Текст книги "Быль и небыль"

Автор книги: Тамара Габбе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Бывало, везут к нему бесноватого, а бес за пятнадцать верст Петра Васильича чует и кричит благим матом: «Зачем вы меня везете к этому подлецу?» Ругательски его ругает, а как выйдет Петр Васильич, он и присмиреет.

А Петр-то Васильич нахмурится, сердитый станет, беда! Возьмет его за руку и скажет:

– Смирно! Тихо! Пойдем, пойдем, ко мне в гости. У меня уж есть твои товарищи…

Введет бесноватого к себе в избу, положит на коник, и лежит бесноватый у него несколько суток, глядя по болезни.

А Петр Васильич в это время не ест и не пьет, будто пост у него, и все такой суровый ходит – и не подступись!

Потом и начнет беса из больного выгонять. А тот кричит: «Куды я пойду?» Мельник ему и сказывает, куды идти, где поселиться и что делать. Эти места, куда он черного-то посылает, у нас и неведомы никому – совсем в другую сторону…

Покуда бес выходит, с больного семь потов сойдет. А Петр Васильич его как ни можно теплей одевает да укрывает.

– Это, – говорит, – на пользу. Пущай потеет.

Ну, а как выйдет бес, больной и уснет. Петр Васильич всех из избы выгонит, чтобы совсем тихо было, и до той поры больного не будит, покуда тот сам не проснется.

Проснется он, Петр Васильич ему сейчас чайку горяченького, потом – поесть маленько. Больному-то и полегчает. Поживет он на мельнице еще денька три и поедет домой совсем здоровый. А Петр Васильич ему наказывает беречи себя, не ходить раздевши, да и в пище быть умеренным и не показанного не есть. «А ежели ты не убережешься, – скажет, – и снова захвораешь, так опять приезжай, только не той дорогой, как в первый раз ехал, а другой. Да и домой от меня не прежним путем поезжай. А то подстережет тебя черный и воротится».

Ему, понятное дело, платили за это хорошо: только он никогда много не брал. Что ему ни дай, он половину возьмет, а больше – ни-ни! Да и эти деньги на ветер пустит. Такой уж у него порядок был: как проводит больного, так дни четыре пьянствует. Может, с устатку-то надо было ему душу отвести. Кто его знает…

С этими, с моргулютками-то, ладить – тоже не простое дело. У кого спрыг-трава есть, они тому служат, кланяются. Да ведь не по доброй волюшке – по страху. Покуда боятся, потуда и дело свое хорошо исполняют. А ежели хозяин пьяный или с бабенками захороводится, тут и пиши – пропало: начнут донимать. Ни днем, ни ночью от них покою нет. Они и спать-то Петру Васильичу не давали – хоть глаз не заводи. Давай да давай им работы! В самую полночь будят: говори, что делать. А не придумаешь для них дела, замучают, затормошат. Уж он их и песок считать посылал, и пеньки в лесах… (самое это для беса трудное дело: ведь иной пенек с молитвой рублен; дойдет до него бес и собьется со счета – надо пересчитывать. Ему новая работа, а хозяину – передышка). А то еще посылал их Петр Васильич воду в море промеривать или мельницу ветряную строить. У ней крылья-то накрест. Станут черти у мельницы вершину класть, все и разлетится. Умный был мужик – ничего не скажешь.

– Хорошо, – говорит, – с моргулютками жить. Только надо быть хитрым, шустрей беса, а то как раз головы не снесешь.

Долго бы он еще прожил, кабы не ведьма Матрешка. Сгубила его, беднягу, ни за что, без соли съела, плутская дочь, да и самой бог счастья-то не дал: в Сибирь пошла.

Солдатка она была, и такая красавица, что страсть. А Петр Васильич и приволокнись за ней. Она поддалась да у пьяного-то и унесла спрыг-траву.

Тут его моргулютки и доняли.

Через четыре года Петр Васильич весь высох, как лучина стал.

Так и помер бедняга: больно уж они ему по ночам спать не давали.

Лиса плачея

Живало-бывало, были на деревне старик Федосей да старуха Федосья.

Ладно жили: чем попадя друг дружку били. Она его – ухватом, а он ее – лопатой, она его – скалкой, а он ее – палкой.

У мужика-то рука, известно, покрепчае. Бил он свою старуху, бил да и добил. Кончилась старушка, померла.

