Текст книги "Ни толку, ни проку, не в лад, невпопад... (СИ)"

Автор книги: Тамара Шатохина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

Глава 7

У меня ужасный, упрямый, тяжелый характер! Я всегда это знала. Чтобы вытерпеть такой, нужно очень сильно любить – как Ваня или хотя бы, как Лариса.

С ранних лет меня вела по жизни даже не потребность, а чувство… нет – страсть справедливости. Не только по отношению к кому-то или чему-то, а и глобально, всеобъемлюще. Понятно, что жизненной позицией, как рычагом, мир в лучшую сторону не повернуть. Да и сторона эта может оказаться лучшей только по моему разумению – все так. И будь это просто убеждением, а не именно, что потребностью, я даже пыталась бы с этим бороться, потому что отстаивая свою справедливость, я сотни раз лезла в бутылку и резала правду-матку невзирая на личности и авторитеты. Поэтому, скорее всего, и не имею друзей, кроме Лары. А как-то умудрилась высказать даже профессору. Потому что былая влюбленность влюбленностью, а правда одна.

Я случайно услышала, что каким-то образом были выхлопотаны денежные компенсации блокадникам-евреям. И Бог бы с ними – на здоровье, как говорится, но что-то будто скребло внутри после этой новости и это точно не было завистью к национальной предприимчивости. Потом сообразила – так тошно стало именно потому, что евреев, исключительно на примере семьи Шмелевичей, я уважала.

И на кого было выплеснуть то, что я для себя открыла? Конечно же на яркого представителя, который к тому же оказался на тот момент в доступной близости.

– В блокадном Ленинграде страдали и умирали не только евреи, но и русские, украинцы, белорусы и представители многих других национальностей. И если выделять компенсациипо справедливости, то уж всем. Если уж вытряхивать с немцев деньги, то для всех. Или – ни для кого.

– А почему бы и остальным не заняться таким же образом и не добиться того же? – пыхтел Шмелевич, – на блюдечке с каемочкой сам никто ничего не принесет.

– Потому что для всех – не получится, это ясно было изначально. А вот делить людей на достойных и недостойных помощи и требовать еетолько для русскихтем же русскимпросто не пришло бы в голову. Потому что это несправедливо по отношению к остальным. Все люди должны быть равны перед понятием справедливости. Почему не все это понимают?

– Максимализм, это не совсем и хорошо, Оленька. С такими убеждениями трудно будет жить дальше, – ушел от разговора Шмелевич. И вообще ушел.

– Я не права, Раиса Яковлевна? – перенаправила я вектор силы.

– Почему? Необязательно. Миша, например, думает так же, как и ты, – спокойно ответила Ларкина мама.

– А почему тогда он спорил со мной? – оторопела я.

– Потому что мы привыкли стоять за своих.

– Даже если они неправы?

– По-своему… они могут быть правы.

По-своему, то есть на отличку от других – не евреев? Или как люди, знающие что-то, чего я, к примеру, знать не могу? Этот вопрос мы больше не поднимали, но я осталась при своем.

Странно, но начальству на работе мой максимализм потом не мешал, гипертрофированное чувство справедливости тоже. Может потому, что оно означало честное отношение и к работе в том числе?

Но лично мне ситуации, когда приходилось отстаивать свои принципы, приносили мало хорошего. Потому что, если уж я закусила, то шла до конца независимо от того, какие последствия просматривались еще в зачатке конфликта.

А сейчас я закусила...

Меня в жизни так не унижали!

Никогда в жизни я не чувствовала себя и, что самое ужасное, не была настолько беспомощна! Пускай это были какие-то секунды, но это было время страха, личного позора и паники.

И первый в жизни раз я придержала коней. Меня грубо волокли, а я сопротивлялась, тормозила, подбегала, скулила от боли и судорожно соображала – уязвленная гордость… стоила она того, чтобы Джейн совсем перестала существовать, а я... тоже под большим вопросом?

