Текст книги "За него ответит она (СИ)"

Автор книги: Таша Эвер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Таша Эвер
За него ответит она

Москва – Ницца

Раннее утро. Дома было еще тихо. Наша десятилетняя дочь спала в соседней комнате – мы слышали это через полуоткрытую дверь. Мы с мужем проснулись почти одновременно. Без будильника, просто потому, что за много лет привыкли просыпаться рядом.

Он повернулся ко мне. Я ещё сонная, мои волосы были разбросаны по подушке. Он положил ладонь на мой живот. Я улыбнулась, не открывая глаз.

– Тихо, – прошептала я. – Разбудим Машу.

Но он уже целовал меня в плечо, в шею. Я повернулась и прижалась к нему. Андрей старался не шуметь. Он повернул меня к себе спиной, притянул ближе и вошёл в меня – осторожно, глубоко. Я кусала губу, чтобы не застонать.

Мы занимались любовью под этот запретный, сладкий шёпот: «только тише… … не разбудить бы…» Он обнимал меня за плечи, прижимался лбом к моему затылку. Мы дышали в одном ритме.

Когда всё закончилось, мы лежали, переплетённые, и тихо смеялись, потому что снова сделали это, пока ребёнок спит.

А потом из соседней комнаты раздалось:

– Ма-ам! Па-ап! Я не проспала? Мама ещё не уехала?

Я застонала, развернулась и уткнулась носом в плечо мужа, а он засмеялся уже в голос:

– Ну вот. Кто-то проснулся. Нет, не уехала, Маш, – крикнул ей Андрей.

– Но я уже встаю, – громко сказала я. – Самолёт меня ждать не будет.

Я поцеловала мужа в губы и встала.

Через несколько часов я вошла в самолёт и заняла своё место у прохода. Бросила сумку на соседнее кресло и уже собиралась достать наушники, когда в проходе появился мужчина – высокий, в светлой рубашке с закатанными рукавами, с дорожной сумкой через плечо и с таким видом, будто он только что сошёл с обложки журнала «Кто летает бизнес-классом». Он мельком глянул в посадочный талон, потом на кресло у окна, потом на меня, и я, опомнившись, убрала сумку.

– Прошу прощения, – сказал он, улыбаясь. – Кажется, это моё место. Если вы не против соседа, который всю дорогу будет спать.

– Спать? – переспросила я, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх. – В бизнес-классе? С таким меню? Вы шутите.

– А вы, я смотрю, знаток бизнес-класса?

– Нет, – честно призналась я. – Просто читала меню, пока ждала взлёта. Там шампанское.

Он засмеялся и сел в своё кресло у окна. Когда он убирал дорожную сумку под сиденье, его рука на мгновение коснулась моей руки, лежавшей на подлокотнике. Совсем лёгкое, случайное прикосновение – всего доля секунды. Но почему-то я его заметила. Тёплые пальцы скользнули по моей коже и тут же исчезли, а я задержала дыхание, будто произошло что-то большее, чем обычная случайность.

– Простите, – сказал он.

– Ничего, – ответила я

Самолёт уже набирал высоту. Я снова открыла меню, пробежала глазами по винной карте и поняла, что теряюсь. Bollinger, Ruinart, Laurent-Perrier, Moёt – все эти названия звучали для меня одинаково красиво и одинаково загадочно. Я нахмурилась, пытаясь понять, чем одно отличается от другого, и вдруг поймала на себе его взгляд.

– Проблемы с выбором? – спросил он, и в его голосе не было насмешки, только искреннее любопытство. – Честно говоря, да, – призналась я, захлопывая меню. – Какие-то незнакомые названия.

– О, – он оживился и чуть развернулся в кресле, чтобы лучше меня видеть. – Вы обратились по адресу. Я могу помочь. Это моя профессия, между прочим.

– Профессия? – я приподняла бровь. – Вы сомелье?