Ну, стало старику очень жалко. Он и думает:

«Жили по-хорошему, как люди. Надо бы и похоронить по-хорошему».

Собрался, пошел плачеи искать. Идет, а навстречу ему медведь.

– Что, Михайло Иваныч, умеешь ли плакать?

– Дело простое!

– А ну, поплачь!

Заревел медведь:

 
Была у старика стару-уха.
Она его – по лбу, он ее – в ухо.
Она его – в зубы, а он – за волосья, —
Вот и померла старуха Федосья.
 

– Не умеешь ты! – говорит старик. – Не надобно мне такого плачу.

И дальше пошел.

Видит: идет навстречу волчище – длиннохвостище.

– Что, Левон Степаныч, умеешь ли плакать?

– На это нас взять! Не только что плакать, выть умею.

– А ну, повой!

Волк и завыл:

 
Ох, ты, горькая моя стару-у-ушечка,
Праведная твоя буди душечка!
Уж не будешь ты терпеть
На том свете му-у-ук,
Не сама ты померла,
От лопаты полегла,
От дедовых ру-у-ук!
 

Не понравилось старику. «Воёт, воёт, а что воёт, и сам не поймёт». И дальше пошел.

Видит: бежит навстречу лисанька-лиса.

– Все ли поздорову, старичок? Как живется-можется, родименький? Куды пошел?

– Да вот старушка у меня померла, Лисавета Лаврентьевна. Иду плачеи искать.

– Возьми-ка меня!

– А плакать-то умеешь ли? Уж мне тут наплакано!

– Наперед не хвалюсь. Сам посуди!

Села лисичка посередь дороги. Ушки подняла, хвостом помела, сама завела:

 
Как была у старика старушка,
Уж такая-то умная-разумная,
Беломоюшка, тонкопряльюшка,
Всему дому хозяюшка.
Утречком ранешенько вставала.
По три веретенца на день пряла,
Щи да кашу варила,
Старика кормила да поила.
Уж и на кого ты, хозяюшка,
Уж и на кого ты, голубушка,
Старичка своего спокинула?
Он ли тебя, старушка, не любил,
Он ли тебя, старушка, не жалел?..
 

– Вот это, – говорит старик, – плач так плач. Всякого слеза прошибет. Ступай со мной, лисанька. Ты поминальный стол накрывай, в дому хозяйничай, а я гробок строить пойду. И помянем старушку, как водится, и поплачем, и схороним – все по-хорошему, честь по чести…

Пустил он лиску в избу, а сам к своему делу пошел. Молотком стучит, гробок мастерит да всё припевает:

 
Уж такая-то была беломоюшка,
Уж такая-то была тонкопряльюшка…
 

Построил гробок, воротился к своему порогу. Слышит: тихо в избушке.

«Видать, притомилась моя плачея. Пересохло горлышко-то!..»

Отворил он дверь – смотрит: пусто в избе, хоть шаром покати. Ни припасу, ни запасу.

Без него плачея поминки справила, никому крошки не оставила. А сама в лес убралась.

Вот те и проводили старушку: на помин житья – медова кутья!

Собака и волк

Жил мужик с женкою. Жили ни богато, ни бедно, а посредственно.

У них была собака, только они ее плохо кормили.

Что пса кормить? Коня досыта накормишь, он два воза, как один, увезет. Коровушку досыта накормишь – она два ведра молока против одного даст. А пса досыта накормишь, он уснет и вора во двор пустит.

Так-то и ходила собака с пустым брюхом.

Вот настало жнитво. Собрались хозяева на поле – жать, и взяли с собой маленького в зыбочке. И собака за ними на поле прибежала. Поставили они зыбку на своей полоске и пошли работать.

Тут, ниоткуда взявши, волк! Выскочил, пымал собаку и потащил. А собака-то и говорит волку:

– Ну, что ты меня тащишь? Только душу мою погубишь. Ведь меня хозяин не кормит, я худехонька!

Подумал волк и говорит:

– Слышь ты, собака, я тебя пущу, да мало что пущу, так сделаю, что хозяин тебя кормить станет. Придешь ли ко мне, как жирку нагуляешь? А? Говори правду! Коли не придешь, так я тебя сейчас съем.

– Да что ты, батюшка, как не прийти? Бегом прибегу, сам увидишь.

