Текст книги "Ни толку, ни проку, не в лад, невпопад... (СИ)"

Автор книги: Тамара Шатохина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

Глава 12

Жить было страшно. Всегда, с самого младенчества. Когда он оставался один в пустом доме, запертый в деревянной клетке детской кровати, которую отец смастерил специально для того, чтобы младенец никуда не влез… было страшно. Несколько раз в день заглядывала какая-то женщина, кормила его и перестилала испачканные тряпки, вытирая ими малыша… Он терпел ее резкие движения, шлепки и ругань и боялся опять – что она сейчас уйдет и он снова останется один в страшном доме.

Дом скрипел, трещал, шелестел – дышал, казался живым и недобрым. Оставшись один, Адер замирал, сжавшись в уголке и слушал, слушал… будто намеренно подстраиваясь под это дыхание и сам забывая порой дышать. Но вечером страх уходил, прячась до завтра в темных углах – возвращался домой отец и приносил еду, а иногда и вещи. Поев и покормив ребенка, садился рядом и перешивал их на себя или сына – делал из большого маленькое. И рассказывал об этом все до мелочи, говорил с ним… Дженсон Бигли говорил почти все то время, что оставался с сыном в доме и не спал. Потом Адер понял – почему.

Палача сторонились, ему даже еду не продавали, чтобы не говорить о цене, качестве и количестве продуктов – он просто приходил и молча брал, стараясь довольствоваться самым малым. Потому что возьми чуть больше необходимого и тогда к страху перед ним добавилась бы еще и ненависть. А кому это нужно?

Не говорил палач и на службе – у него не было права голоса, только право выполнять приказы. Управляли пытками и задавали преступникам вопросы дознаватели и юристы. Там он был просто безмолвным орудием в чужих руках. Только в одном случае он чувствовал преимущество своего положения и даже что-то похожее на власть над толпой – исполняя приговор.

Стоя на специальном возвышении, он уже находился выше всех собравшихся – знати и бедноты, мужчин и женщин. Смотрел на них сверху и свысока… а дальше вообще наступало время триумфа – когда, грамотно и чисто выполнив свою работу, он обводил взглядом толпу. Совсем короткий момент, буквально миг – он ясно видел на лицах людей и в глазах их адскую смесь из чувств, испытанных только что. Это были и страх, даже ужас… и восхищение его мастерством, и омерзение… Он понимал, что последнее относилось не к нему, а к смерти. Она никогда не бывает красивой, даже если казненный не вопит и не вырывается, а ведет себя достойно перед ее лицом.

Была в переживаниях толпы и радость – люд ликовал будто бы радуясь свершившейся справедливости, а на самом деле тому, что это не они сейчас украшают собой помост, лежа там без головы или мерно покачиваясь в петле.

Дом палача стоял сильно на отшибе от других, ближайшей соседке было далековато ходить к нему и маленький Адер часто и подолгу сидел мокрый и мерз. Болел потом. Тогда его лечил отец, но однажды, после того, как малыш едва не умер, он привел в дом новую жену – дочь местного живодера и велел смотреть за мальчишкой. Так у Адера появилась мачеха – серая тихая женщина. Рыжая на самом деле, но серая… С ней им повезло – это была просто удобная всем тень. Потом она родила отцу дочь, а через пару лет – еще одну. Сильно болела после этого, почернела, осунулась, но жила. Все так же жила, готовя еду и присматривая за детьми.

Семья палача не голодала, ремесло кормило… Когда сын чуть подрос, отец хотел отдать его в обучение к священнику, который набрал небольшую группу детей бедняков, чтобы обучать чтению, счету и письму. Дженсон Бигли ходил туда смотреть… грязные, завшивевшие и голодные дети действительно – хором учили молитвы и учились грамоте.

– Кто вам позволил учить детей, святой отец? – хмуря брови спрашивал мужчина, решив выяснить всю подноготную: – Школы для бедных запрещены – «обучая будущих воров, мы учим их воровать грамотно».