– Не совсем. Но в винах и шампанском я разбираюсь. Это часть моей работы. И моей страсти.

– Тогда спасайте, – я снова открыла меню. – Что вы мне посоветуете? Только без лекции на полчаса. Что-то одно, самое лучшее.

– Самое лучшее из того, что здесь есть, – он пробежал глазами по винной карте, – это Bollinger. Специальное кюве. Хотите, я для вас закажу? Думаю, вы будете приятно удивлены выбором.

– А почему именно Bollinger? – спросила я. – Чем он отличается от остальных?

– О, – он улыбнулся, и я увидела, как у него загорелись глаза – так бывает у людей, которые начинают говорить о том, что действительно любят. – Bollinger – это дом с историей. Он поставляет вино британскому королевскому двору с 1884 года. Королева Виктория лично дала им королевский ордер. А позже, уже в двадцатом веке, Bollinger стал любимым шампанским Джеймса Бонда. В фильмах он пил его в четырнадцати сериях из двадцати пяти. Согласитесь, если уж пить шампанское в бизнес-классе, то то же самое, что и британские монархи и самый известный шпион в мире.

– После такой презентации я просто обязана его попробовать, – сказала я. – Заказывайте. Я доверяю вашему вкусу, раз уж вы эксперт по Бонду.

Он подозвал стюардессу и заказал два бокала Bollinger, а когда она принесла их и шампанское заискрилось в свете ламп, он поднял свой бокал и сказал:

– Предлагаю выпить за знакомство. Меня зовут Михаил.

– Саша, – ответила я, поднимая свой.

– То есть Александра.

– Александра, – подтвердила я. – Но меня так никто не называет. Только когда я была маленькая и плохо себя вела.

– Значит, я буду называть вас Alexandrine, – сказал он с лёгким французским прононсом.

Я чуть не поперхнулась шампанским.

– Alexandrine? Это что, французский вариант?

– Именно. А вы можете называть меня Мишель. Для симметрии. Мы же летим во Францию. Какой смысл лететь во Францию и не иметь французских имён? Это всё равно что приехать в Италию и не съесть пасту.

– Логика железная, – согласилась я. – Ладно, Мишель. За знакомство. И за Джеймса Бонда.

Мы чокнулись, и я сделала глоток. Шампанское действительно было другим – менее резким, более глубоким, с каким-то тёплым послевкусием, которое оставалось на языке дольше обычного. Я посмотрела на него с удивлением.

– Шампанское просто бархатное, – сказала я.

– Я же говорил, – он улыбнулся. – Вам просто нужно было встретить правильного мужчину, который знает, что заказать.

Мы познакомились, выпили по первому бокалу шампанского и заказали ещё по одному. Стюардесса опять принесла нам два бокала, и мы снова чокнулись, и с этого момента разговор потёк сам собой – лёгкий, ни к чему не обязывающий, как это бывает с незнакомцами в самолётах, которым никогда больше не встретиться.

– Знаете, Alexandrine, – сказал он, делая глоток и задерживая шампанское во рту, как это делают профессиональные дегустаторы, – Bollinger – это, конечно, прекрасно. Но если бы я выбирал шампанское для этого рейса, я бы взял что-то более... солнечное. Например, Ruinart Blanc de Blancs. Оно легче, фруктовее. Идеально для полёта на юг.

– Вы говорите о шампанском, как другие мужчины говорят о женщинах, – заметила я.

– А что, – он усмехнулся. – Шампанское и есть женщина. У него есть характер, настроение, послевкусие. Его нужно знать, чтобы понять. Его нельзя пить залпом. С ним нужно обращаться нежно.

– И много у вас было... шампанского?

– Достаточно, – сказал он. – Но идеальное я пока не нашёл.

– Может, плохо искали?

– Может, – согласился он. – А вы? Alexandrine, что вы пьёте? Кроме шампанского в бизнес-классе с незнакомцами?

