Текст книги "Быль и небыль"

Автор книги: Тамара Габбе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Фалалей Фалалеев сын

Было это не очень давно, да и не очень от нас близко.

Жил на свете мужик по имени Фалалей Фалалеев сын.

Был он не так, чтобы богатый, да и не бедный, не так, чтобы старый, да и не молодой, не так, чтобы умный, да и не глупый.

Словом сказать, мужик как мужик: вроде батьки, вроде деда, вроде соседа.

Одним Фалалей на людей не похож. Люди живут – хлеб жуют. Днем дело делают, ночью сны спят.

А Фалалей днем-то как все, а ночью-то – как никто.

Ночью ему не спится, не снится, только зря подушку пролеживает. Все лежит и от звезды до звезды одну думу думает: долго ли мне на этом свете жить и что мне на том свете будет?

Думал, думал, ничего не придумал, только иссох весь, почерствел, пожелтел – смотреть жалко.

Вот раз приходит к им на двор старушечка-богомолка, из странных. Поглядела на хозяина и спрашивает:

– Ты что ж это, батюшка, истлел как? Или хворь ненароком прикинулась? Так ты бы помолился Миколе-угоднику, молебен отслужил, свечечку поставил… Он до нашего брата милостивый.

Ушла старушка, а Фалалей и думает:

«А ведь и впрямь, чем попусту с боку на бок поворачиваться да голову зря ломать, – стану-ка я Миколе милостивому поклоны бить. Авось, он меня и просветит. Ведь не клад прошу…»

И с того дня сильно начал он докучать угоднику. Все уж спят в дому, старые и малые, а он знай – шепчет, шепчет, молится.

Ну, вот, в самый канун Миколы летнего – уж под полночь подходило – он и слышит: стукнули в окошко.

– Фалалей! А, Фалалей!

Отворил он окошечко. Видит, стоит старичок, в чистенькой ряске, в светленьких лапотках.

– Кто такой? Зачем бог принес?

– Собирайся, Фалалей.

– Спятил, дед! Это на ночь-то глядя?

– Самое теперь время.

– Да куды же?

– Вот на! Спрашивает! Куды просился. Ох, и надоел ты мне, Фалалей! Ох, и надоел! Кажную ночь бубнит-бубнит… Привязался как банный лист. Ну, ладно уж, пойдем – посмотришь, какое место тебе уготовано, и меру дней своих измеришь.

Испугался Фалалей.

«Что, – думает, – это уж не помирать ли мне пора?!»

– Батюшка, – говорит, – заступник! Милостивец! А далеко ли нам идти-то?

– Зачем далеко? От вас и на тот свет – рукой подать, а моя хата не доходя будет. Недалеко.

Отлегло у Фалалея от сердца. Собрался он разом. И пошли.

Идут, идут, долго, коротко ли, вёдром ли, погодкой ли, – местность Фалалею вовсе незнакомая. Да благо старичок дорогу знает. Он с тропочки – на стежку, со стежки – на дорожку… Вел, вел и привел. Пришли – не устали.

Смотрит Фалалей – стоит под сосною келейка. Домок не велик, а жить можно. Срублен чисто, крыт густо.

Заводит его Микола-угодник в сени и говорит:

– Ну, Фалалей, заходи в горницу да обожди меня малость. Я сейчас.

Открыл ему дверь, а сам куда-то вбок. Фалалей и не приметил – куда.

Ну, что ж? В горницу – так в горницу.

Переступил Фалалей через порог да и стал. Батюшки-светы! Келейка малого меньше, что твой курятник, а горница в ней – краю не видать! Больше церкви. И нет в той горнице ни печи, ни подпечья, ни лавок, ни подлавочников.

Ничего нет, только горят лампадки. Которые на цепях висят, которые на подставочках стоят, а которые и так – на полу. Поболе, помене, победней, побогаче – ну, всякие, всякие… Не сосчитаешь… И горят, горят огонечки, как цветики в поле цветут. А кругом – тихо. Только и слышно, как потрескивает кое-где. То ли маслице там жидковато, то ли фитилек кряхтит.

Смутно стало на сердце у Фалалея, сумно.

Думает: «Что за место такое? Что за лампадочки?» И пошел, пошел меж ими ходить. Идет себе, направо, налево смотрит, удивляется: куды попал?

И вдруг будто его в бок тронуло: стой! гляди!

Остановился он, глядит.