– Это не школа, а просто вечера… мои свободные скучные вечера, – ласково шелестел ему в ответ старик, – я провожу их с пользой для себя, а заодно и для детей. Вдруг кто-то из них, – кивнул отец Адам на малышню, – решит не становиться вором.

– Или палачом, – кивнул отец Адера.

– Приводи сына, – отвернулся к детям священник, – ну, у кого из вас получилось нарисовать палочку ровно? Кому сегодня достанется сладкий сухарик?

На следующий день палач за руку привел сына в обучение, но местное сообщество возмутилось. Детям живодеров, сборщиков мочи, палачей и золотарей – не положено. Не судьба.

Но смириться с такой несправедливостью оказалось сложно, да и мальчишка рос спокойным и разумным, а еще смазливым. Священник посоветовал его отцу своего единомышленника в графстве Кент и, приодев сына, тот отвез его из Гринвича в Барнс – из одного пригорода Лондона в другой. Там Адера никто не знал, он считался родственником отца Адама, и никто не мешал ему постигать азы грамоты. А еще он учился пользоваться своей внешней привлекательностью…

Дамы, неспеша перемещающиеся по центральной площади города в портшезах, стали замечать хорошенького малыша, стоявшего всегда на одном и том же месте и элегантно и трогательно делающего поклон в их сторону. Которые просто отворачивались, которые – милостиво и с улыбкой кивали, а кто-то велел носильщикам остановиться, подзывая и одаривая мальчика чем-то вкусненьким, а то и мелкой монетой. Тот широко улыбался и опять красиво кланялся – молча, не сводя восхищенного взгляда с милостивой дамы. Скоро те уже и сами разыскивали его взглядами среди мрачных лиц прохожих и унылых каменных стен, незаметно стекающих в площадную отмостку. Адер не лицедействовал и не кривил душой – ему и правда нравились нарядные портшезы, разрисованные цветами или отделанные вырезанными из дерева вызолоченными узорами. Нравились и дамы – в красивых нарядах и вкусно пахнущие сладкими духами. Учеба в школе, помощь священнику по дому и такие вот выступления стали занятием для мальчишки на целых два года. А потом отец забрал его, чтобы обучать ремеслу – ровно в десять лет.

– Но я не хотел бы, отец… – попытался Адер отстоять свое будущее. В Барнсе ему нравилось больше, чем на окраине Гринвича. Здесь он жил у соснового леса, где не так сильно воняло и можно было ходить, не вымешивая обувью грязь – дома стояли на песке. Нравилась церковь Святой Марии, живописный пруд и река, а еще – лес. У него появились друзья и священник никогда не наказывал зря... возвращаться к прежней жизни в доме отца мальчику не хотелось.

– И я в свое время не хотел. Но вот у меня есть дом, и есть чем накормить семью. Будешь учиться ремеслу палача, а заодно лекарскому делу – я научу тебя всему, что умею сам. А ты потом позаботишься о сестрах – когда они вырастут, если меня к тому времени не станет. У тебяужебудет ремесло, способное прокормить, а дальше смотри сам… Но вот что я тебе скажу, – пристально смотрел Дженсон в глаза сына, – нам с тобой было трудно без матери, но это должно было научить тебя терпению и благодарности Господу нашему – ты все еще жив. Но главное – ты не вырос рабом, Адер. А знаешь – почему?

– Почему? – присел сын рядом, прильнув к нему. По отцу только он и скучал.

– Потому что не голодал по-настоящему никогда – вот почему. Голод превращает человека в дикого зверя или покорную бессловесную скотину. Рабом человека делает только он, рабом в душе… ты понял, что я сказал?

– Я очень стараюсь, отец.

– Это трудно, если не испытал, но ты вырастешь, посмотришь на мир и людей, там и увидишь – вокруг себя увидишь. А ремесло палача и лекаря накормит всегда, – погладил отец сына по голове, ласково проводя корявой рукой по мягким густым волосам. И тот улыбнулся, покачав головой:

– Я слышал балладу. Там говорилось, что людей делает рабами любовь... правда это?