– Я больше по посуде, – сказала я. – Знаете, бывает, смотришь на бокал и думаешь: из этого бокала даже вода будет вкуснее. А бывает наоборот. Всё дело в форме, в том, как свет преломляется, как губы касаются края. Я в этом немного разбираюсь.

– Посуда? – он приподнял бровь. – Вы что, гончар?

– Не совсем, – засмеялась я.

– Кстати, я могу не только о шампанском. Хотите, расскажу вам об ужине, который нам сейчас принесут? Я уже посмотрел меню. Это будет филе дорадо с соусом из белого вина и эстрагона. И к нему – ризотто с лимонной цедрой. Соус бешамель там, конечно, не предусмотрен, но если бы я готовил это блюдо, я бы добавил каплю бешамеля. Для сливочности.

– Вы что, шеф-повар? – я изобразила восхищение.

– Не совсем, – опять уклончиво ответил он.

Я с большим интересом посмотрела на своего нового собеседника.

– А ещё, – сказал он, – я могу рассказать вам о сырах. Или о вине. Или о том, почему мусс из манго, который нам подадут на десерт, идеально сочетается с этим шампанским. У меня лекция на двенадцать часов. Вы готовы?

– Готова, – сказала я. – Но только если вы позволите мне встречную лекцию о том, почему тарелка, на которой подадут ваше филе дорадо, могла бы быть более удачной, если бы была не белой, а цвета слоновой кости. Белый цвет убивает тёплые оттенки еды. А слоновая кость – подчёркивает. Это наука.

– Договорились, – сказал он. – Лекция за лекцию. Но сначала – шампанское. Потому что без шампанского лекции не работают.

И мы выпили ещё по бокалу, и он начал рассказывать мне о сырах – о том, что камамбер нужно есть только комнатной температуры, иначе он теряет вкус, а пармезан должен быть выдержан не менее двадцати четырёх месяцев, иначе это не пармезан, а подделка, – и я слушала его, открыв рот, и думала о том, что никогда в жизни не встречала мужчину, который с такой страстью рассказывал бы о еде. Это было странно, смешно и невероятно сексуально. А потом я рассказала ему о тарелках. О том, что диаметр тарелки влияет на восприятие порции: если тарелка слишком большая, еда кажется маленькой и несытной, а если слишком маленькая – наоборот. И о том, что цвет тарелки может изменить вкус блюда – это научный факт. И мы спорили о том, какой цвет идеален для десерта, и он сказал, что белый, а я сказала, что пастельно-розовый, и мы чуть не поссорились, но потом он признал, что я права, и мы выпили за это.

Где-то над Ереваном, когда мы уже пересели на стыковочный рейс и снова оказались в бизнес-классе, стюардесса принесла нам ещё шампанского, и он вдруг спросил:

– Alexandrine, а вы помните свой первый поцелуй?

Я чуть не поперхнулась.

– Что, простите?

– Первый поцелуй. Во сколько лет? Как это было? Это же важная информация. Я собираю досье.

– Досье? На меня? – я засмеялась. – Ну, допустим, в четырнадцать. На школьной дискотеке. С мальчиком, который ужасно пах одеколоном и наступил мне на ногу. А вы, Мишель?

– В пятнадцать, – сказал он. – В пионерском лагере. С девочкой, которая мне ужасно нравилась, но которая на следующий день сказала, что я целуюсь «как мокрая рыба». Я потом год комплексовал.

– Как мокрая рыба? – я расхохоталась. – Это же ужасно! Бедный Мишель! И что, с тех пор вы научились?

– Не знаю, – сказал он, глядя на меня. – Мне никто не жаловался. Но, может, они просто были вежливые. Или боялись меня расстроить.

– Или вы действительно научились, – предположила я.

– А вы? – спросил он. – Вы хорошо целуетесь?

– Я? – я сделала глоток шампанского, чувствуя, как тепло разливается по телу. – Думаю, да. Но объективных данных у меня нет.