Висят перед ним на цепях с потолка две лампадочки – средней величины, медные. Горлышко – как горлышко, донышко – как донышко, много таких кругом. А ему кажется: эти середь всех особые.

Смотрит он на них, глаз не отведет. Да вдруг и догадался.

– Эта, справа, моя лампадка, а эта – слева – женкина, Федосьина. И сколько им гореть, столько и нам на свете жить.

Протянул он руку, покачал лампадочки… Ах ты, боже ж мой! В Федосьиной-то масла еще полным-полно, а у него в лампадке – только на донышке чуть плещется… Скажи на милость! Ну, что тут делать?

И вдруг рядом в одной лампадочке как затрещит… Дрогнул огонечек, мигнул разок, другой и сник. Только дымок пошел. Кончилось, стало быть, маслице.

Страшно сделалось Фалалею. Глядит он на свою лампадку, и чудится ему, будто и в ней огонек едва горит. Вот-вот погаснет…

А у Федосьи-то, у Федосьи! Еще сорок лет дура проживет, и все у ней масло в лампадке останется.

Разобрало Фалалея зло.

– А, – говорит, – ворона старая! Хоронить меня собралась. Может, думаешь, еще и замуж тебя возьмут! Так нет же, шалишь!

Подтянул он к себе Федосьину лампадку и давай ее над своей нагибать.

«Здесь, – думает, – отбавлю, а там прибавлю, – вот и будет ровно».

Да не тут-то было. Не льется из лампадки масло, хоть совсем перевороти. Так уж сделано.

Почесал в затылке Фалалей, призадумался. Думал он, думал – и выдумал. Окунул потихоньку палец в женину лампадку, поднес к своей, да и обтер о крайчик.

Удалось. Мало-маленько, а прибыло маслица в лампадочке.

– То-то, – говорит Фалалей и давай в чужую лампадку пальцы макать и в свою переливать.

Час, другой пробился, – смотрит: стала его лампадка полнее Федосьиной.

«Ага, – думает, – онуча тасканая, хотела меня раньше уморить, а сама остаться! Так я и дался! Посмотрим, что ты завтра запоешь, как я все масло-то у тебя вымакаю!»

Глядь, а за плечом у него Микола милостивый стоит.

– Ты что это, чадо, делаешь?

– Да ничего, божий угодничек, вот хотел волоса маслицем помазать: больно сухи стали.

Поглядел на него Микола.

– Стало быть, волоса? – говорит.

– Волоса.

– Ну, ладно. Пойдем теперь ко мне в клеть. Посмотришь, что для вас припасено.

Подвел к дверям, отпер замок.

– Ступай, – говорит, – а я за тобой приду.

Заглянул в дверь Фалалей – темно в клети, руки своей не видать.

– Миколушка, – говорит, – милостивец! Темно там, не вижу я ничего.

– Ступай, ступай, – говорит Микола. – Осветится.

И впрямь – чуть шагнул Фалалей в клеть, она и осветилась. Поглядел он по сторонам и ажно похолодел весь. Ох! Лучше бы и не глядеть.

Помещенье большое, может, поболее, чем та горница с лампадками, – и кругом-кругом разное добро навалено: здесь – цепи, там – крючья, там щипцы огромадные, а там – котлы висят и под ними угля цельные груды – в десять лет не сожжешь. Вот греши на этом свете! Страшно!

Постоял Фалалей, постоял, а потом набрался духу и пошел потихонечку. Туда, сюда глядит: не припасено ли и для него чего-нибудь.

Так и есть: висит котел, а под ним – угля-то, угля! Ах, батюшки, не пожалели! Вот не пожалели!

А как раз насупротив, в уголку, другой котел висит – помельче, и угля под ним – самая малость, так воза два. Узнал Фалалей и этот котел.

– Вот те и на! – говорит. – Ну и баба у меня! Чисто змея! На этом свете дольше меня прожить хочет, и на том свете ей вольготней будет.

Наклонился он и давай от своей кучи уголь отгребать и к женкиной пригребать.

Кряхтел, кряхтел, полвоза не отгреб.

«Нет, – думает, – эдак толку не будет». Снял он с себя штаны, завязал у них концы и давай ими, как мешком, уголь таскать. Насыплет угля в штаны сколько влезет, взвалит себе на плечи и прет. Вспотел весь, перемазался, как черт, а все устали не знает.