Но и смирно войти в дом вот так вот... под взглядом шлюхи и покорно принять условия этого недо-мужика для меня было смерти подобно. Нет – хуже! И наверняка кто-то мудрее (даже знаю – кто) советовал бы даже в этой ситуации искать для себя выгоду, найти и разумно ею воспользоваться. Согласна. Разумом. Но всей натурой своей! Ведь за каким-то же хреном закинули сюда именно меня? Значит это буду я.

Прости меня, Дженни...

Я никогда не занималась боевыми единоборствами профессионально, но в свое время прошла курс самообороны. И потом годами поддерживала владение навыками – мало ли? А важен здесь именно навык, закрепленный на подкорке способ и порядок действий – даже не физическая сила! Ее приложение может быть средненьким и даже минимальным. Главное – грамотным. А еще неожиданным.

Когда применяют захват за волосы, ты полностью во власти противника. Но и тогда способы есть… Двумя руками захватить его запястье, чтобы уменьшить контроль над собой… Рвануть мизинец, выворачивая его до хруста!

Ризли споткнулся и хрипло зарычал, выпуская меня. Та самая секунда, чтобы бежать... куда? А вот довернуть взвывшему мужику руку! И захват за шею второй – насколько есть сил! И точка эта... пережать сонную артерию, удержать секунды, судорожно цепляясь ногами... юбка же, мать ее! И слабые, нетренированные мышцы Джейн. Я висела на нем обезьяной, не давая сбросить себя, а Ризли бился, пытаясь вдохнуть и вырваться, но его рука… и моя...

Падаем! И выдыхаем… дышим, дышим, Ольга! Руку свело судорогой... я душила его.

Осознание – лавиной паники... Не хочу – убийцей!

И то ли усилием воли, то ли просто наступил предел, но мышцы отпустило. Прикрыв веки, я успокаивала дыхание, провожая боль. В груди клокотало, в ушах стоял тошнотворный гул, перед глазами расплывалось. Руки упали, тяжелые, будто гири, а пальцы подрагивали, дрожало все тело.

И тут он шевельнулся. Здоровый, собачина...

И от страха, может… но почти не осознавая и не понимая потом – как смогла... Стоя на коленях и качаясь, я приложила его башкой о каменную ступеньку. И без сил рухнула рядом, потрясенно глядя на дело рук своих. Ничего… ничего – максимум сотряс и вряд ли сильно. Откуда там? Я же, как кисель…

Отдышалась. И огляделась, наконец, покрываясь мурахами от мысли... но вокруг – никого. Не было никого...

Перевернув тело, стянула мужские запястья за спиной своим поясом. Зачем он вообще нужен? Витой красно-золотистый шнур провисал на талии свободно и даже карман, закрепленный на нем, был пуст.

Теперь ноги… прямо поверх сапог уже его поясом. Только снять длинный кинжал с навершием в виде двух круглых бубусек. Он носил его на поясе странно, как и все мужики здесь – не сбоку, а спереди, чтобы болталось между ног. Условно компенсируют таким образом?

Присев рядышком с телом, я вытерла пот со лба и слезы с глаз. Посидела, раскачиваясь всем телом… Когда в голове совсем прояснилось и ушло общее нервно-приподнятое настроение, еще раз внимательно рассмотрела мужа Джейн, получая при этом щедрую моральную компенсацию. Да, я взяла реванш. И отгребу за это по-полной – безусловно. И все-таки удовлетворение было, но было оно неполным. И не только от страха за себя.

Привычные мерки здесь не работали и первое впечатление о человеке оказалось ошибочным. И от этого было грустно, в том числе и за Ризли. Со мной-то все ясно – виновата сама. А может и нет. Указали бы цель, да хоть намекнули, и я строила бы линию поведения соответственно. Может даже жертвуя при этом своими принципами и гордостью – ради чего-то все-таки, а не на забаву челяди. Уговорила бы себя как-то... оправдывая уступку хотя бы и той же военной хитростью. А так…

А вот за Томаса Ризли действительно обидно. Особенно если помнить его предыдущие поступки в отношении меня – нормальные мужские поступки. И нормальное, ровное отношение. Без особого трепета и нежностей, но и без мстительной ненависти, даже с заботой. Но вот потом?! Вроде нормальный же, взрослый уже мужик и должен быть если не умным, то хотя бы опытным… но с-сука же какая! Что же он творит?!

