто переезжали. Когда мне было десять, мы полгода жили в Ницце. Я ходил во французскую школу, ел круассаны на завтрак и говорил с соседскими мальчишками на смеси русского и французского. Это было лучшее время.

– Ты скучаешь по тому времени? – спросила я, прижимаясь к его груди.

– Скучаю по родителям. Они умерли пять лет назад, друг за другом. Отец от сердца, мама просто не смогла без него. И знаешь... Когда их не стало, ресторан стал для меня не просто бизнесом. Это мой способ сохранить связь с ними. Каждое блюдо в меню – это память о каком-то моменте. Луковый суп – как у мамы, она варила его в Ницце, когда мы все были счастливы. «Тарт татен» – яблочный пирог – папа заказывал его в каждом ресторане и говорил: «Когда-нибудь мой сын откроет своё место и будет делать лучший тарт татен в Москве».

Он замолчал. Я обернулась и увидела его глаза – они были влажными. Мишель, мой уверенный, страстный, ироничный Мишель, стоял голый у окна, слушал Пиаф и плакал. Я обняла его и крепко прижала к себе. Так мы и стояли – две голые души под звуки французского аккордеона.

– Прости, – прошептал он, вытирая глаза. – Я не планировал это показывать.

– Не извиняйся. Спасибо, что показал.

Он поцеловал меня в лоб и повёл обратно на кухню.

– Ладно, – он тряхнул головой, возвращаясь к своему обычному тону. – Я, кажется, слишком размяк. Нужно срочно что-то делать. Например, съесть что-то вредное.

– Мы же только что завтракали.

– Во-первых, это было час назад. Во-вторых, омлет – это не еда, это прелюдия к еде. А в-третьих... Когда ты в последний раз ела то, что тебе хочется, а не то, что можно по диете?

Я задумалась. Дома я следила за фигурой. Андрей говорил: «Ты должна выглядеть безупречно». А Мишель говорил: «Ты должна быть счастливой».

– Давно. Очень давно.

– Тогда сиди и смотри.

Он достал из холодильника сливки, шоколад, ягоды. Снова надел фартук – на этот раз уже для защиты, а не для соблазнения. Я сидела за барной стойкой и смотрела, как он колдует. Это было завораживающе. Он двигался как художник: точные, выверенные движения, ни одного лишнего жеста. Через десять минут передо мной стояла тарелка с горячим шоколадным фондю – густым, ароматным, – и вазочка со свежей клубникой.

– Это катастрофа, – сказала я, макая ягоду в шоколад. – Ты испортишь мою фигуру.

– Твоя фигура прекрасна, – ответил он, садясь рядом и забирая клубнику из моих пальцев. – Но ты прекрасна не из-за фигуры. Ты прекрасна, потому что ты – это ты. Alexandrine, Саша.

– Саша? – я поперхнулась.

– А что? Нельзя?

Я помотала головой. Дома меня так не называют. Дома я была либо «Сашуль», а на работе «Александра», строгая и собранная.

– Знаешь, о чём я мечтала в детстве? – сказала я, неожиданно для самой себя. – Я хотела быть смотрителем маяка. Жила бы себе на берегу океана, зажигала огонь для кораблей и ни от кого не зависела.

– Серьёзно? – он улыбнулся, но не снисходительно, а тепло. – Это чертовски красивая мечта. А я в детстве хотел быть шеф-поваром. Меня дразнили в школе: «Повар – это бабская профессия». А отец сказал: «Сынок, настоящий мужчина занимается тем, что любит, и делает это лучше всех». Я запомнил.

– Твой отец был мудрым человеком.

– Он был лучшим. Они с мамой были лучшими.

Мы доели клубнику, вылизали тарелку до последней капли и переместились на диван. Дождь за окном усилился. Мишель укрыл нас пледом – одним на двоих, – и мы просто лежали, обнявшись, глядя, как вода стекает по стеклу.

– Я хочу тебе кое-что показать, – сказал он вдруг. – Но это не здесь. Это нужно смотреть вдвоём. В другой стране.

– Что именно?

– Лавандовые поля в Провансе. И закат над Сеной. И маленькую пекарню в Марэ, где пекут лучший круассан в моей жизни. Я хочу показать тебе свой Париж. Не тот, что на открытках. Тот, который знаю я.

– Когда-нибудь, – сказала я, и голос дрогнул.

– Когда-нибудь, – повторил он. – Обязательно.

Мы замолчали. Тишина была уютной, как этот плед, как этот дождь. Я лежала головой на его плече и слушала его дыхание. Никакой музыки, только дождь и стук сердца. Это было лучшее, что я слышала за последние годы.

– Знаешь, что для меня самое сексуальное в мужчине? – спросила я.

– Моё фондю?

– Нет. Хотя фондю тоже. Умение молчать, когда слова не нужны. С тобой можно молчать, и это не напрягает.

– Я научился этому во Франции, – сказал он. – Французы болтают без умолку, но когда им хорошо, они замолкают. И просто наслаждаются моментом. Я рад, что с тобой мне тоже хорошо молчать.

Я подняла голову и поцеловала его – медленно, без страсти, но с огромной нежностью. Я хотела, чтобы этот день не кончался. Чтобы дождь шёл вечно. Чтобы реальный мир исчез и оставил нас здесь – в этой квартире, под этим пледом.

– Спасибо тебе, – прошептала я.

– За что?

– За то, что ты есть. За то, что показал мне Париж. За то, что назвал меня Alexandrine. За всё.

Он обнял меня крепче, и я закрыла глаза. До возвращения домой оставалось ещё несколько часов. У нас было время. Это самое ценное, что у нас было.