Текст книги "Быль и небыль"

Автор книги: Тамара Габбе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Тут закричал Владимир-князь Красное Солнышко:

– А ну, Илья Муромец, уйми ты этого вора-разбойника! Не по вкусу нам такие шуточки!

Схватил тогда Илья Соловья-Разбойника и подбросил его могучей рукой, да так, что взлетел Соловей чуть пониже облака ходячего, ударился с высоты о белый камень и дух испустил.

Приказал Илья Муромец костер развести и сжечь на том костре Соловья-Разбойника, а пепел его развеять по ветру.

Как приказал он, так все и сделали. И князь с княгинею, со всеми богатырями могучими пошли опять в палаты белокаменные, сели за столы дубовые, принялись за яства сахарные, за питва медвяные.

Всякий гость на свое место сел. У одного Ильи места нет, вот он и сел по-за́столу.

Да недолго пришлось ему на краю сидеть – пересадил его князь Владимир на место почетное. Тут все знатные гости меж собой переглянулися, поглядели на Илью не очень ласково.

Всё приметил Илья Муромец, да только виду не показал.

А чарки ходят и ходят кругом, не обносят чаркой и Илью Муромца. Вот все гости развеселилися, разговорилися и начали хвастаться – кто силой богатырской, кто удалью молодецкой.

Один Илья сидит, молчит. Не по нраву ему эти речи хвастливые.

Не успели отгулять-отпировать, смотрят все: въезжает на княжий двор татарин-богатырь, ханский гонец. И подает он князю Владимиру письмо запечатанное.

Князь Владимир сорвал печать, глядит, а там на ханском языке написано:

«Сдавай, князь, без боя Киев-град, а не то в нем камня на камне не останется».

Тут со всех богатырей хмель разом сошел – затряслись, как листы на осине, не знают, что и делать.

Думали-думали и придумали сперва разведчиков вперед послать – узнать, сколько есть силы татарской.

Выбрали удалых молодцов, которые сумели бы пролезть близко к басурманским войскам да сосчитали бы, сколько у них, у врагов, палаток наставлено. И оказалось, что войск вражеских пятьсот тысяч пришло.

Тут еще больше испугались все богатыри – никто не хочет за городские ворота выступать.

Тогда говорит Илья Муромец:

– Что же вы, богатыри могучие? Разве так вы поступаете, как надобно? Разве так защищают землю Русскую? Дай мне, князь Владимир, войско не великое. Я поеду и опережу неприятеля.

Опоясался он мечом своим широким и поехал в заставу городецкую, а за ним и войско пошло и другие богатыри, нехотя, поехали.

Выехал за городские ворота Илья Муромец и сразу налетел на орду татарскую. А татаре закричали, засвистали, загикали, хотят Илью копьем достать, с коня свалить. Да не дается Илья Муромец – направо-налево рубит, так что головушки басурманские словно мячики катятся.

Не устояли басурмане, дрогнули и пустились каждый себя спасать – кто как знает.

Тут и другие богатыри очнулись, набрались духу и давай Илье подсоблять.

В скором времени оглянулся Илья Муромец – видит: чисто поле, бить больше некого.

Вернулись все богатыри в Киев-град, а князь Владимир с такой большой радости задал пир, как говорится, на весь мир.

Все пьют, едят, делами ратными хвастают. Друг дружку выхваляют и себя не забывают. Одному Илье похвального слова не нашлось.

Сидит он в углу, издали разговоры слушает.

Говорит ему князь Владимир Красное Солнышко:

– А что ж ты, Илья, не пьешь, не ешь? Выбирай место, садись к столу.

Отвечает Илья Муромец:

– Не пристало мне, Владимир-князь, сидеть среди богатырей могучих. Сяду я, Илья, крестьянский сын, на лавочку у самого кончика.

– Воля твоя, Илья Муромец. Где хочешь, там и садись.

Сел Илья на лавочку, на самый кончик.

Да как повернулся, как шевельнул плечом, так все богатыри на пол и попадали.

И очутился Илья посередь стола.

Как на поле боевом стоял, так и за столом сидит.

А богатыри видят, что много у Ильи силушки нетраченой, и никоторый на него не обиделся.

Скучно стало Илье Муромцу. Сидит он за столом задумчив, молчалив, не весело ему бражничать да хвастаться.