– Объективные данные можно получить только экспериментальным путём, – заметил он. – Это наука.

– И что вы предлагаете? Провести эксперимент?

– А что, – он развёл руками. – Мы оба выпили достаточное количество шампанского для чистоты эксперимента. У нас есть гипотеза. Точнее, две. Моя: мужчины целуются лучше. Ваша, я полагаю, противоположная.

– Абсолютно противоположная! – подтвердила я. – Женщины целуются гораздо лучше. У нас больше чувственности, нежности, тактильного понимания. Мы не торопимся. Мы чувствуем партнёра.

– А мужчины, по-вашему, не чувствуют? – он приподнял бровь.

– Мужчины слишком сосредоточены на результате, – заявила я. – Им нужно довести дело до конца. А женщина наслаждается процессом.

– Это самое нелепое обобщение, которое я когда-либо слышал, – сказал он. – И я готов доказать вам, что вы неправы. Прямо сейчас.

– Прямо сейчас? – я обвела глазами салон. – Здесь? В бизнес-классе? На высоте десять тысяч метров?

– А что, боитесь? – он улыбнулся. – Боитесь, что я окажусь прав и ваша женская гордость пострадает?

– Я ничего не боюсь, – сказала я. – Особенно когда речь идёт о защите женской чести. Идите сюда, Мишель.

Он наклонился ко мне через подлокотник, и я подалась навстречу, и мы поцеловались – сначала осторожно, почти невесомо, как будто пробуя друг друга на вкус, а потом глубже, с языком, и его рука легла на мою щёку, а моя – на его плечо, и я забыла, что мы в самолёте, что вокруг люди, что у меня есть муж и дочь и обратный билет в Москву. Мы целовались так, будто это был наш первый и последний поцелуй одновременно, и когда мы наконец оторвались друг от друга, мы оба тяжело дышали, а я чувствовала, как мои щёки горят.

– Ну что, – прошептала я, всё ещё не открывая глаз. – Кто победил?

– Ничья, – сказал он. – Боевая ничья. Требуется переигровка. Во Франции. На земле. Где больше пространства для манёвра.

– Договорились, – сказала я, и мы засмеялись, как два заговорщика, которые только что придумали что-то совершенно безумное.

Ницца

Самолёт коснулся земли мягко, почти незаметно, но я всё равно вздрогнула – то ли от того, что шасси наконец встретились с бетонной полосой, то ли от того, что его рука всё ещё лежала на моём бедре, и я не хотела, чтобы он её убирал. Мы просидели так все последние полчаса полёта – молча, не шевелясь, боясь разрушить то, что возникло между нами где-то над Лионским заливом и окрепло над Альпами. Когда самолёт остановился и пассажиры начали подниматься с кресел, Мишель повернулся ко мне и сказал:

– Alexandrine, кажется, мы прилетели. Вы всё ещё со мной?

– Кажется, да, – ответила я, и мой голос прозвучал немного хрипло после долгого молчания. – Только я, кажется, не очень твёрдо стою на ногах. Это всё Bollinger.

– Это всё шампанское и девять часов в воздухе, – сказал он, поднимаясь и подавая мне руку. – Давайте, я помогу. Вам нужно пройти таможню, получить багаж и добраться до отеля. И я вас не отпущу, пока вы не окажетесь в безопасности.

– Рыцарь, – пробормотала я, опираясь на его локоть и чувствуя, как пол слегка покачивается под ногами.

– Мишель, – поправил он. – Во Франции я Мишель. А рыцари здесь называются шевалье. И я, кажется, один из них.

Мы прошли таможню – он по-прежнему держал меня под руку, и я была благодарна ему за это, потому что самостоятельно я бы, наверное, заблудилась в лабиринте коридоров или просто сползла по стеночке. Михаил был с дорожной сумкой, которая у него была с собой, поэтому мы забрали только мой багаж и наконец вышли из аэропорта в тёплую южную ночь. Воздух пах морем, бензином и какими-то незнакомыми цветами, и я на мгновение забыла, где я и зачем я здесь.