– Ну, ладно, поди уж ляг у зыбки. Я унесу ребенка, а ты беги за мной, догоняй! Я тебе младенца-то и отдам.

Волк пустил собаку и сразу – к зыбке. Выхватил оттуда ребеночка и побежал в лес. Отец с матерью испужались, гонятся за волком.

И собака тоже.

Волк дале и дале, убежал из глаз мужика, а собака гонится за ним да гонится. Вот за кустами остановился волк и отдал собаке ребеночка.

– Смотри же, – говорит, – не забывай!

Она говорит:

– Что ты! Не забуду!

Ухватила ребенка за пеленочки и отнесла к отцу с матерью.

Они видят: собака ребенка несет! Обрадовались, тут же собаке – каши!

И стали кормить ее лучше себя.

А волк подождал, подождал и, спустя немало времени, пошел к собаке.

Думает: «Ну, довольно разжирела. Можно и съесть».

Приходит, спрашивает:

– Что, собака, жирна ль ты теперь?

– Жирна.

А в тое время на деревне престол справляли. У мужика гостей – полон двор. Пьют, едят, песни поют.

Вот собака и говорит:

– Волк, а волк! Пойдем сперва в подызбицу, я тебя угощу.

Свела волка в подызбицу, а сама наверх. Гости там веселятся, а собака схватила со стола цельный бараний бок и понесла волку. Гости кричат:

– Гляди, гляди! Собака-то мясо унесла!

А хозяин говорит:

– Не трог! У меня собака, что хошь делай!

Собака опять вбегла и схватила пирог. Туда же, – волку. Потом опять вбегла и схватила штоф вина. Туда же, – волку.

И стали волк с собакой пить и есть.

Волк напился и говорит:

– Собака! Я запеснячу!

Собака говорит:

– Не песнячь, убьют!

А волк ей:

– Каку́ ты глупость говоришь: убьют! Ведь гости песнячат, да их не бьют же. Нет, я запеснячу.

Собака говорит:

– Эй, волк! Тебе сказано: не песнячь, убьют!

Волк говорит:

– Не слушаю. Запеснячу!

И запеснячил волк, а собака ему подтягивает.

Тут хозяева-гости услышали, прибежали в подызбицу и убили волка. А собаке жизнь еще лучше пошла.

Она и ребенка избавила и волка пымала.

Как лешой портному отставку выхлопотал

Было это не так давно – годов сто назад или немного поболе.

В то время жил в наших местах один портной. Ходил по деревням – шил крестьянскую одёжу.

Только работал он всё по ночам, а днем уберется в лес под сено и спит, потому что сильно боялся набора.

А тогда была солдатчина хватовщиной: кто ни попадется начальству, стар или молод, того и хватали. Заберут в солдаты и увезут с собой.

Раз он лег спать под сено у большой дороги. Ножницы – за опояской, аршин – в кармане.

Уснул крепко да сено все и распинал. Лежит на поле, а сам того и не чует.

А по дороге ехал чиновник с ямщиком. Приметил его с тарантаса и говорит:

– Ямщик, что там такое?

Ямщик соскочил с козел, посмотрел:

– Барин, да здесь человек!

– Тащи его сюда, повезем в солдаты.

Посадили его в повозку рядом с барином и поехали. А барин был табачник. Как доедут до деревни, он и посылает своего ямщика трубку раскурить, – спичек в то время еще не было.

В одной деревне ямщик ушел трубку раскуривать, а портной и говорит:

– Барин, позвольте мне вылезти – ноги поразмять.

– Поди. Только недалеко, – за телегу держись.

– Слушаюсь, барин.

Вылез он за дорогу – разминается. Раз шагнул, два шагнул. А потом и говорит:

– Вот что взять-то у меня! – показал барину кулак и – в лес со всех ног.

Барин только плюнул и сказал:

– Ах, сукин сын, убежал!..

А мужик лесом идет, в самую глушь забирает. Шел, шел, да и заблудился.

Трое суток блуждал голодом, ни человека, ни зверя не видел. Уж такая глухомань!

На четвертый день вдруг слышит – шум за деревьями, треск, – гомонят, дерутся… Что такое?

Может, и здесь барин какой мужика в солдаты имает? Хотел он было назад повернуть, а потом и думает: «Уж лучше в солдаты идти, чем в лесу с голоду помирать», – и пошел прямо.