«Чем, – думает, – зря время проводить, поеду я по белу свету погулять, Святогора-богатыря повидать».

Долго не думал, простился с князем Владимиром и поехал искать Святогора-богатыря по всей земле Русской.

Год ездил, другой ездил, всюду искал, и показали ему, наконец, люди добрые дорогу ко Святым горам. Повернул он коня, едет на Святые горы, едет – присматривается, не увидит ли где Святогора-богатыря.

Вдруг и увидел, – стоит меж гор большой гнедой конь. Среди гор горою высится.

Ближе подъехал Илья Муромец, смотрит: лежит подле своего коня Святогор-богатырь, лежит и спит.

Слез Илья Муромец с седла, подошел к Святогору и стал около его головы. И так был велик Святогор-богатырь, что казался против него Илья, как малый ребенок.

Долго глядел Илья на Святогора-богатыря, глядел и дивился.

Наконец проснулся Святогор, приметил Илью и спрашивает:

– Кто ты таков, откуда родом и зачем сюда пожаловал?

Отвечает Илья Муромец:

– Зовут меня Илья, Иванов сын, родом я из города Мурома, из села Карачарова, а приехал сюда, чтобы увидеть Святогора-богатыря.

Святогор-богатырь и говорит:

– А зачем я тебе спонадобился? Может, хочешь со мной силою померяться?

– Нет, – говорит Илья Муромец, – хорошо я знаю, что никому нельзя со Святогором-богатырем силой меряться, потому и приехал поглядеть на него.

– Ну, коли так, – Святогор говорит, – поедем с тобой, погуляем по Святым горам.

Сели они на коней и поехали.

Рассказал Илья Святогору-богатырю, как долго он его по всей Руси искал, да нигде доискаться не мог.

Говорит Святогор-богатырь:

– Ездил и я по Руси в старопрежние времена, да вижу – земля подо мной гнется, как повинная. А люди от меня разбегаются, будто от зверя страшного. Очень мне не по мысли было, что боятся меня, да сам я знал, что могута́ во мне нечеловечья. Вот ехал я раз да и призадумался: «Эх, много во мне силушки! Кабы столб стоял, а в столбе кольцо, взялся бы я за то кольцо и повернул бы всю землю Русскую». Только подумал – стал мой конь. Смотрю: под ногами у коня лежит сумочка переметная – така маленька, подуй – улетит. Соскочил я с коня, хотел поднять эту сумочку. Взялся левой рукой, дернул – она не пошевелилась. Взялся правой рукой, сильней дернул – она не пошевелилась. Взялся правой рукой, сильней дернул – она и не ворохнулась. Взялся двумя руками, как дернул, увяз в землю по колени. Тут и понял я: не хочет меня мать сыра земля на себе носить. Потому и не езжу я более по Русской земле, а езжу только по Святым горам.

Поговорил еще Илья Муромец со Святогором-богатырем и хотел прощаться с ним. А Святогор говорит:

– Илья Муромец, кабы не ты, не слыхать бы мне до конца дней моих слова человечьего. Давай мы с тобой побратаемся. Ты будешь младшим братом, а я буду старшим братом.

Поменялись они крестами и стали, как братья. Поехали дальше по Святым горам. Видят, на вершине одной горы стоит гроб открытый, будто корабль большой.

Подъехали они ко гробу, и говорит Святогор-богатырь:

– А ну-ка, Илья Муромец, померяй этот гроб. Может, он для тебя сделан.

Лег Илья Муромец, в гроб. Велик гроб. Лежит он в нем, будто мушка маленькая.

Тогда Святогор говорит:

– Нет, Илья, этот гроб, видно, не про тебя построенный.

Слез он с коня, сам хочет гроб мерять.

Как лег да протянулся, так и видно стало, – по нем гроб сделан – точь-в-точь.

Захотел тут встать из гроба Святогор-богатырь, да не может. Силится руку поднять, – не подымается рука. Силится ногой пошевелить, – не шевелится нога.

И взмолился он Илье Муромцу:

– Братец меньшой, помоги мне из гроба подняться. Ослаб я совсем. Ушла моя сила, неведомо куда.

Хотел Илья Муромец брату названому помочь. Да не все делается, как хочется.

Только протянул он ему руку, опустилась крышка гробовая, и закрылся гроб глухо-наглухо. Налег Муромец на крышку, хочет сорвать ее, столкнуть всей силой своей могучею. А крышка и с места не сдвинулась.