Снесет уголь, высыплет, опять нагребет и снова тащит. «Ничего, – думает, – стерпит. Они, бабы-то, привычные».

Много бы Фалалей угля перетаскал, да Микола не вовремя воротился.

Только мужик в сотый раз уголь высыпал и пошел в сто первый штаны набивать, а угодник ему навстречу.

– Что это ты, чадо, делаешь?

– Да вот, святитель, упал я, штаны перемарал, дак боюсь, баба заругает. Она у меня лютая. Водички ищу, помыть бы их…

– Верно, – говорит Микола-угодник. – Надо тебе помыться, да только не водой, а слезами горючими. Ступай-ка, братец, домой. Успеешь отмыться, пока масло в лампадке горит, – твое счастье. Нет, – на себя пеняй. А уголь этот, что ты под женин котел натаскал, весь исчезнет, и масло, что ты вымакал, ей снова подольется, потому что, как ты ни старайся, останутся на твоей одежке пятнышки. Дак кому же, коли не ей, горемычной, домывать их?

С тем и пошел Фалалей восвояси. А вот отмылся ли он ко дню кончины и сколько еще на сем свете жил, про то неведомо.

Нам сказывают, – приказал долго жить.

Солдат и Смерть

Один солдат полный срок на царской службе отслужил – двадцать пять лет да еще и с неделей.

Отслужился, приходит домой, а дома-то и нет!

Стены-то, как поглядишь, стоят еще, да вот люди-то лежат: вся семья, вся родня, от мала до велика, померши… А без семьи да без родни и дом не дом.

Ну, куды ж ему определиться? Пошел, в какую сторону ноги понесли.

Встречается ему по дороге господь.

– Куды, солдат, пошел? Откудова?

– Так и так, господи, никуды – ниоткудова. Служил двадцать пять лет верой-правдой, нашивку выслужил, да вот и остался хоть с нашивкой, а без места.

Посмотрел на него господь, пожалел.

– Что ж мне, – говорит, – делать с тобой? Взял бы я тебя на небо, да ведь живому не полагается. Ты не Илья-пророк. Помирать-то согласен?

– Никак нет, – солдат говорит, – не согласен. – Пожил бы еще маленько.

Покачал головой господь.

– То-то вот и есть, – говорит. – Пожил бы, да пожил… Все вы так… Уж, кажись, какая тебе, старому, надобность на земле околачиваться? Табачищем дымить – зря небо коптить? Экая радость! Ну, да уж ладно, ступай к райским дверям, становись на караул. Да смотри, без моего спросу никого не пропущай.

Ну, солдату на карауле стоять – дело привычное. Пуговицы начистил, ремни подтянул. Стоит с ружьем, никого не пропущает.

А время-то было зимнее – морозило люто. Стоял-стоял солдат на часах и крепко озяб – совсем ноги свело.

Вдруг видит: идет из рая старичок. Солидный такой, пожилых лет. Солдат у него и спрашивает:

– Извините, старичок, вы кто такие будете?

– А я, – говорит, – Микола Чудотворец.

Солдат видит – начальство! Сейчас ему честь отдал, все как следует.

– А нельзя ли мне, – говорит, – ваше благородие, в помещение войти, обогреться малость?

– Можно, голубчик, можно. Войди, погрейся.

Он ноги-то обтер, заходит в рай, в самую, значит, середину. Заходит, любуется. Очень вокруг хорошо – рай, одно слово!

Вдруг и видит – сидит в райском буфете другой старичок, отдыхает.

Подошел к нему солдат, козырнул.

– А что, – говорит, – почтенный, не разживусь ли я у вас черепушечкой винца? Для сугреву, как говорится.

Нахмурился старичок.

– Да ты что, солдат? Одурел? Чай, не в трактире сидишь – в раю! Вина ему подавай! Нельзя!

– Ну, коли нельзя, то и нельзя. Прощенья просим.

Вышел солдат в сад райский, встречает третьего старика. Тот под яблонькой сидит, с птицами райскими беседует.

– Нет ли, дедушка, табачку на папиросочку?

Разгневался старик, ажно венчик померк.

– Ишь, какой смелый! Привык на службе, дак и в раю, думаешь, все будто в казарме. Выгнать его отсюдова!

– Что ж за важность! Выгнать – так выгнать! Я и сам пойду. По нашему смыслу это не рай, что ни табаку, ни вина, что человеку ни пить, ни есть, ни духу перевесть, – только сам себя заморозишь.