Подходит ближе. Видит: озеро большое. И вокруг – деревья до самого неба. Тучки на верхушках лежат, вода ажно под самый корень подступает.

Ну, а на берегу-то!.. На берегу черти с лешим дерутся. Ругаются, шибко кричат…

Он слушал, слушал, да и догадался: утром здесь баба корову в поле гнала и приговаривала: «Лешо́й бы тебя унес! Черти бы тебя по́рвали!»

Вот лешо́й и говорит:

– Мне сулена корова!

А черти и говорят:

– Нам!

И подняли драчу. Черти бросают из озера камнями, а лешо́й вырывает деревья из-коре́нь и бросает в озеро.

Да чертей-то много, а лешо́й один. Они его чуть не убили – он уж на земле лежит.

Подошел портной еще поближе. Лешо́й его приметил и просит:

– Мужичок, скажи мне: бог помочь!

– Бог помочь!

Только сказал, – все черти под воду. И каменьями бросать не стали. (Они боятся бога-то, а лешо́й-от не боится. Ему нужно сы́сторонь чтоб сказали «бог помочь». Сам-то он такие слова говорить не смеет.)

Вот, значит, скрылись они под водой, – только пузыри пошли, а лешо́й как вскочит и ну метать в озеро огромадные деревья! Всё озеро зарыл. Черти так там и сгинули.

Покончил он, стало быть, свое дело и говорит мужику:

– Ну, брат, спасибо тебе. За это я тебя на дорогу вынесу.

– Да ведь заберут меня там…

– Не беда, – говорит лешо́й, – пускай забирают. Ты от солдатства не бегай. Верно тебе говорю: прослужишь ты только три года, а потом я тебе чистую отставку дам – при пенсии и при мундере.

– Да где ж мне тебя искать, хозяин? Нешто солдаты в лесу квартируют?

– Зачем в лесу? А вот будешь в Москве стоять, выйди на улицу да посмотри, как печи топятся. Изо всех печей дым в одну сторону пойдет – по ветру, а из моей – в другую, напротив ветру.

Сказал – да как подхватит мужика – и побег… Тот и не оглянулся, а уж на дороге стоит.

«Ну, что ж? В солдаты, так в солдаты!» – Пошел он помаленьку, – до первой деревни не дошел, а его уж поймали и сдали, куда следует.

Вот он служит год, и другой, и третий…

«Эх, – думает, – видать, обманули меня!» – Потому часть-то ихняя уж больно далеко от Москвы стояла.

Вдруг приказ – переводится такой-то полк в Москву.

Приказано – сделано. Барабанщики – вперед! Шагом – а-арш! Пошли.

Прибывают в Москву, разместились по казармам. Солдат и думает:

«На самом-то деле – не правда ли? Дай-ка схожу – посмотрю на трубы».

Вышел на улицу, смотрит: изо всех печей дым идет в одну сторону, а из одной печи – напротив ветру.

– Что будет – зайду!

Заходит в квартеру. В прихожей денщик сидит. Спрашивает его:

– Что нужно, служивой?

– Да вот заблудился в городу. Не знаю, как и найти свою часть.

(Ясное дело – врёт. Не затем пришел, да не смеет говорить-то.)

Вдруг из комнаты выходит генерал в эполетах. Посмотрел на солдата и говорит:

– А, здорово, знакомой! За отставкой пришел? Не готова еще. Завтра утром приходи. Да захвати уж зараз все свои пожитки. В казарму тебе не вороча́ться.

На другой день опять приходит солдатик на ту квартеру. Портянки подвернул, ремень подтянул, ранец за плечами – готов в поход.

Генерал вышел, подает ему отставку. Все, как есть, правильно.

– Ну, пойдем, служивой. Я тебя малость провожу.

Вышли за ворота. Идут. Генерал впереди, а солдатик позади – как полагается.

Одну улицу прошли, другую, третью… Выходят они на большую дорогу.

– А ну, братец, садись на зако́рки!

Солдат прыгнул ему на спину, а генерал и пошел, и пошел, – да так шибко, что речки и реки даже перешагивает. Быстрей ветру.

Дошли до лесу. Солдат смотрит: они уже выше леса идут. Генерал-то опять лешим сделался, несет его…

Одной елкой сдернуло у солдатика фуражку. Он оглянулся, хотел поймать – да какой там! Не видать, где осталась!

– Ваше превосходительство, у меня фуражку сдернуло!