Схватился он с досады за меч, давай гроб рубить.

Как первый раз ударил – появился обруч железный, обхватил гроб вкруговую.

Второй раз ударил – второй обруч набил. В третий раз – третий.

Опустил тут меч Илья Муромец и слышит из гроба глухие слова:

– Прощай, Илья Муромец, прощай, брат названый. Видно, в последний раз я с тобой по Святым горам погулял.

Жалко сделалось Илье Муромцу Святогора-богатыря.

Стоял он у гроба, покуда не услышал, как вздохнул богатырь впоследнее. Вздохнул – и уж больше разу не откликнулся.

Утёр слёзы Илья Муромец и поехал прочь со Святых гор опять в стольный Киев-град.

Едет и не знает, что ждут его в Киеве – не дождутся. Пока ездил Илья по Святым горам, подступил под самый Киев хан Батый со своими войсками великими.

И есть в тех войсках сильный богатырь – мечет он копье свое долгомерное повыше леса стоячего, чуть пониже облака ходячего. И никто из богатырей русских сразиться с ним до сей поры не осмелился.

Как приехал Илья – не стал долго раздумывать.

Дал коню отдохнуть, напоил, накормил и поехал навстречу богатырю – Басурманину Поганому.

Чуть миновал заставы городские, так и увидел злого татарина.

Кидает он правой рукой копье свое долгомерное и сам себя похваливает:

– Как легко ворочаю своим копьем, так легко и с Ильей Муромцем управлюся.

Услыхал это Илья, пришпорил коня и погнал коня на злого татарина.

Еще солнышко не взошло, как начался у них бой великий.

Бьются час, бьются другой. Приустали кони их, а богатыри твердо в седле сидят, никоторый даже не качается.

Вот и полдень настал. Тут кони богатырские споткнулися. Пали наземь – не поднять их ни лаской, ни угрозою.

Стали богатыри пеши биться. Поломали они свои копья длинные, поломали мечи тяжелые и схватились врукопашную. Сильно бьются – прах вокруг столбом стоит, земля под ногами гудом гудит. Уж солнце близко к закату клонится, как поскользнулся вдруг Илья Муромец и упал на дороге навзничь. Насел на него Басурманин Поганый, выхватил нож из-за пояса и хотел перерезать горло Илье.

Тут вспомнил Илья Муромец про старцев прохожих и подумал так:

«А ведь неладно старцы сказали, что мне смерть в бою не написана. Вот приходит она от руки вражеской, от ножа острого».

И только подумал он это, как почуял в себе такую силу великую, будто вновь испил чашу пива в полтора ведра.

Освободил он руку правую – да как ударит Басурманина в грудь Поганого. Взлетел Басурманин выше леса стоячего, чуть пониже облака ходячего. Упал на землю и воткнулся в нее по самые плечи.

Тогда вскочил Илья на ноги, выхватил у татарина нож булатный и отрубил ему буйну голову.

Потом взял он эту головушку бритую, вздел ее на обломок копья своего и поехал прямо на заставу богатырскую – с другими богатырями ждать-поджидать, когда вражеское войско под стены городские подступит.

Да только не пришлось им того дождаться.

Как увидели татары, что убил у них Илья Муромец самого сильного богатыря, не осмелились они на бой, а снялись с места и ушли в свои степи.

Так избавил Илья Муромец Киев-град от новой беды и привез князю Владимиру подарочек – голову Басурманина Поганого.

После того еще долго Илья на свете жил. Долго Русской земле своей силой служил и мечом своим булатным.

А как состарился он, да как поседела его борода добела, захотелось ему в родные места поехать, отцу с матерью поклониться.

Отпустил его Владимир-князь, и поехал он в старые места новым путем, неезженым. Ехал-ехал и наехал на три дорожки неширокие. Ведут те дорожки неведомо куда, а где скрестились они, там камень лежит, и написаны на том камне такие слова:

«Кто вправо поедет, убит будет, а кто влево поедет – богат будет, а кто прямо поедет – женат будет».

Призадумался Илья Муромец.

«Жениться мне – я уж очень стар, а богатство мне совсем не надобно. Я поеду, давай, где убитому быть: на роду мне такая смерть не написана».

Повернул он коня своего быстрого, поскакал дорогою правою. Выезжает Илья на поляну просторную. Средь поляны могучий дуб стоит, а под дубом сидят сорок разбойников.