– Ну что, Alexandrine, – сказал он, останавливаясь на краю тротуара и поворачиваясь ко мне. – Вот мы и во Франции. Что будем делать?

– Не знаю, – честно сказала я. – Наверное, нам надо попрощаться. У вас свои дела, у меня свои. Мы ведь оба по работе. Помните? Вы – сомелье-шеф-повар-загадка, я – гончар-загадка.

– Это правда, – сказал он. – Но почему-то мне кажется, что мы знаем друг о друге всё, что нужно. А остальное – детали.

Мы стояли на тротуаре и смотрели друг на друга, и никто не хотел уходить первым. Где-то позади нас шумели такси, пассажиры катили чемоданы, кто-то обнимался, кто-то прощался, а мы просто стояли и не двигались.

– Alexandrine, – сказал он наконец. – Я не хочу с вами прощаться.

– Я тоже этого не хочу, Мишель.

– Тогда давайте не будем. Я сейчас скажу что-то, что может прозвучать слишком прямо, но мы оба уже достаточно взрослые и пьяные для этого.

– Говорите, – сказала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– Я сейчас снова докажу вам, что мужчины целуются лучше, – он шагнул ко мне.

– Это мы уже проходили, – я улыбнулась. – Была боевая ничья.

– Тогда, может, хватит этих споров? – он взял моё лицо в ладони и посмотрел мне прямо в глаза. – Может, просто признаем, что мы оба хороши, и продолжим?

– И что вы предлагаете?

– Я предлагаю поцеловаться по-настоящему, – сказал он. – Без гипотез, без экспериментов, без подсчёта очков. Просто потому что мы этого хотим. Просто потому что мы во Франции. Просто потому что я этого хочу.

– И кто, по-вашему, выиграет в этот раз? – прошептала я.

– Никто, – сказал он. – Или оба. Какая разница?

И он поцеловал меня. На этот раз это был не спор и не эксперимент – это был настоящий поцелуй, глубокий, долгий, с языком, и я отвечала ему с той же страстью, забывая обо всём на свете. Мы стояли на краю тротуара у аэропорта Ниццы и целовались, как подростки, которые только что сбежали от родителей, и это было так неправильно и так прекрасно одновременно, что у меня кружилась голова.

– Alexandrine, – прошептал он, отрываясь от моих губ. – Кого мы обманываем? Мы же оба знаем, чего хотим. Я сниму номер в ближайшем отеле. Ты поедешь со мной. А завтра мы решим, что делать дальше. Согласна?

– Согласна, – выдохнула я.

Он выставил руку, и такси остановилось у тротуара через три секунды, будто только нас и ждало. Он открыл дверь, помог мне сесть, закинул наши сумки в багажник и сел рядом.

– В ближайший приличный отель, – сказал он водителю по-французски. – Желательно с видом на море.

Водитель понимающе улыбнулся и тронулся с места. Я сидела рядом с Мишелем, чувствуя его руку на своей – он просто держал её, не сжимая. Мы молчали. Водитель слушал французское радио, за окном мелькали огни Ниццы. Мишель повернулся ко мне. Я повернулась к нему. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Потом он потянул меня за руку к себе, обнял и прижался губами к моим так, будто ждал этого весь полёт. Я ответила. Я не думала, не решала – я просто открыла рот и впустила его. Его язык скользнул внутрь, и я почувствовала, как его рука сжала мою талию, притягивая ближе. Я запустила пальцы в его волосы и прижалась к нему. Его дыхание смешивалось с моим. Мы целовались жадно, глубоко, теряя счёт времени. Я слышала, как он дышит, как его рука скользит по моей спине, сжимает ткань платья.

– Мишель, – прошептала я, отрываясь от его губ на секунду.