И я в жизни столько не ругалась, как из-за него!

Шмелевичи не выражались, мама категорически – тоже, все-таки потомственный педагог и коренная петербурженка. Максимум негатива, что я слышала от нее, это «какая дерзость!». Я честно завидовала ей… глубинные питерские корни подо мной слегка подзавяли. Не материлась – это нет, но грубые выражения иногда позволяла себе. Отец? Мы редко виделись. Уже больше десяти лет он сидел на нашей даче, куда совсем переселился сразу же, как только они с мамой ее купили. Развод не просил, бабу туда себе не привел… заработанные деньги в семью давать, правда, перестал, но и на квартиру не претендовал. Я наведывалась к нему туда и на работу тоже – хотелось и тут спокойствия. Жив, здоров – хорошо. Говорить особо нам было и не о чем... он сам держался отстраненно, хотя и ровно. Как всегда.

И еще задолго до этого переселения воспитание его дочери, по факту, взял на себя профессор истории и археологии. Мы с Ларисой были поздними, выстраданными детьми, которым дают, что только могут – по максимуму, и с умом. И почти все то, что вкладывалось в Ларкину голову, мотала на ус и я. А отец ее говорил:

– Нужно помнить, что «вначале было слово…» А значит оно важно. И словом этим можно как излечить себя, так и погубить. Коллеги… а я имею в виду биологов, провели достаточное количество серьезных экспериментов, изучая воздействие благодарных слов и молитв и соответственно – ругани, на различные объекты. И поверьте мне на слово – не нужно. Просто не нужно. Потому что и кроме нас самих есть много желающих сделать нам гадость.

– Виновата… Что ж я – добра себе не желаю? И Дженьке. Но что не ругнусь больше – клясться не стану, – шмыгала я носом, греясь в лучах ласкового закатного солнца.

Красота же вокруг какая! Что ж людям не живется в ней мирно, уважая и оберегая друг друга? Почему они ведут себя, как бешеные псы? Покусать, обидеть, оскорбить, отнять, унизить... Из года в год, из века в век!

– С-собака страшная! – пнула я мужика в бок.

То, что я сделала, означало полный капец (по Вадьке) – нужно признать это. Такого не прощают. Никому.

И больше того – брат и сестра, которые не могли не наблюдать наш семейный междусобойчик, куда-то исчезли. Будь это просто слуги, сказала бы, что они не смеют вмешиваться в личные разборки хозяев. Но здесь другое… Адер Бигли тварь еще та. Это восприятие Джейн или хватило коротких мгновений нашего с ним общения, но мнение о нем уже сложилось. Уверена – он обязательно воспользуется ситуацией. Дураком не выглядел ни разу – взгляд злой и умный. А вот человеком, еще раньше задумавшим, а может и приготовившим уже откровенную гадость, как раз и выглядел. И тут нужно думать – как именно он может навредить?

Скорее всего, здесь этой парочки уже нет… размышляла я. В доме всегда есть второй выход или они ушли сразу... я не знала, но сейчас, наверное, уже спешат в ту самую деревню, куда в сердцах послал Адера хозяин. А там те мужики – его слуги. А здесь я – покусившаяся на святое. Понятно, что сразу будут шить покушение на убийство – чего мелочиться?

Адер Бигли мог остановить меня в любой момент – стукнуть, к примеру, сзади, пока я была занята исключительно «мужем» и в ярости своей света белого не видела. Но он не стал... Масштаб моего проступка был бы уже не тот, и Ризли мог реагировать на него, как ему в голову взбредет. А жена то ли дорога ему, то ли выгодна – терпелив он с ней... и даже в моем исполнении, просто до крайности. Могло и обойтись... даже в живых оставил бы, примерно наказав, само собой. Теперь же вынужден будет действовать с учетом того, что новость ушла в массы. И в этом разе я точно не отделаюсь простой поркой или домашним арестом… как тут у них? Теперь – только максимально жестко, это понятно.