Как увидели они Илью Муромца, так и схватились за дубины тяжелые да за ножи острые. Хотят убить его.

Тут сказал им Илья Муромец таковы слова:

– А за что вы меня убить хотите, разбойнички? Богатства со мной вовсе нетутка. Всего-то и есть у меня, что конь да меч, да лук тугой, да колчан со стрелами. Только конь мой и меч не про вашу честь, а вот лук тугой я про вас припас.

Сымает он с плеч свой верный лук, вынимает из колчана калену стрелу. И накладывает стрелу на тетивушку, и пускает стрелу во зеленый дуб, и ударила стрела во зеленый дуб, разлетелся дуб в мелкие дребезги. Многих тут разбойников поранило, многих и насмерть убило. И остался Илья Муромец на поляне один.

Вернулся он к камню белому. Стер надпись старую и написал надпись новую:

«Ездил по правой дороге Илья Муромец, а убит не бывал».

Стал он теперь из двух дорог одну дорогу выбирать. Подумал и говорит:

– Надо ехать по той дороге, где женатым быть, богатство мне вовсе не надобно.

Дал повод коню, поехал по прямой дороге.

Подъезжает к большому терему. Встречают его слуги многие, ведут его в палаты богатые.

И выходит к нему царевна-красавица, угощает его всякими питьями да яствами, милует, ласкает, суженым называет. А как ночь пришла, повели Илью Муромца в опочивальню, приготовили ему кровать золоченую, постель мягкую: «Ложись, отдыхай, целуй, обнимай».

А Илья Муромец хоть и прост, а догадлив: схватил он царевну-красавицу и положил на ту кровать золоченую. И как положил, так и провалилась кровать в подвалы глубокие.

Посмотрел вниз Илья Муромец – видит: в тех подвалах людей многое множество. Все-то, небось, женихи, все-то, небось, суженые. Побежал Илья Муромец на широкий двор, отыскал дверь в подвалы глубокие, отбил замки крепкие и выпустил всех людей, что царевна заманила, на белый свет из темноты ночной.

Поклонились они Илье до самой земли.

– Спас ты нас всех, Илья Муромец, от смерти лютой.

А Илья уж коня погоняет. Едет он опять к белому камню, стирает надпись старую, пишет надпись новую:

«Ездил по той дороге Илья Муромец, а женат не бывал».

После того подумал он: «Уж не поехать ли мне по третьей дороге? Может, и там обман какой лежит».

И поехал по третьей дороге Илья Муромец.

Видит – погреба толстостенные, обширные. А у погребов этих колоколов понавешано!

Кому нужно богатство – дерни за бечевку, ударь в колокол – и все тут.

Взялся Илья за веревку, ударил в колокол.

Откуда ни возьмись, мужичок с золотым клюшко́м, с золотым ключом.

Отпирает мужичок погреба толстостенные и говорит Илье:

– Бери, богатырь, богатства, сколь тебе надобно.

Вошел Илья Муромец в погреба, поглядел кругом и удивился: везде золото блестит – глазам больно.

Да Илья Муромец никогда на золото не льстился. Посмотрел он направо, посмотрел налево, не взял нисколечко и пошел обратно на вольный воздух, на белый свет.

Сел на коня, вернулся опять к придорожному камню. На белом камне две надписи новые, а третья – старая. Стер он надпись старую и написал новую: «Ездил тут Илья Муромец, а богат не бывал».

Написал такие слова и поехал дальше в родные места, в город Муром, село Карачарово.

Как прибыл домой, обрадовались родители – не ждали они, не гадали сынка увидать.

А Илья смотрит на них, дивится: очень уж прытко старички состарились.

Пожили они еще с месяц и померли. Похоронил их Илья Муромец с почетом, и в скором времени сам преставился.

А всего житья ему было полтораста лет.

Солдат Тарабанов и Саура-слуга

Пошел отставной солдат Тарабанов странствовать. Он шел неделю, другую и третью, шел целый год и попал за тридевять земель, в тридесятое государство. А в том государстве места глухие, леса дремучие, – зашел он в такую чащобу, что, кроме неба да деревьев, и не видать ничего.

Долго ли, коротко ли, плутал он, плутал – и выбрался на чистую поляну. А на поляне огромный дворец выстроен.