– Экой ты, братец, дурак! Что ж ты раньше не сказал! Мы уж от нее тыщу верст отшагали.

Так и пролетели всю дорогу, будто на крыльях. Ссадил его лешо́й у самых ворот и говорит:

– Ну, служивой, вот ты и дома. Прощай. А фуражку я тебе ужо занесу, как по пути придется. Не беспокойся. – И пропал.

Сутки так через трои, ночью, стучат в окошко.

– Эй, служивой, дома ли?

– Кто там? Чего надо?

– Фуражку тебе принес.

И подал ему в окно.

Как лешой на войну ходил

Наши края лесные. Куда ни поглядишь – леса. И направо, и налево, и спереди, и сзади, и под горой, и на горе…

А в древние времена еще такие ли чащи были! Такие ли дерева стояли! Их топором-то было не взять, – как железо! А уж зверья тут было – видимо-невидимо… Да и кроме зверья – жили в этих лесах… и теперь, бывает, живут, да уж не тот народ пошел – мелок!

Вот, рассказывают, в те времена, в самом что ни на есть отдалении от людского жительства, в страшном буераке, лешак один жил – кривой, лохматый, огромадный… Ну, это была сила! Он и гла́за-то при сраженье лишился.

Это вот как случилось, говорят. Напал на Русь басурман и уж совсем было одолел ее. Идет да идет себе, все кругом огнем палит, всех гонит…

Ну, а как дошел до нашего-то лесу, – тут на него этот, – лешак, значит, – как снег на голову! Всю рать ихнюю завалил – дерном, камнем, валежником…

Один басурман исхитрился все-таки и пустил в него каленую стрелу. Пустил – да и попал в правый глаз. А стрела-то была с зазубриной.

Он, – лесовой-то, выдернул ее да вместе с глазом и бросил. После того он долго на народ не показывался. За охотой – и то редко ходил, все больше сына посылал.

А сын у него был – ну, как батька. Не слабже. Ему еще и двенадцати годов не было, а мог самые матерые елки ломать.

В ту пору, как он подрос, на Руси опять война была. Вот старый-то лешак и надумал повоевать еще разок. Видно, захотелось вспомнить прежнюю молодость.

Собрался он и пошел. А сын – за ним. Гнался, гнался и настиг.

Отец рассердился.

– Ты куда? Зачем? Кто звал?

А он:

– Я, батюшка, с тобой! Сражаться хочу!

– Пошел домой! Рано тебе еще – не вырос!

(А парень-то с сосну, смотреть страшно.)

Он, стало быть, лешачонок-то, спорит:

– Нет, как хошь, батька, я с тобой.

А отец его и слушать – не слушает. Сграбастал, да и привязал к лесине. Самую величайшую лесину выбрал, какая в лесу росла, и вязьями прикрутил. Оставил так и ушел.

А лешачонок рвется за ним, рвется – да никак ему не оторваться. Он давай кричать. Такой крик поднял – лес кругом валится.

Счастье его, что недалеко мужик дрова рубил.

«Дай, – думает, – посмотрю, кто это там базанит».

Ну, пошел, посмотрел, да так и обмер. Стоит под лесиной эдакой детина, сам с лесину, не поймешь, он ли к ней привязан, она ли – к нему.

Мужик – бежать, а лешачонок кричит:

– Погоди, брат! Отвяжи меня! Я тебя не забуду.

Мужик и воротился. Взял топор, влез на дерево и перерубил вязья, что под локти ему батька пропустил.

Парень плечи расправил, локти развернул.

– Спасибо, брат, – говорит. – Уж я тебе услужу.

И только его стало – убежал.

А мужичок стоит на месте, сам будто привязанный. Не знает, во сне ли видел, наяву ли было.

Ну, в скором времени мужичка этого на войну взяли. А война-то была трудная: уж чуть-чуть было не попала Русь наша нехристям под суго́ненье, да явился один молодец на бранное поле и всё дело повернул. Подались басурманы. Кого он рукой достал, тот на поле лег, а кого не достал, тот назад бежит – в свой предел, в Турскую землю.

Ну, понятное дело, все этого молодца хвалят, благодарствуют ему. А он – ничего, молчит, только посмеивается. Был тут и мужичок, тот самый, что лешачонка в лесу отвязывал.

Уж он смотрел, смотрел на молодца – что такое? Будто видал он его где, а где – и не вспомнить.