А слабая женщина, уложившая взрослого мужика, понятное дело – ведьма. Подозревали же в чем-то таком? Но не доглядели монахи – бывает. Да они в основном вообще не по этой части, а больше по спасению собственных душ. Качественно покопаться в чужих, это уже дело инквизиции, а в средневековой Англии, где ее не было – мировых властей. Что судьбы обвиненной в ведьмовстве женщины сильно не меняло. Здесь не сжигали ведьм – умереть на костре было прерогативой изменников. Ведьм, доказав их вину, вешали, но перед этим всё установленным порядком, как и положено – допросы, пытки, испытания…

И что в этом конкретном случае может спасти нас с Джейн? А ничего, похоже. Кроме разве что вот этого вот… – пнула еще разок. Он слабо застонал, под веками шевельнулись глазные яблоки. Сейчас, когда от него не фонило той бешенной животной энергетикой, аурой тяжелой не давило, властностью этой пресловутой не перло… вполне нормально он выглядел – как обычный человек, а не исчадие ада.

Так что – будем договариваться?

Хотя бы попытаюсь, засунув в одно место и гордость свою, и принципы – уже достаточно потрясла ими. Да и инстинкт самосохранения заложен в человека самой природой – рано или поздно срабатывает. В моем случае с опозданием, но попытка – не пытка, так же? Выясню заодно насколько оно зло. Просто дурак или поддается разумному убеждению? А выхода из любой ситуации всегда минимум два – обязательно.

– Господин муж наш, вы уже пришли в себя? – тихо поинтересовалась я, рассматривая холодное оружие в своих руках. С ним было как-то спокойнее.

– … а то у нас с вами не так много времени.

– Джейн, – простонал он то ли в бреду, то ли не воспринимая еще толком действительности.

Джейн... а ведь есть такой вид нервного расстройства – раздвоение личности. Медицинское название сложно вспомнить... Да и неважно!

А почему, собственно, медики считают его психическим заболеванием? Что, если чужой голос, личность, чужие чувства и эмоции в голове – случаи, подобные нашему? Что, если такая, как и я, неприкаянная душа случайно или с непонятным для нее самой умыслом внедрена в адекватный до сих пор мозг, потеснив психику донора и забирая контроль над телом? Вот так... а человека, не разобравшись, пакуют, запирают и пичкают препаратами, превращающими его то ли в растение, то ли в настоящего уже психа.

Только церковь и признает, что чужое сознание, вернее – другая личность, бывает, вдруг вселяется в человека. И считает это происками дьявола, злым духом. Вполне... я вот точно злая.

Глава 8

Судя по тому, как сдерживает дыхание, он уже очнулся. Сейчас вспоминает о том, что случилось и напряженно соображает, ориентируясь заново.

– Кто ты такая? – тихо рыкнув, мужчина поморщился, осторожно кашлянул и открыл, наконец, глаза.

– Обращайтесь на «вы», пожалуйста. Принятых в общении условностей никто не отменял, – насколько могла спокойно и даже вежливо ответила я.

Он молчал, буквально пронзая меня взглядом. Насквозь. А я терпеливо ждала, я вообще терпелива если мне это нужно. Поколачивало на нерве, конечно… но показывать этого не стоило. Подожду. Диалог дело такое – обоюдное и добровольное.

– Ктовытакая… миледи? – трудно выдавил он из себя. Приходится ломать свою гордость, это понятно. Мне понятно, как никому другому – после того, как отомстила за свою.

Мысленно кивнула – нет, не дурак. А значит скот и зло. Но может не безусловное и не совсем безнадежное? Я почти физически, будто каждым своим нервом ощущала, как время катастрофически быстро уходило вместе с солнцем... Нужно спешить, то есть разговор сразу должен быть предельно откровенным.

Выдавать себя за его жену у меня не получилось бы при всем желании, это нужно было сообразить сразу. Даже если бы догадалась беспомощно-трогательно спросить – что мне делать с тем, что я ничего не помню?

Конечно, можно было молчать, слушаться «мужа» и заодно присматриваться. Но это путь в никуда, без смысла… нет – смысл был бы в том, чтобы сохранить жизнь. Но я не так и дорожила ею – здесь. Учитывая то, что там она, похоже, прекратилась. Но и вот это настолько не моё... терять нечего, значит откровенность по максимуму.