Смотрит он на дворец, дивуется – эдакого богатства ни выдумать, ни взгадать, только в сказке сказать! Обошел кругом – ах, дворец! Всем хорош – одного недостает: нет ни ворот, ни подъезда, ни крылечка, ни хода, ни выхода.

Как быть? Глядь – длинная жердь валяется. Поднял ее Тарабанов, приставил к балкону.

– Эх, – говорит, – вывози, кривая! Подымай, прямая! – Напустил на себя смелости, да и полез по той жерди.

Влез на балкон, растворил стеклянные двери и пошел по всем покоям. Чисто, светло, просторно, только пусто, – ни одна душа не попадается.

Заходит солдат в большую залу, глядит: убранство богатое, хорошее, а посередке стол стоит, круглый, будто солнышко. На столе – двенадцать блюд с разными кушаньями и двенадцать графинов с разными винами.

Как посмотрел Тарабанов на этот стол, так и захотелось ему есть. А время-то самое обеденное – полдни. Вот он взял с каждого блюда по куску, отлил из каждого графина по глотку – выпил и закусил.

Умеренно взял, а все-таки с дороги разобрало – потянуло вздремнуть. Залез он на печку, ранец в голова положил, шинелью прикрылся и лег отдыхать.

Не успел задремать хорошенько, прилетают в окно двенадцать лебедушек, ударились об пол и сделались красными девушками – одна другой лучше. Положили они свои крылушки на печь, сели за стол и начали угощаться – каждая со своего блюда, каждая из своего графина.

Вдруг одна де́вица говорит:

– Сестрицы, а сестрицы! У нас нонче не ладно. Кажись, ви́на отпиты и кушанья початы.

– Полно, сестрица! Ты завсегда больше всех знаешь!

Тут солдат поднялся тихонько, руку высунул, да и стянул с печи пару крылушек. Той самой девицы крылушки, что догадливей всех была. Взял и спрятал.

Вот девушки-лебедушки напились, наелись и скорей к печке – крылушки свои разбирать.

Все разобрали, ан глядь – одной пары-то и не хватает.

– Сестрицы, а сестрицы! Моих крылушек нету!

– О-о! Выше всех летала, да ниже всех и села! Ничего! Ты – хитрая – и без крылушек полетишь.

Ударились они об пол, оборотились лебедушками и улетели все одиннадцать в окно. А двенадцатая осталась. Мечется по горнице, плачет.

– Ах, беда, – говорит, – ах, беда!

Жалко стало солдату. Вылез он из-за печки и говорит:

– Да не горюй ты! Это я твои крылушки прибрал.

Она и так и эдак.

– Сделай, – говорит, – милость, отдай! Не пожалеешь!

А он головой качает.

– Нет, – говорит, – пожалею! Уж ты плачь – не плачь, проси – не проси, а не видать тебе твоих крылушек. Оставайся со мной!

– Как так?

– А так. Иди за меня замуж! Станем вместе жить.

Она пуще плакать. А потом глядит: парень видный, на груди – медаль… Опять же – солдат, бывалый человек – знает, какой рукой усы крутить… Ну, и согласилась.

Повела она его в подвалы глубокие, отперла большой сундук, железом окованный, и говорит:

– Ну, забирай золота, сколько снести можешь, чтобы было чем жить – не прожить, было бы на что хозяйство водить.

Тарабанов рад стараться, насыпал полны карманы золота. Потом ранец с плеч, давай добришко свое разбирать. Старые рубахи прочь, и портянки туда же – не жалко!.. Опростал ранец и набил доверху золотом.

Собрались, значит, и пошли вдвоем в путь-дорогу. Долго ли, коротко ли, вёдром ли, погодкой ли, – пришли в столичный город.

Стали на квартиру, живут – лучше не надо.

Они себе живут, а деньги плывут. Они живут, а деньги плывут… Солдат – он легкий человек: с кем пьет, того угощает, кому в долг дает, с того назад не берет.

Глядь – был мильён, осталось сто рублей с рублём.

Долго не наживешь.

Жена говорит:

– Ладно, не пропадем. Рубль мне на харчи, а сто рублей тебе, поди в лавку и как есть на всю сотню купи шелку разного.

Пошел он в лавку, на всю сотню шелку купил. Себе один гривенник оставил – на косушку.

Приходит домой, подает жене сверток.