– Врут. Так говорят те, кто никогда не знал голода, – кивнул Дженсон куда-то вверх, – хотя я не знаю, что оно такое – любовь эта... Да нет! Баллады эти врут, в жизни все не так.

К шестнадцати годам Адер вырос, окреп и стал настоящим мастером своего ремесла. В те дни, когда ему доверяли привести в исполнение приговор, женщины собирались на казнь, как на праздничный пир – с приятным будоражащим предвкушением. Молодой палач был хорош собой просто до невозможности. Стоящие в первых рядах дамы элегантно оседали на руки кавалеров, услышав стук топора или хрипение висельника и привлекая в себе таким образом внимание красивого мальчика. К дому Бигли изредка подъезжали повозки… или корзинки с деликатесными продуктами и благоухающие духами, коряво написанные записки передавались через служанок. Но чаще свидания назначались на словах – даже знатные дамы не всегда владели грамотой. На свиданиях этих Адер тоже молчал – говорить с палачом было дурным тоном, да и звали его не для разговоров.

Любой успех окрыляет, но настоящее удовлетворение Адер получал не от основного занятия, а от приработка – лекарской помощи. Он мечтал о настоящих операциях – тех, что делают военные врачи, а пока что шил резанные и рубленные раны да вынимал занозы. И удивительное дело – воспалений и гнойных осложнений почти не случалось. Может потому, что у отца имелся свой секрет – мазь, способствующая заживлению ран и послеоперационных швов. Рецепт был до изумления прост – на огне долго выпаривалась коровья моча, до густоты молодого меда. Она свежей и еще горячей накладывалась на рану, и ту не покрывали потом повязками.

В шестнадцать лет Адер случайно познакомился и с Томасом Ризли – незнатным юристом, сыном простого геральда – распорядителя на торжествах и рыцарских турнирах при дворе Эдварда Стаффорда, 3-го герцога Бекингема. К тому времени Ризли уже успел окончить лондонскую школу Святого Павла и изучал гражданское право в Кембридже под руководством Стивена Гардинера. Курс он не окончил, но его отношения с Гардинером с этого момента были близкими. Став потом секретарем Генриха VIII, тот сделал его своим клерком.

Он же помог вначале просто приятелю, а потом и близкому приближенному Ризли – палачу и анатому, поступить в Медицинский колледж, бывший одновременно и медицинской школой и академией. Так совпало – как раз тогда с подачи талантливого военного врача Джона Гейла появилось убеждение, что медицинская наука должна начинаться с анатомии. А Бигли при поступлении можно сказать посрамил приемную комиссию, состоявшую из брадобреев-хирургов, показав настолько уверенное знание человеческой анатомии, что заставил согласиться с собой, приведя доказательства своей правоты немедленно – в ближайшей же тюрьме.

Он же потом договорился о поставке необходимого материала для учеников колледжа и в дальнейшем, благодаря его знакомствам, нехватки свежих трупов там не было.

Когда Ризли перешел в команду Томаса Кромвеля и стал членом королевского секретариата и юристом на королевской службе, Адер Бигли уже окончил колледж и получил диплом хирурга. Он готовился стать военным врачом и оставить семейную профессию навсегда. Но судьба распорядилась по-своему…

И знакомство молодых людей получилось странным, и продолжилось оно не менее странно. Они едва было не стали настоящими друзьями, но тут Ризли, наконец, познал успех – как член королевского секретариата, он приложил много усилий, чтобы добиться расторжения брака Генриха с Екатериной Арагонской. Монарх обратил внимание на его усердие и пожаловал первый дворянский титул – баронство, а позже Ризли даже получил ежегодную ренту в пять фунтов из доходов аббатства Святой Марии в Йоркшире.