– Я не тварь из леса, а обычный человек, женщина. И, наверное, это высшие силы послали меня, чтобы помочь вашей жене выжить, сберечь ее в том лесу или от другого зла. Других объяснений у меня нет. Может меня выбрали потому, что при жизни я была старше и опытнее? Ой! – усмехнулась, заметив, как напрягся мужчина: – Не нужно думать совсем плохо – может я и не очень добрая, но точно не злой дух и намеренно тело вашей жены не узурпировала. Она где-то здесь – я чувствовала ее эмоции… то есть чувства, – уточнила на всякий случай – мало ли… вдруг словарь понятий этого времени до нашего еще не дотягивает.

– Я уверена – в какой-то момент все станет на свои места, я уйду будто и не было, а Дженни вернется, когда почувствует себя в безопасности. Так что, таская за волосы меня, вы делали больно и ей. Я-то к ней милосердна… буду и дальше. Если вы позволите, то помогу и уйду себе.

– Как именно вы ей поможете? – каркнул «муж».

– Избавлю от вашей любовницы и ее братца, который смотрел на нее, как на личную жертву?

– Я уже объяснял необходимость… – неохотно выдавливал он слова. Не привык оправдываться, мужчины вообще этого не любят.

– Объясните тогда и мне, будьте добры, – перебила я. Потому что – время!

Но он долго смотрел на меня, а потом просто отвернулся. Промолчал.

– Понимаете, этот… Адер, – решила я временно отпустить обиды и попробовать еще раз – слишком многое стояло на кону: – Он вместе с вашей шлюхой…

– Она была девственна! – каркнул опять «муж», – а с ее братом заключена сделка.

– На счет девственности… при необходимости женщины умеют решить ее вопрос, вкладывая внутрь себя хрупкую емкость с… куриной, к примеру, кровью. Нет, может она и правда хранила девственность, чтобы выгодно ее продать. Но продают себя именно шлюхи, так что вы не правы, а я права, называя ее так. И главное – жена ваша с этой сделкой не была согласна, раз бежала с риском для жизни. Лес, как я поняла – опасен. Любила вас? – заглянула я ему в глаза, – зачем вы приволокли шлюху в семью? Нельзя было пощадить чувства жены? Так трудно проехать в ту же деревню, чтобы там по…шалить, не делая больно родному человеку? Или не родному? Все дело в этом, и вы это нарочно… такой оголтелый моральный садизм? Ненавидели ее так сильно? Дженни что – была настолько плохим человеком, женой… не отвечала вашим запросам в близости? Была неумела, боялась ее, не хотела или…

«Муж» смотрел на меня, как на что-то странно-удивительное, а еще, похоже, и малость придурковатое в его глазах. Медленно, будто с усилием, отвернулся. Видно было, что пытается освободить руки. Но я старалась, связывая его и опять постараюсь. Убедить.

– Понимаете… вы, конечно, можете молчать и дальше, но сейчас сюда примчится ваш отряд – те мужчины, что были с вами. Адер кинулся, похоже, за ними, за помощью против меня. Как вы считаете – что дальше? Он видел, как я применила к вам… со стороны могло казаться – силу. Но это просто умение, навык – болевой прием, механическое пережатие сонной артерии. Да и это получилось почти случайно. Вы сильнее физически и вырывались, нащупать ее было почти невозможно. И это нервный подъем был или страх, но мне буквально свело судорогой руку, сделав усилие… чрезмерным, полноценным. И придержи я так чуть дольше, вы могли умереть, но я вовремя опомнилась, да и цели такой – убить вас, не было. Поймите – я вынуждена была защищаться! Вы вели себя не как мужчина, подняли руку на слабую женщину.

– Слабую! – рыкнул он, морщась.

– Да. В прямом поединке мне вас не одолеть. Просто вы не ожидали такого от Дженни, сработала неожиданность. Но и это сейчас не самое важное – сюда уже едут люди чтобы убивать ее.

– Глупость! Никто не посмеет меня ослушаться, – уверенно заключил он.