– Ну, ладно! Не твоего ума дело. Пошел, брат, на свое место. Становись, куда поставлен!

Он пошел, а старички святые меж собой разговаривают.

– Бедовый солдат! Это господь напрасно его к райским дверям приставил. Того и жди, что впустит кого не надо, а кого надо – дак и не впустит. За им глядеть да глядеть…

И поглядывают трое на ворота – то один глаз наведет, то другой…

Да разве за им углядишь, за солдатом-то? Ведь он, шутка сказать, полный срок отслужил, двадцать пять лет казенные щи хлебал, пять походов отшагал – да с полной выкладкой.

Они себе разговаривают, а он свое дело делает – караул держит.

Вот и видит он – прилетела к райским воротам Смерть. В калитку не постучала, слова не сказала – без спросу, без разговору хочет в рай пройтись.

Солдат сейчас ружье – поперек.

– Ты куда, баба рязанская?

– А что такое, служивый?

– А то самое! Не велел господь никого без спросу пропускать. Зачем пожаловала?

– Да уж как водится – за господним приказом.

– За каким за таким?

– А надо мне у господа дознаться, какое мне дело на этот год делать – кого морить повелит. Пропусти, служивый!

– Здесь погоди. Сам схожу, спрошу.

Села Смерть на лавочку, а солдат пошел себе. Доходит к богу, спрашивает:

– Так и так, господи. Там Смерть пришла, спрашивает, что ты ей нынешний год делать повелишь?

– Скажи, чтобы малых ребят нынче морила. Понял?

– Так точно.

Идет солдат назад к воротам, думает:

«Эх, жалко малых ребяток! И света не видали, а уж помирать приходится. Были б у меня внуки, всех бы, сухомясая, поморила. Хоть проси, хоть не проси – не помилует. А родителям – горе, а дедам – вдвое! Нет, не годится, ей-ей, не годится!»

Выходит он за ворота, видит – сидит Смерть на лавочке, дремлет.

– Вот что, старая! Повелел тебе господь нынешний год мелкий лесок глодать. Пошла! Пошла! Без разговору!

Улетела Смерть, а солдат на часах стоит – свое дело делает.

День за днем, неделя за неделей…

Вот и год прошел.

Опять прилетает к райским воротам Смерть. До места не долетела, а уж глядит с опаской – тут ли солдат? «Как бы, – думает, – за спиной у него в калитку прошмыгнуть?»

Да не тут-то было. Укараулил ее солдат.

– Стой! – кричит. – Мимо нельзя! Чего тебе надобно?

– Надобно узнать, что господь нынешний год делать повелит.

– Сядь, посиди на лавочке. Узнаю – скажу.

Пошел солдат к господу, докладывает:

– Опять старуха пожаловала. Приказу ждет.

Говорит господь:

– Скажи, пусть нынче старый народ морит. Пожили, пора и честь знать.

Идет солдат назад к воротам, думает:

«Выходит, нынче нашему брату каюк. Эх, жалко стариков! Вместе ребятами были, в рюхи играли, гусей пасли. Как ни поверни, а жалко».

Прикинул он так, прикинул этак, да и говорит Смерти:

– Вот что, матушка, иди-ка ты в леса. Старое пеньё копай да глодай. Господь повелел.

Повесила Смерть голову, ушла в леса.

На третий год опять ворочается.

А солдат уж знает.

– Сядь, – говорит, – на лавочке посиди. Дойду до господа, спрошу.

Господь говорит:

– Середний народ морить!

«Ах ты, господи! Ну как такие слова скажешь! Даром, что ли, люди сынов вырастили, дочек замуж выдали, а теперь и хоронить их! Никак это невозможно».

Вышел он за ворота, командует:

– Ступай, старая, середний лесок глодай!

Она, бедная, в три погибели согнулась, пошла.

– За что, – говорит, – прогневался на меня господь?

А солдат смотрит ей вслед и думает:

«По делам вору и мука!»

Оттрудилась Смерть последний год, чует – нет в ней больше силушки. Самой помирать впору.

Давай думать, как бы это ей ухитриться – надуть солдата да и пролететь к богу лично.

Думала, думала – надумала. Скинулась мухой и пролетела в рай – солдат и не приметил.

Он себе стоит, усы покручивает да приговаривает:

– Вот еще годок прошел, а Смерти нет как нет. Полно ей людей морить – околела, надо быть.