Она развернула и говорит:

– Хорошо. Только зачем не на сотню купил?

– Как не на сотню? На сотню!

Она головой качает.

– Без косушки! – говорит.

Он диву дался.

«Вот, – думает, – хитрая! Всю подноготную знает».

Ну, ладно. Села она за пяльцы и вышила три ковра – один одного краше. Вышила и дает мужу.

– Иди, продай!

Он пошел. Часу не проходил, купил у него богатый купец все три ковра. По три тысячи за каждый ковер дал. А тот купец ладился в городские головы попасть. Вот дождался он большого праздника и подносит ковры самому царю в подарок.

Царь как взглянул, так и ахнул:

– Что за искусные руки работали!

– А это, – купец говорит, – простая баба вышивала, солдатская жена.

– Быть не может! Где она живет? Я сам к ней пойду.

На другой день собрался царь и поехал к солдатской жене новый ковер заказывать.

Приехал, увидал красавицу, да и врезался в нее по уши. Ковер заказал и беду себе достал.

Воротился он во дворец сам не свой, пить-есть не хочет, одну думку думает: как бы от живого мужа жену отбить.

Вот призывает он своего министера царского.

– Выдумай, – говорит, – как мне этого солдата извести. Присоветуешь – я тебя и чинами, и деревнями награжу, и ленту через плечо пожалую.

Тому, конечно, лестно.

– Ваше величество, – говорит, – задайте ему трудную службу. Пусть на край света сходит и достанет вам Сауру-слугу. Это, – говорит, – слуга! Одно слово – Саура! Что ему ни прикажешь, все сделает, а сам в кармане живет и платы за труды не берет.

Понравилось это царю. Посылает он за солдатом.

– Тарабанова во дворец!

Является Тарабанов.

– Ну, брат, – царь говорит. – Сулился достать – доставай!

Смотрит на него Тарабанов, а понять не может.

– Никак нет, ваше величество, – говорит. – Не сулился.

Царь брови нахмурил.

– Ты мне, – говорит, – зубы-то не заговаривай. По трактирам, по кабакам, по всем площадям ходишь да хвастаешь, что тебе Сауру-слугу достать – плевое дело! А что ж наперед ко мне не пришел? У меня двери не заперты!

– Помилуйте, ваше царское величество! Мне такой похвальбы и на ум не всходило.

– Не всходило, говоришь? Ну, вот что, брат Тарабанов, давай мы с тобой по-хорошему. Запираться ты брось, а ступай-ка на край света и добудь мне Сауру-слугу. Добудешь, – твое счастье. Не добудешь, – злой смертью казню!

Прибежал солдат к жене и рассказывает свое горе.

– Так и так, – говорит. – Надо мне на край света идти.

А она его утешает.

– Это, – говорит, – пока на перине лежишь, так далеко, а как пойдешь, так близко, рукой подать. Вот тебе, – говорит, – колечко мое заветное. Куда оно покатится, туда и ступай, ничего не бойся.

Наставила его на ум, на разум и отпустила в дорогу. Вот и покатилось колечко. Катится оно, катится, катится-катится, а солдат идет, идет, идет…

Долго ли, коротко ли, – добрались до самого до краю. Дальше будто и некуда…

А на том краю избушка стоит – с окошечком, с крылечком, как водится.

Подпрыгнуло колечко, да и взнялось на крылечко. А солдат за ним. Колечко – через порог, и солдат – через порог. Колечко – под печку, и солдат – под печку. Притаился и ждет – что будет?

Вдруг заходит в избу старичок, сам с ноготок, борода с локоток. Поглядел направо, поглядел налево, да как закричит – ажно избушка затряслась:

– Эй, Саура-слуга, покорми меня!

Только приказал, глядь – стоит перед ним бык печеный, в боку – нож точеный, в заду – чеснок толченый, и рядом – сороковая бочка хорошего вина. А кто подавал – не видать.

Вот старичок – сам с ноготок, борода с локоток, бороду погладил, сел возле быка, взял нож точеный, начал мясо порезывать, в чеснок помакивать, покушивать да похваливать. Обработал быка до последней косточки, выпил целую бочку вина и говорит:

– Ну, Саура, прощай! Через три года опять к тебе буду. Да смотри у меня, чтобы к той поре бык жирку нагулял. Нынешний-то будто постный!

Стукнул дверью и ушел.