Образовалось уже откровенное неравенство и случился повод не продолжать знакомство, но тут, в возрасте двадцати восьми лет, барон Ризли женился на дочери Уильяма Чейни, племяннице Гардинера. И на свадебном торжестве Адер Бигли впервые увидел Джейн…

Жизнь давала ему шанс стать чем-то большим, чем он был до этого, она же и отобрала его, позволив узнать о существовании этой женщины. То, что случилось с ним, стоило только вглядеться в лицо юной невесты, иначе, как помешательством, назвать было нельзя. Святой влюбленностью, подобной тем, что воспевались в балладах, тут и не пахло. Скорее это было какое-то восторженное сумасшествие, которое из перспективного молодого человека постепенно лепило настоящего монстра. И он сознавал это, но поделать ничего уже не мог.

Ни другие женщины, которым молодой мужчина всегда нравился… а познакомились они с Ризли как раз-таки в соревновании за женское внимание, ни тяжелая работа, ни забота о сестрах, которые не имели будущего, все еще оставаясь дочерями палача – ничто не могло выбить из головы образ кроткой тихой красавицы, не поднимающей глаз в необыкновенно милой и естественной своей скромности и покорности.

Бигли то сатанел от ревности, представляя ее в руках новоявленного барона, но превознося до небес ее достоинства, чем явно гневил Бога, то ненавидел ее люто и страшно – за то, что даже не увидела его ни разу! Ни разу она не подняла на него взгляд. Какое-то время он сходил с ума, не спал, перестал есть и даже ушел со службы в тюрьме, потому что почуял в себе зверя. А это не то, чем должен руководствоваться в своем ремесле палач – никогда он не чуял в себе садиста и никогда не наслаждался чужими страданиями. Сейчас же боялся сам себя…

Нужно было куда-то перенаправить этот яростный посыл, сделать его не разрушающим, а созидающим. Ему нужна была хотя бы искра надежды, хотя бы крошка ее, чтобы жить нормальной жизнью – хотя бы иллюзия…

И он принял предложение стать вассалом барона Ризли, который имел на будущее еще более широкие планы – он замахнулся на графский титул и что-то подсказывало Адеру, что тот никуда от него не денется. А то и чего больше… Переходить дорогу Ризли было себе дороже – даже просто перекинувшись с ним парой слов, каждый понимал, что только волей небес этот человек не занимает минимум – герцогский трон. А может – просто временно…

Ризли был необыкновенно умен, хитер и расчетлив, но главное – он умел убеждать и не только словами. За него говорило все – хриплый голос, который мог ласкать слух, пройдясь по нему мягким бархатом, а мог и выморозить северным ветром, вгоняя в ступор гневным рыком. А его взгляд мог давить, будто каменной плитой, навязывая свою волю или же всячески поощрять, выказывая симпатию и поднимая душу человека будто на крыльях. С ним хорошо было дружить, ему выгодно было служить, но враждовать с Ризли… Бигли не был самоубийцей.

Но и окончательно отказаться от мыслей о Джейн он не мог. А оставаясь рядом с бароном, мог видеть ее хотя бы изредка. Барон поселил молодую жену в глуши Хэмпшира, возле обросшего страшными легендами леса Нью-Форест. Сам же большее время жил в Лондоне, исполняя службу теперь уже при Кромвеле. При Дворе его жену не видел никто и никогда, любвеобильный Генрих – тоже. И за это Бигли был благодарен своему сюзерену, понимая его, как никто другой. Не ненавидел – прямых причин на то не было. Отношения между ними теперь были регламентированы этикетом, но Адер легко склонялся в поклоне перед человеком, превосходство которого над собой признавал, и даже служил ему честно – и все это за возможность видеть изредка Джейн…

Мягкую, тихую и покорную Джейн, которая иногда начинала бесить его этой своей молчаливой покорностью, напоминая снулую рыбу. И тогда он даже радовался, начиная подозревать, что зависим не от той самой вечной любви, что воспета в балладах, а от простого вожделения к этой женщине, которое не может утолить, от примитивного мужского желания, которое не желает видеть препятствий. Если бы он смог хоть как-то узнать ее, да просто заглянуть в глаза, то кто знает...? От понимания, что находится в шаге от чего-то страшного, что способно совсем погубить его, влечение к Джейн сменялось почти что ненавистью. Но потом он успокаивался, злость куда-то уходила, и он опять проникался ее мягкими движениями, тихим голосом, скользящей поступью и даже вечно сложенными на животе руками.