– Молчи, – сказал он и снова стал целовать меня.

Его пальцы впились в мои бёдра, и я чувствовала, как он хочет меня. И я хотела его так же сильно. Машина остановилась у отеля. Мы оторвались друг от друга. Михаил расплачивался за такси, а я смотрела на него, чувствуя, как мои губы ещё горят. Он достал наш багаж, взял меня за руку и повёл ко входу. Мы подошли к отелю, и я остановилась на мгновение, чтобы посмотреть на здание – белое, с коваными балконами, увитыми плющом, с тёплым светом, льющимся из окон. Где-то вдалеке слышался шум моря, и я закрыла глаза, чувствуя, как солёный ветер касается моего лица. Я не знала, сколько времени прошло с момента нашего приземления – может, час, может, два, – но я чувствовала, что я уже не та, что была в Москве. Я была другой. Я была здесь. И он был здесь. Он стоял рядом, и я слышала его дыхание, чувствовала его руку на своей талии, и я знала, что эта ночь изменит всё. Отель оказался именно таким, каким должен быть отель на Лазурном берегу: белые стены, окна от пола до потолка, вид на море, которое сейчас было чёрным и бархатным, с дорожкой лунного света, бегущей к горизонту.

Он взял меня за руку, и мы вошли в вестибюль отеля. Свет был тёплым, приглушённым, пахло деревом и морем. Он подошёл к стойке, быстро оформил заседание, и я стояла в стороне, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Когда он вернулся, в руках у него уже была карточка от номера. Он взял меня за руку и повёл к лифту. Мы зашли внутрь, и я нажала на кнопку верхнего этажа. Двери закрылись, и в ту же секунду он притянул меня к себе и поцеловал. Медленно, глубоко, его рука скользнула по моей шее, по плечу, по спине, и я чувствовала, как его пальцы сжимают ткань моего платья. Я ответила. Лифт поднимался, а мы целовались, и я слышала его дыхание, чувствовала, как он прижимает меня к себе, и мне казалось, что эти несколько секунд длятся вечность. Когда двери открылись, он отстранился, взял меня за руку и повёл по коридору. Мы остановились у двери, он приложил карточку, и замок щёлкнул. Мы вошли в номер, и дверь ещё не успела закрыться, а он уже прижал меня к стене и снова поцеловал – властно, требовательно.

– Alexandrine, – шептал он, расстёгивая мою блузку. – Ma chérie. Ты даже не представляешь, как я хочу тебя. С того самого момента, как ты спросила меня про Bollinger.

– Мишель, – отвечала я, путаясь в его рубашке. – Я тоже. Я тоже хочу тебя.

Я расстегнула его рубашку, провела пальцами по его груди, по животу. Он снял с меня блузку, стянул лифчик. Его губы коснулись моей шеи, ключицы, груди. Я запрокинула голову, чувствуя, как его язык касается моего соска, как его рука скользит по моему животу, опускается ниже. Он расстегнул мои джинсы, стянул их вместе с трусами, положил меня на кровать, и я лежала перед ним голая, и он смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной на свете.

– Ma chérie, ты очень красивая, – сказал он.

Затем быстро разделся сам и лёг на меня. Я почувствовала, как его член касается моего входа. Я не хотела ждать.

– Войди в меня, – сказала я.

Он вошёл. Медленно, глубоко, заполняя меня собой. Я выдохнула, обнимая его за шею. Он начал двигаться – сначала медленно, потом быстрее, сильнее. Я чувствовала, как его руки сжимают мои бёдра, как его дыхание становится глубже, как он говорит моё имя. Я кончила первой, содрогаясь под ним. Он кончил следом, прижимая меня к себе. Мы лежали в темноте, переплетённые. Его рука гладила мои волосы.

– Я не хочу, чтобы ты уходила, – сказал он.

– Я не уйду до утра.

И эта ночь была прекрасна.