А солдат вылез из-под печки, напустил на себя смелость и спрашивает:

– Эй, Саура-слуга! Здесь ты?

– Здесь, служивой!

А кто сказал – не видать.

– Ну, брат, покорми-ка ты и меня!

Только сказал, стоит перед ним бык печеный и бочка-сороковка.

– Вот спасибо! Ну, Саура-слуга, садись со мной, станем вместе пить-есть! Одному-то скучно!

Тот так и ахнул.

– Ах, Тарабанов! И откуда тебя бог принес? Сколько лет я моему старику служу, а ни разу он меня с собой не посадил. – И давай уплетать.

Тарабанов два-три ломтя съел – и сыт, с бутылку вина выпил – и пьян. А что осталось, – Саура прибрал.

Ну вот, поели они, попили, солдат и говорит:

– Саура, а Саура, шел бы ты ко мне служить.

– Отчего не пойти, – говорит Саура, – пойду. Больно уж мне надоел старик мой. Не угодишь на него.

– Ну, так нечего нам и прохлаждаться зря. Полезай ко мне в карман!

– А я, сударь, давно уж там!

Вышли они из той избушки, и покатилось колечко в обратный путь.

Дорога-то длинная, а путь-то недолгий. То ли солдат Сауру несет, то ли Саура солдата несет, а только не успели ноги намозолить, вернулись домой.

Обрадовалась Тарабанову жена, а царь на него и глядеть не хочет. Принял Сауру-слугу, а слова доброго не сказал.

Чуть солдат за дверь, призывает он к себе того министера.

– Вот, – говорит, – голова еловая, сказывал ты мне, что Тарабанов сам пропадет, а Сауры не добудет. А он Сауру добыл и сам не пропал. Ну, а черта ли мне в этой Сауре-слуге! Мне вдову солдатскую подавай!

Испугался министер.

– Не гневайтесь, – говорит, – ваше величество! Можно выискать потрудней того службу. Прикажите-ка ему на тот свет сходить – батюшку вашего покойного проведать. Пускай досконально узнает, как усопший царь поживает. Уж оттудова-то никто не ворочался.

Царь не стал долго раздумывать, кликнул курьера и послал за Тарабановым. Поскакал курьер.

– Эй, служба, одевайся, царь тебя требует.

Солдат пуговицы на шинели почистил, пояс подтянул, сел с курьером в тарантас и поскакал во дворец.

– Ну, Тарабанов, – говорит царь. – Ты, сказывают, дорогу на тот свет нашел. Можешь, сказывают, дойтить, батюшке моему, в бозе почившему, поклон снесть и узнать заодно, все ли поздорову блаженствует. А что же мне не доложишься? Службы не знаешь?

– Помилуйте, ваше величество, – говорит Тарабанов. – Такой похвальбы мне и на ум не всходило, чтобы на тот свет живьем попасть. Окромя смерти, иной дороги туда, как перед богом, не ведаю.

– Но, но! Слыхали мы эти песенки! Сам туда не пойдешь, силой загоню. Дело немудреное!

Пригорюнился Тарабанов.

«Вот, – думает, – и последний поход!»

Пошел к жене, прощаться.

А она его утешает:

– Не печалься, друг любезный! Ложись, отдыхай. Утро вечера мудренее.

На другой день, чуть солнышко встало, будит Тарабанова жена.

– Ступай во дворец, проси себе в товарищи того министера, что царя на тебя наущает.

Снарядился Тарабанов, приходит к царю.

– Так и так, ваше величество. Дайте мне этого министера в товарищи. Пусть он мне свидетелем будет, что я на том свете побывал и всю правду разведал. Чтобы без всякого, значит, сумления.

– Это можно, – говорит царь. – Ступай домой, собирайся. Я его пришлю.

Тарабанов за дверь, а министер в дверь.

– Ну, как ваше величество, приказали?

– Приказал. А ты вот что, братец, ступай-ка ты с ним вместе! А то ему одному поверить нельзя.

Тот струхнул, да делать нечего: царский приказ.

Побрел на солдатскую квартиру.

А Тарабанов наклал сухарей в ранец, налил воды в манерку, попрощался с женой, взял у нее колечко заветное, да и говорит министеру:

– Ну, ваше превосходительство, пора нам в поход.

Тот молчит, только вздыхает.

Вышли они на двор, а у крыльца дорожная карета стоит – четверней запряжена.