И болезненная зависимость продолжалась. От нее уже хотелось избавиться, сбежав куда глаза глядят, но была вассальная клятва, данная сгоряча. А еще он понимал, что без помощи Ризли в свое время так и остался бы тюремным палачом. Поэтому вредить тому не стал бы никогда, но продолжать незаметно использовать его к своей выгоде – это запросто. Ризли и сам использовал его, как и всех вокруг себя. Адер уверен был, что тот далеко пойдет и карьере его не собирался вредить. А вот жену у него можно было попытаться отнять, благо барон и не горел к ней – всегда имел содержанок и легко принял от своего слуги подарок – старшую его, а потом и младшую сестру.

Ничего неблаговидного в поступке Адера не было, он руководствовался при этом двумя моментами – заботой о сестрах и желанием держать Ризли как можно дальше от жены.

Обе девушки могли выйти замуж только за ровню, мужчина даже только чуть выше по положению не стал бы брать за себя девушку из более низких социальных слоев. Это означало бы понизить и свой статус. А за него судорожно цеплялся каждый. На Вивьен и Аннет мог жениться только мужчина «своего» круга, но Адер любил сестер и не хотел для них судьбы рано ушедшей матери и мачехи тоже – судьбы серой, как воды осенней Темзы.

Подсунуть их барону было и умно, и выгодно. Статус бывшей любовницы человека знатного и по-настоящему хорошее приданое помогло бы потом в вопросе замужества. Нежеланный ребенок, правда, не приветствовался бы, но и прежние любовницы, и Виви, а потом и Аннет регулярно пили отвар, не позволяющий зачать дитя. Амулеты от зачатия Адер, как баронский лекарь, сразу отверг и готовил для женщин и самого Ризли напиток-снадобье на основе прожаренных корней одуванчика. Редкие визиты Ризли к жене тоже рождению наследника не способствовали. Как правило, он приезжал к ней выдоенным очередной любовницей досуха. Или же что-то с Джейн было не так...

А где бесплодие, там и скорый развод.

Виви была хороша собой, но глуповата и за каких-то пару лет надоела любовнику. Он «рассчитал» ее, выплатив некоторую сумму, которой вместе с деньгами брата хватило, чтобы закрыть сапожнику в Западном Мидленде глаза и на профессию ее отца, и на потерю девственности до замужества. Тогда Адер и предложил сюзерену молоденькую и тоже девственную Аннет, посоветовав удвоить усилия по ее оплодотворению, выясняя таким образом причину семейной неприятности. Ризли доверял ему, как лекарю, да и перспектива развлечься с новой любовницей совсем его не огорчила.

Чуть позже Адер разрешил бы Аннет забеременеть – когда точка кипения у Ризли достигла бы предела. Тогда его развод с Джейн стал бы неизбежен и Бигли подхватил бы ее – опозоренную, потерянную, униженную и утешил бы. Он так долго хотел ее, что смотреть в будущее просто не был способен – что и как там будет? Пока знал одно – приведет ее в свой дом, занесет в свои покои и возьмет, наконец! Дальше – неважно…

Пока же он всеми силами старался очаровать ее при каждой возможности. Высокий рост, крепкое и гармоничное сложение, приятные и мужественные черты лица должны были способствовать этому, но… Джейн по-прежнему не поднимала глаз.

Надежды... он сам не совсем понимал на что – таяли, природа постаралась для него зря – иронизировал он над ситуацией в целом. Впрочем, не имей он настолько смазливой внешности, то и в жизни руководствовался бы меньшими амбициями.