А тот поглядел на мужика ско́са и усмехнулся.

– Ну-ка, – говорит, – братец, пойдем со мной.

Пошли вместе. Заходят в кабак.

Богатырь этот сейчас вина требует.

– Много ли вам?

– Зачем много? Давай, лей ведро!

Те думают – на что ему столько вина? А он взял ведро, за уши – да на лоб.

– Лей еще!

Ему другое ведро подают. Он и то выдул, и третье спрашивает. Поставили перед ним третье ведро, а он мужика угощает.

– Пей, товарищ! Что ж ты?

– Нет, батюшка, у меня из ведра пить – душа не принимает.

– Ну, дайте ему стакан!

Он выпил стакан, другой, а все не знает, с кем пьет. Тот, наконец, и спрашивает:

– Что ж, знакомый? Знаешь ты, кто я, или не знаешь?

Мужичок смотрит, и страшно ему.

– Нет, батюшка, – говорит, – не знаю.

– А я самый тот, кого ты в лесу от лесины отвязал. Или не помнишь?

– О-о! Да что же ты нынче какой маленькой стал? Чуть поболе людского. Книзу ты, что ли, растешь?

– Я, – говорит, – какой захочу быть, такой и могу быть. Лесом иду – вровень с сосною, полем иду – вровень с травою. Меж людей хожу – людям вровень… А ты давно ли, братец, из дому?

– Да с начала похода…

– А знаешь ли, что там деется?

– Нет. Откуда же? Сам дома не бывал и земляков не видел.

– Вона как! А там у вас – дела! Нынче плачут, а завтра веселиться станут.

– Ойё! Почто ж так?

– Да жену твою замуж выдают. Тебя-то уж боле не ожидают. Слух такой прошел, будто помер ты. Поплакали они, да и позабыли.

Мужик и голову повесил.

А тот ему:

– Не плачь. Я твоему горю пособлю. Поди скорее, возьми всю твою одёжу, да и побежим домой. Может, еще и застанем жинку твою дома-то.

Мужик верит и не верит. Побежал скорей к своим, простился с товарищами, взял шапку, рукавицы да военный кафтан со светлыми пуговицами – и назад, к лесному приятелю.

А тот взял его под пазуху, да и драла-задувала! Так скоро полетели, что волоса из головы ветром вырывает. Мужик кричит:

– Ой, товарищ! Шапка с головы спала!

– Го! Хватился! Где уж она теперь! За тыщами верст осталась. Наплевать на нее!

Дальше бегут. А солдат опять кричит – еще того тошнее.

– Сапог прутом сшибло!

– Ну его! Далеко остался!

Так у мужика всю одёжу в лепетки и растрепало. Одно хорошо – жалеть некогда. Земля под ногами сама бежит. Тучки позади остаются.

Вот и прибежали они домой вовремя.

Жених с невестой за столом сидят. Сваты кругом них так и ходят. Народу полон дом.

Леший – двери настежь!

– Ждали, – говорит, – нас, гостей? Или, может, не ждали?

Все так и обмерли. Молчат. А лешак взял невесту за руку, вывел из-за стола, подводит к мужу.

– Вот, – говорит, – твой жених во второй раз.

А жениху отставному бает:

– Здо́рово женился, да не с кем спать!

А свату:

– Поди домой, Данило, пока не испроломано рыло. А мы станем брагу попивать да тебя поминать! Ого! Как я устал! Дайте-ка мне глотку промочить.

Подносят ему бокал с пивом. Он не берет.

– На что ты мне, молодуха, в этом наперстке подаешь! Коли не жаль, тащи кадку со всем запасом.

Принесли ему большую кадку с пивом. Едва приволокли, поставили и смотрят, что будет.

А он как опрокинет ее на лоб! Да и выпил до капли. Выпил и сильно охмелел – может, с устатку…

Хозяин давай поигрывать кремешком по заслонке:

 
Тринь, тринь, тринь, Васильевна,
Тринь, тринь, тринь, куды пошла!..
 

А леший под эту музыку и ну плясать! Чуть потолок в избе головой не выломил.

Плясал, плясал, да вдруг и пропал совсем. Будто и не было его…

Все скорей к окошкам, к дверям. А уж он вон где идет! Раз шагнул – через реку, два – через лес…

Обернулся сы́здали, махнул рукой.

– Живите! – говорит.

И ушел.