– Это еще кому? – спрашивает солдат.

– Как – кому? Мы поедем.

– Нет, ваше превосходительство, кареты нам не потребуется. На тот свет четверней не ездят, пешком идти надо.

Что тут скажешь? Пошли.

Впереди кольцо катится, за кольцом солдат идет, за солдатом министер бредет.

Дорога-то дальняя, неблизкий свет, захочется им есть – солдат достанет из ранца сухарик, помочит в воде, погрызет – и сыт. А барину это не еда. Кряхтит, ворчит, смотреть на ржаные сухари не хочет.

Ну, а как оголодал да отощал, так, понятное дело, притерпелся.

– Дай-ка, – говорит, – и мне. Только похрустче, поподжаристей!

Вот, значит, близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли, – прикатилось колечко в дремучий лес. Прикатилось – и стало над оврагом.

Овраг-то глубокий, дна не видать. Сыро, холодно, темно…

Ну, колечко стоит, и солдат с министером стоят. И вдруг как покатится колечко под кручу – будто его снизу за веревочку потянули.

Ухватил Тарабанов провожатого своего за руку, и туда же, – за колечком!

Где бегут, где ползут, где сами колечком катятся.

Добрались до низу и сели передохнуть. Голову руками щупают: тут ли? цела ли?

Солдат манерочку открыл, водицы испить – вдруг слышит:

– Но, но! ленивой!

Поглядели они, видят: два черта дрова возят. Полный воз наложили и дубинками с двух сторон лошадку свою обхаживают.

А лошадка-то не лошадка, а старичок почтенных лет, и личность у него будто знакомая.

Тарабанов министера за коленку.

– Смотрите-ка, ваше превосходительство! Никак старый царь?

Тот посмотрел – да так и обмер.

– Он самый и есть! Его усопшее величество, в бозе почившее.

Вот, значит, как оно бывает.

Ну, Тарабанов встал, кивает пальцем.

– Эй вы там, господа нечистые! Ослобоните мне этого покойника хоть на малое время! Есть у меня с ним разговор.

Загалганили нечистые:

– Да, есть нам время дожидаться! Ты с ним лясы точить станешь, а мы за него дрова не потащим.

– Зачем вам самим трудиться! Вот возьмите у меня свежего человека на смену.

Черти и рады. Сейчас отпрягли старого царя, а на его место в телегу министера заложили и давай с двух сторон нажаривать. Тот гнется, а везет.

А покойник стоит перед Тарабановым и бока потирает.

– Ух, – говорит, – всю спину разломило. А бока-то, бока! Как не свои!

Тарабанов докладывает:

– Так и так, ваше величество, честь имею явиться. Что сынку, ныне царствующему, передать прикажете?

– А так и передай: будет простой народ обижать да войско голодом морить, одно ему место – со мной в дышле.

Покачал Тарабанов головой.

– Говорить-то все можно, особливо на вашем свете. А передавать – да еще у нас – дело непростое. Как раз сюда угодишь.

– Прежде смерти не угодишь, – царь говорит. – Ну, прощай, служивый, вон уж по мою душу идут.

И правда, загрохотало в лесу: бежит министер, пустую телегу катит.

Ну, попрощался Тарабанов со старым царем, взял у черта попутчика своего и пошли опять – в обратную дорогу. Никто до сей поры не ходил, а тут – пошли…

Долго ли, коротко ли, – приходят в тридесятое царство, являются во дворец.

Увидел царь солдата и разгневался – ажно потемнел весь.

– Погибели, – говорит, – на тебя нету! Вернулся?

– Так точно, вернулся.

– А службу-то справил?

– Так точно, справил.

– А родителя моего видел?

– Так точно, видел, – говорит Тарабанов. – Сподобился.

Вздохнул царь.

– Ну, что ж, – говорит, – коли так, докладывай! Как-то он там, заступник наш, блаженствует, иде же несть ни печали, ни воздыханья?

– Да что, – Тарабанов говорит, – не особо как блаженствует. Грех сказать – черти на нем в пекло дрова возят.

– Ты что – в своем уме? – спрашивает царь.

– А нам чужого не занимать стать, – отвечает Тарабанов. – Да коли вы мне не верите, у министера вашего спросите. Он и сам в упряжке ходил, покуда мы с покойником разговоры разговаривали.