Глава 13

Томас Ризли хотел графский титул. Пока что – его. Сейчас он уже знал, что ничего невозможного в этом желании нет. Просто нужно быть полезным тому, кто титулы эти жалует. Баронский он получил за хорошо выполненную работу, значит нужно еще в чем-то заявить себя необходимым и… нет, не незаменимым – таких не бывает, а тем, кого уже не хочется кем-то менять.

Ризли уже пользовался настоящим доверием – ему регулярно поручали доставку секретных депеш, доверили получить в Риме папские буллы для только что избранного епископа Бангора. Параллельно со своими обязанностями он все чаще выполнял функции королевского секретаря, а Кромвель использовал его, как своего представителя в Тайной канцелярии печати. А еще Томас Ризли стал членом почетного общества Грейс-Инн – одного из четырех судебных иннов Лондона, представляющих собой традиционную форму организации адвокатского сообщества. Но и это не главное…

Настоящую удачу он поймал, когда проявил себя, как ярый сторонник Реформации. На самом же деле у Ризли не было ни убеждений, ни четких целей. Просто он готов был выполнить любую волю Генриха, чтобы сохранить его благосклонность. Будучи уже известным как человек способный, предприимчивый, упорный и безжалостный, но в тоже время чрезмерно самоуверенный, он всячески выслуживался… И даже выдвинул предложение использовать богатства распущенных монастырей для строительства больниц, создания постоянной армии и помощи нуждающимся. Эти новации получили одобрение короля и Кромвеля, но привели к разрыву отношений с Гардинером, который был настроен более умеренно, верил в святость папского престола и вообще был набожен, как и вся его семья. Набожна была и его племянница, но вести о деятельности мужа в глухой уголок Хэмпшира не доходили, вернее – Ризли оберегал ее от ненужного знания.

Потеряв дружбу с Гардинером, который считал его отныне «еретиком», Ризли надеялся утешиться, получив взамен графский титул. Но короля нужно былоещеподтолкнуть к мысли об этом.

К этому времени посредством Первого и Второго Актов о подавлении, основная часть монастырей была уже распущена, земли и богатства отняты и переданы в казну. Нетронутыми оставались пока только женские обители да владения монахов-цистерцианцев, в том числе в Хэмпшире, Бьюли… И Ризли взялся осуществить роспуск аббатства, надеясь и самому поживиться при этом. Он надеялся выпросить или же выкупить эти земли в собственность и построить там настоящую резиденцию – эти места нравились ему всегда, с ними связаны были самые сильные переживания в его жизни. Заодно он получал возможность решить вопрос с потомством, задержавшись на сколь угодно долгое время в Хэмпшире будто бы исключительно по делам короны.

Совет Адера Бигли больше не предохраняться с любовницами и бросить все силы на оплодотворение Аннет, чтобы выяснить причину семейного несчастья, барон принял, но решил подстраховаться. Он не собирался терять Джейн ни при каком раскладе – пуста она или способна родить. Эта женщина была по-своему дорога ему, он хранил и прятал ее от любых неприятностей, о леди Ризли при Дворе было известно только то, что она слаба и болезненна.

При этом он и сам терял, скучая по жене, хотя и долго выдержать рядом с ней тоже не мог. Джейн была образцовой женой, иногда даже слишком – ее покорность утомляла. Но не приедалась – просто не успевала. И потом, она была послушной. Даже когда вскоре после свадьбы муж велел ей смотреть на него во время сношения, а еще и двигаться в одном с ним ритме, она подчинилась, несмотря на внушения и заповеди, вложенные в ее голову в доме Чейни. Но когда Томас приказал ей стонать, если ей этого захочется, она в недоумении вытаращила на него глаза. И муж смирился…

Джейн была хороша по-своему, так пускай такой и остается – решил он. Один и тот же человек не может быть идеален во всем – это понятно. И потом – Джейн не была совсем уж холодна, просто до невозможности зажата. А против того, что вкладывалось в ее голову годами воспитания, Томас был бессилен. Не лежит колодой, крепко зажмурившись – уже хорошо. А иногда ему даже удавалось доставить ей удовольствие, но тогда она плакала. В этом не хотелось разбираться, женские слезы раздражали, и он убедил себя, что это у нее от счастья.