А Смерть тем временем перед божьим престолом стоит, поклоны бьет.

Глядит на нее господь, удивляется: и что такое подеялось? Была худа, тоща, а нынче еще худей, тощей стала.

Жалуется Смерть богу:

– Господи, что ж вы надо мной делаете? Измучили меня чисто… Чуть я живая осталась…

– Да что к тебе прикинулось? Какая напасть?

– Хуже напасти гнев божий, батюшка! И за что такая немилость, сама не ведаю. Первый год заставили вы меня малый лесок глодать, а он хоть и тонок, да не ломок. Второй год велели старое пеньё копать, да кережить, все-то я зубы затупила. Третий год приказали середний лес ломать да грызть, а мне уж и кусать-то нечем, и силушка вся! Самой помирать впору.

Подумал господь и сразу догадался: военная хитрость! Солдатово дело!

Позвал солдата к себе и говорит сурово:

– Разве ж можно без моего позволения эдакую тяжесть накладать? Будет тебе за грехи! Она три года лес понапрасну глодала, а ты ее три года при себе относи. Попомнишь у меня!

А солдат только рукой махнул.

– Это – что! – говорит. – Я ранцы-то на военной службе не такие носил. Мне эту, сухомослую, ничего не значит поносить.

А Смерть уж на закортышки ему села, оседлала, будто старую лошадь: неси да неси, как бог велел!

Обидно ему стало. А был он, надо правду сказать, солдат разухабистый, сердитый, постарелый, долго служил, всякого табачку понюхал.

Вышел он за райские ворота, отшагал с версту, видит – мост через речку. Сел на перила.

– Что ж, господи! Куды мне теперь спешить? Службу отслужил, жисть отжил, а Смерть за плечами. Понемножечку буду ходить да почаще отдыхать.

Вынул табакерку, только хотел нюхнуть, а Смерть из-за плеча выглядывает:

– Ты что, солдат, делаешь?

– Угощаюсь.

– А чем?

– А медком жуковским.

– Дай-ка и мне попробовать.

– Лезь, доставай – не жалко.

Она в табакерку, а он табакерку – щелк! И за голенище.

– Вот теперь, – говорит, – три года с тобой прохожу, три года тебя отношу, как бог велел. Кому, может, и тяжело, а нам – легко.

Она – стучаться, проситься, молиться. А он и не слушает.

Так и ходил полных три года. Смерть – при ём, а сами – живём!

Отходил, относил, приходит к богу в рай.

Спрашивает у него господь:

– А где же у тебя Смерть, служивый?

– При мне, господи.

Вынул табакерку, подает. А уж она там чуть пишшит…

Изумился господь.

– Вот так да! Попалась в крепкие руки! Это, видать, не то, что стариков да младенцев морить. Ну, ступай на землю, подкормись малость – там у меня нынче воспа. А ты, солдат, иди, куды хошь. Нельзя мне тебя у райских ворот держать: своеволен ты, брат.

Пошел солдат к себе на деревню, пожил малость, и скучно ему стало. И стар-то он, и спину-то у него ломит, и ноги-то гудут, а ходить за ним некому. Один, как перст. Да перстов-то, небось, десять, а он и вправду один.

Вот и взмолился он к богу-то:

– Господи! Хоть бы ты мне Смерть поскорей послал.

Услышал господь молитву, посылает к нему старуху:

– Ступай, умори своего солдата!

А она нипочем не идет.

– Нанюхалась я, – говорит, – солдатского табаку жуковского. Будет с меня.

– Да ты чего боишься, старая? Сам ведь зовет.

– А ежели с умыслом?

– Какой уж тут умысел! Он чуть живой – сама погляди.

Поглядела она, видит – правда. Взяла косу, пошла. Кралась, кралась, шаг шагнет, два назад отойдет, совсем истомила солдата.

Наконец осмелилась, взмахнула косой, и подкосились у него ноги. Помер.

Помер и сейчас является на тот свет. И пекло перед им открыто, да и рай не на замке.

– Ну, говори, солдат, куда тебя определить? В рай, небось?

А уж ему не в первый раз.

– Как тут у вас, – говорит, – все по-прежнему?

– По-прежнему.

– Стало быть – ни вина, ни табаку?

– Ни вина, ни табаку. Боже упаси!

– Ну так уж не прогневайтесь, этот мне рай – не рай! Как тут у вас в пекло пройтись?

– А вон – налево.

Пошел он налево.