– А если все же посмеют? Адер за что-то люто ненавидит вашу жену, я уверена, что он уже наговорил о ней там – в деревне, много нехорошего – что ведьма, к примеру. Или посягнула на вашу жизнь. Слухи будут шириться, даже если вы сейчас отошлете своих людей обратно, да тот же Адер понесет их дальше. И за меня примутся местные власти.

– Я в состоянии решить и это, и даже больше.. Даже если дойдет до короля! Перед вами юрист, миледи! – отрезал он.

Он правда думал, что сможет отмазать меня от властной инерционной машины, которая ничем почти не лучше инквизиции? И при наличии заинтересованных свидетелей? Мелкий дворянчик с пятеркой слуг в загашнике и старым домом в лесу? Да ладно!

Если бы ничего об этом не знала, может и поверила бы. Но историей я по известной причине интересовалась. Пусть и поверхностно, но кое-что знала. Например, о том, что церковной инквизиции здесь не было. Англия всегда была отдельным от Европы государством и в этом вопросе тоже. Но это не значило, что здесь не было религиозных гонений, хотя они и не отличались таким размахом, как на континенте. Но "ведьм" исправно вешали и пытали и здесь тоже.

Пускай простит меня Дженни, но живой в руки им я не дамся. А это выход! Выход... заторможено, будто под гипнозом, провела я пальцем вдоль лезвия клинка и дернулась.

– Ай... бритва!

– Прекратите! – вскинулся наш муж и тут же заревел: – Развяжите немедля! Вы останетесь живы, я обещаю.

– Жива – этого слишком мало, – держала я резанный палец во рту, стараясь чтобы зубы не стучали слишком громко: – До сих пор кожа на голове болит. Мне стыдно за вас, смотрю и испытываю стыд. Чувство глубокого смущения за действия другого человека, это называется «испанский» стыд, – объясняла я непонятно зачем. Или понятно. Наш с ним разговор… пусть это просто иллюзия открытого общения, но сейчас она делала меня не такой одинокой: – А жену вашу мне откровенно жаль – смертельно не повезло ей с вами… защитить её и помочь совсем некому и это при живом муже.

– Развяжите! Дайте Библию и я поклянусь! Яужеклянусь – вы отделаетесь самым малым наказанием! – дергался мужик.

– И вы отпустите Джейн, дадите развод, – подсказала я ему.

– И куда вы пойдете?! – заорал он, выпучив глаза: – В дом Чейни, где не смели даже взгляда поднять? Где вас днями морили голодом в наказание за детские проступки? Да вас сгноят где-нибудь на ферме! Или отдадут старику без носа – Умфравилю. Или вы – к своему нищему горбатому брату, от которого все отвернулись?!

– Горбатому? – забеспокоилась я. Может ему нужна помощь? Может именно к нему она и направлялась?

– И нищему! Я спас вас… спас Джейн, дал ей дом, защиту…

– Шлюху свою не забудьте, – подсказала я ему. Но хоть как-то объяснять этот факт он не собирался.

Боковым зрением вдруг отметила вспышку, солнечный сполох – прощальный луч прорвался сквозь высокие деревья на той стороне реки, еще раз отразившись в частых стеклах. Солнце стремилось к закату... А дом красивый, очень красивый. Окна бы чуть больше, а то и в пол…

Время уходило.

– Аннет ваша может жить в деревне, – судорожно пыталась я нащупать компромисс. Вдруг для его жены, как женщины этой эпохи, такой уступки будет достаточно? И национальный, и временной менталитет у нас с ней может отличаться абсолютно. Я же сужу о ее намерениях только по побегу, а тут новая информация – брат… да может быть все, что угодно! И если бы муж пошел навстречу, прислушался – это уже много. Если и правда родители – монстры, а в доме брата ужасная нищета? Многие и в наше время выбирают достаток, даже если их мужья не скрывают своих похождений.

– Я приму лучшее из возможных решений, – обещал мужчина, но как-то отстраненно, будто настороженно прислушиваясь.

И я тоже услышала – конский топот. Далеко еще и сколько-то еще можно пожить… сжалось все внутри в больной комок. Но перед глазами вставали все эти потопления, дыбы, испанские сапоги, натертые мылом петли… Время ушло, решение нужно принимать немедленно. Сто грамм бы на дорожку – чисто для храбрости.