Из Лондона к жене он отлучался редко, работы и других поездок было слишком много. Его приезды случались в зимний и летний месяцы. Почему так? Дело было в дорогах. Ни одна из четырех «королевских» дорог не проходила в нужную сторону. А те, что были туда проложены, вымощены были камнями по подобию римских, или деревянными гатями только у городов. И еще они были слишком узкими. А вот в самый холодный месяц зимы грязь на них подмерзала и тогда повозка с подарками для Джейн и другими необходимыми вещами не так сильно задерживала – со встречными обозами можно было разъехаться обочиной. В ином случае такие разъезды затягивались на часы, сильно удлиняя путь – никто не желал уступать дорогу, вынимая тяжело груженые повозки из глубокой грязевой колеи – единственной, как правило, и часто дело доходило до кровавых драк.

Летом Ризли выбирал наиболее жаркую и сухую погоду, но путешествовал уже налегке – только верхами. И всегда его сопровождал верный Бигли, который в свою очередь давно уже стал почти незаменимым. У него была небольшая хирургическая практика, но под крылом сюзерена – и им тоже Ризли пользовался, как орудием, оказывая услуги медицинского характера нужным и очень богатым, как правило, людям.

Правда, на свою часть платы за рекомендацию своего слуги, как хирурга, он никогда не претендовал – Бигли должен был получать ощутимую выгоду от службы, иначе он сам не был бы уверен в нем. В бескорыстное служение этот мужчина давно не верил, руководствуясь жизненным опытом. По прошествии семи лет бывший палач стал одеваться, как дворянин, прикупив новомодные вязаные на машине nezer-stokes и более пышные, чем позволяли себе простые горожане appa-stokes, велел украшать стоячие воротнички рубашек вышивкой, а дуплет – скрепляющими разрезы розетками с дорогими камнями. А еще он купил себе небольшой, но неплохой дом на опушке паркового леса в Барнсе и поселил там престарелого отца, наняв для него пару слуг.

– Почему Барнс, Адер? Тебе нравится мотаться туда, делая такие концы? – недовольно интересовался барон.

– Люблю это место… там песок, – объяснил слуга и Ризли такое объяснение принял. Скорее отсутствие, чем наличие дорог и вечная грязь в пригороде, да и в самом Лондоне не то, чтобы бесила – привыкаешь ко всему, даже к почти невыносимой вони Темзы. Но если привыкаешь ты вынужденно и есть способ от неудобной привычки уйти хотя бы на время… Ризли и сам любил Хэмпшир и самую чистую и красивую, наверное, реку Англии – форелевую Итчен, поэтому Бигли понимал. Главное, что жил тот и даже практиковал в резиденции сюзерена, всегда будучи под рукой.

Барон никогда не отменял свои поездки – два раза в год по месяцу, подтянув все дела или найдя их для себя в Хэмпшире, он выезжал с радостным предвкушением – спешил к Джейн. Постной иногда и скучной до невозможности Джейн, которая все же неудержимо влекла к себе. Ризли считал себя хорошим мужем. Поэтому и придумал план, в который не посвятил даже Бигли. Особенно его. Им он готов был пожертвовать, Джейн – никогда.

По поводу основной цели его нынешней поездки заранее было выслано предписание лорд-лейтенанту самого дальнего от Бьюли феода в Хэмпшире о том, чтобы он собрал и выставил отряд. Монастыри цистерцианцев потому и продержались дольше остальных, что их монахи славились своим трудолюбием, которое насаждалось и поддерживалось заповедями. И в аббатстве Бьюли тоже – всё, начиная с первого камня застройки и заканчивая одеждой и едой, производилось ими самими. Это могло вызывать симпатию и уважение местных жителей, хотя обратные чувства запросто могло вызвать то, что монастырские владения ширились из года в год. И даже река, что протекала у деревни и носила то же название, тоже принадлежала монастырю, как и право ловли рыбы в ней. Но Ризли рисковать не хотел, поэтому цель военной экспедиции заранее не оглашалась и отряд набирался из местности отдаленной.

Люди остановились в деревеньке Бэш, а лорд-лейтенанта Джейдена Грея Ризли пригласил в свой дом, как равного себе, чтобы без лишних ушей обсудить будущее секвестрирование монастырских земель и изъятых ценностей.

Слуги были удалены из дома, Джейн и Аннет строго приказано не высовываться. Но, очевидно, разговор, который сдабривался некоторым количеством выпивки, стал слишком громким. Или женщине, которая фактически находилась в заточении годами, захотелось хоть краешком глаза взглянуть на новое лицо… Но, услышав странный звук, Ризли хоть и заподозрил неладное, но сразу же и отмахнулся от подозрений – послышалось. Жена не посмела бы ослушаться его, любовница тем более.

Джейн подчинялась всегда, она смирилась даже с Аннет, объяснять присутствие которой в собственном доме Ризли не собирался, но вынужден был, увидев, как огорчилась этим жена. Ее ревность была даже приятна, показывая небезразличие к нему. Объяснив ей свой план – тихо, на ушко… он прорычал на всякий случай:

– Не пытайтесь даже думать… а не то, что говорить об этом с кем-то, леди жена!

– Да, господин мой, – прошелестела обреченно Джейн.

– А я сделаю все, чтобы вы не достались тому старику – приятелю вашего отца, против которого я успел… и не допущу вашего заточения в Ромси. Ваша красота – только мое достояние, жена наша.

– Благодарю вас…

Все так… она смирилась с присутствием в доме любовницы, но спустя несколько дней, судя по всему, услышала тот разговор. А в нем открыто обсуждались методы, принятые при проведении таких акций – принуждение монахов, начиная с аббата, к принятию присяги верности новому главе Английской Церкви – Генриху и отречению от Римского главенства, а заодно во многом и привычного церковного учения. Если решение не принималось добровольно, к нему принуждали экзекуциями, а иногда и показательными казнями.

Наутро своей жены Ризли в доме не нашел. Ее тело искали вниз по течению реки, потеряв время. Все же муж склонялся к тому, что она не вынесла мук обиды и ревности. Судил по себе, в ярости представив противную ситуацию. Он убил бы, она же могла – только себя…

Потом вспомнилось вдруг не то движение, не то стон, не то тихий плачь в темноте коридора во время разговора с Греем… в опьянении он не придал ему значения. Сейчас же совершенно ясно вспомнил… И приказал готовить свору и лошадей, вызвав из Бэш пятерку своих приближенных. Адера, который рвался помочь, оставил с Аннет, которая непонятно зачем рыдала… выбешивая этим просто до невозможности. Будто сейчас – до нее!

Собрались только к полудню… потом почти сразу потеряли след – собаки увлеклись и погнали оленя. Пришлось Джону спешиться и вести их на поводу, остальные передвигались на лошадях, но не быстрее, по понятной причине. В результате все затянулось до ночи, а учитывая, что бежать жена могла и в самом начале предыдущей… А причину ее побега он, кажется, сейчас понимал – предупредить и попытаться спасти этим цистерцианцев – никак не меньше, учитывая набожность Джейн. В ее глазах он, должно быть, выглядел сейчас самим дьяволом. Разумнее всего было бы пройти на рысях по лесной дороге и ждать ее у стен аббатства, но он слишком хорошо знал, что такое Нью-Форест.

Он сам лично видел того, кто являлся сыном породившего проклятье этого леса, приказав прогнать подальше с облюбованной им территории жителей тридцати шести деревень. Покидая родные земли, изгнанные в никуда люди проклинали и короля, и его рукотворные чащобы, утверждая, что лес обязательно отомстит за них. Но сам Вильгельм Завоеватель под проклятие не угодил – отдувались его потомки.