– Освободите руки! Я обязательно спасу вас, клянусь! Слово дворянина! Если вы слышали нас тогда... мне пожаловано баронство, – продолжал настаивать «муж», глядя на меня будто бы даже с беспокойством. Может не так и плохо он относился к Дженни? Я ведь уже думала в эту сторону, но…

– Трудно верить вам, уж простите... Тот самый случай, когда поверить очень хочется, но невозможно… – бормотала я, все еще оттягивая решение: – Я боюсь не смерти, а унижения от вас – опять... я не заслужилалюбогонаказания, даже самого малого и не приму его. А еще я не хочу пыток и боли... Отказываюсь! – решившись, встала я и осмотрелась вокруг, вбирая в себя последние краски этого мира… времени, жизни. Может, будь времени хоть на грамульку больше, мы и смогли бы договориться. Но его уже нет.

Из-за деревьев на той стороне реки вырвались всадники. И в этом яростном стремлении отряда к нам, в спешке этой я видела только подтверждение угрозы для себя. Еще одно доказательство.

Судорожно вздохнув, подняла клинок и развернула острием к себе, прикидывая куда вогнать его так, чтобы сразу… без мук умирания. В сердце могла не попасть или не достать до него – руки слабоваты. Ключичная впадинка? Помучусь, но что уж…? Значит, нужно держать выше…

– Не смейте решать за нее! – отчаянно прорычал муж, дергаясь всем телом и сползая с каменных ступеней мне под ноги.

– Сама не хочу – верите? – то ли смеялась, то ли рыдала я – клокотало в груди: – Но вынужденно посмею! У меня есть право избавить ее и себя от мук. Даже вы – кто должен был защищать, делали ей больно.

– Не ей! – рычал и ворочался он, пытаясь освободиться.

– Мне, – согласилась я, – но слишком легко у вас поднялась рука.

Хотя чего я его воспитываю? Может он регулярно таскал ее за волосы, от того и бежала.

– Но я честно пыталась договориться с вами даже после этого.

– Мы непременно договоримся! Леди… Джейн! Распутайте меня!

– Не успею, да и... вы легко отдадите меня. Джейн не нужна вам, иначе не было бы Аннет.

Сделав шаг назад, шагнула еще раз и еще, потому что он полз за мной. Извиваясь, как червяк, полз и рычал… почти привычно уже, кстати.

То, что со мной происходило… это не смелость принять отчаянное решение – это просто страх. Сильный, обоснованный разумом страх тоже имеет огромную, отчаянную силу. И моя жизнь здесь, этот мир… ну не взаправду же оно? Так не бывает! Это просто сон, затянувшийся кошмар… происки уставшего от одиночества, разочарованного сознания. Все бессмысленно, если не с кем переплести пальцы... Если знать, что никто и никогда больше не пощекочет горячим дыханием тебя за ушком, не поцелует венку на твоем запястье так, будто в ней пульсирует королевская кровь... Которая опять отдает сейчас болью, ядом расплываясь по всему телу.

Нет… умирать не страшно, страшно повторять для себя каждый раз, как проснешься – "его больше нет, он умер" и продолжать жить – для других... своих близких, не для себя. Нет... уж лучше я – обратно к ним, в этом хоть какой-то смысл. А если даже в дурку, то там – у себя. Там я знаю, что делать, там я наизнанку вывернусь, но сделаю, как нужно мне, а здесь… Ненормальный же мир – дурацкий, шутоватый, бутафорский, а еще ужасно жестокий к нам с Дженни. Никого же рядом!

Уши будто заложило, слов я уже не слышала или просто не воспринимала. Время замедлилось, будто какой-то частью своей я была уже не здесь. Хрен вам, ребята, а не я...

Вынесла перед собой руки с зажатым в них кинжалом… дрожало внутри. Да нет – вся я дрожала: внутренности, губы, руки… Сколько еще дней или даже часов реально продержаться в таком режиме?

И все равно – сейчас не факт… что смогу и решусь – не факт.

Всадники ворвались на мост…