– Вино держите?

– Пей, сколько душа просит.

– Вот где мое место! А табак?

– Хоть нюхай, хоть кури – отказу нет.

– Вот где мое место!

Поворотился он тут по-солдатски, похозяйничал.

– Тут вот, – говорит, – в этом углу койку мне становите. А сундучок вон туды! Да чур у меня! Не галдеть, не шуметь, не безобразничать! Я человек отставной, престарелый! Слушайте меня – я худому не научу.

И стал он их кажный день уму-разуму научать.

И то ему не в лад, и другое невпопад. Топят не жарко, метут не чисто.

Тесно стало от него чертям.

– Как бы, – говорят, – избавиться нам от этого старика, чтобы назад не воротился?

Думали, думали, ничего не придумали. Да на ихнее счастье кипел у них в котле барабанщик один. Тоже военный человек – с хитростью.

Послушал он ихние разговоры и вызывается.

– Я, – говорит, – его отсюда выведу. Только уговор лучше денег – сам с ним уйду.

Обрадовались черти.

– Уходи, сделай милость! Да уведи с собой подлеца!

Вот ночью улегся старый солдат на боковую, а барабанщик вышел за ворота с барабаном, да и ударил в обе палки.

– В поход! В поход! В поход!

Тут солдата и прохватило.

– Что вы, такие-сякие, не бу́дите человека? В поход надо, а они словно глухие!..

Сгреб всю свою амуничку и вон из пекла!

А черти-то рады. Заперли ворота да всем табором сызнутри и навалились.

– Ужо попробуй – попади назад!

Про матроса Проньку

Жил да был на флоте матрос Пронька. Справный был матросик – дело разумел, от работы не отлынивал, может, три раза круг света обошел… Это подумать надо: круг света! Сказать-то легко, а ходить – далеко!

Ну, на море служить, известно, – не лапти плесть. Что ни говори – не по суху люди ходят: нынче штиль, завтра шквал, коли сдрейфил – так пропал. Да он, Пронька-то, не таковский был, – заправский морячок! Куда хошь, туда его и ставь, нигде не подведет.

Всем хорош парень, одна только беда: по морю ходил, а воды не любил. Любил водку. И до того он ее обожал, что и трезвый не бывал, а пьяный завсегда.

Чарка ему – на один глоток, а ендову в два счета осушал. «Раз!» – скажет – полпуста. «Два» – скажет – пусто!

Уж его и корили, и бранили – и добром, и линьком! Ничего не берет.

Ты ему: «Так и так, Пронька, гляди, башку пропьешь!» А он тебе: «Пей да дело разумей! Пьян да умен – два угодья в нем. Пьяница проспится, дурак – никогда!»

Что тут скажешь? Плюнешь, да и пойдешь с им вместе водку пить.

И начальство-то ему выговаривало, и боцман сильно жучил – все одно: осталось без последствий. Пьяница – так пьяница и есть.

Вот как-то раз, в великом посту, приступил к ему батюшка, корабельный поп.

– Пронька, бога ты не боишься. Смерть-от не за горами ходит, – под ногами кипит. Не ровен час – во хмелю помрешь. Ну, что ты тогда богу ответишь, как пьяный-то предстанешь на страшный суд?

А Проньке это не в загвоздку.

– Э, батюшка! Сами знаете: что у трезвого на уме, то у пьяного языке. Стало быть, всю правду господу и скажу. А он, правдолюбец, лжу-то наказует, а правду – не, правду жалует.

Махнул рукой поп, отпустил ему грехи.

А невдолге после того сильно выпил Пронька. То ли именины были у кого, то ли не было именин, а только напился он до положения риз. Полез пьяненький на мачту, да и свалился оттуда прямо в воду… Свалился и потоп. Не зря, стало быть, покойник воду-то недолюбливал. Было ему такое предчувствие.

Ну, вот, по сказанному, как по писаному, явился он на тот свет пьяны́м-пьянешенек и не знает, куды идти.

А уж там, дело известное, и для трезвого-то потемки, так пьяному – просто беда…

Постоял он в сторонке, поглядел туды-сюды, направо, налево… Мало-маленько понял.

Так и есть! Ранжировка идет, перекличка: кого – куды. Этого – одесную, этого – ошую. Матросов-горемык все больше в рай берут. Оно и понятно: уж коли за матросское житье в рай не брать, то за какое и брать? Служба настоящая! Тяни, тяни, да и отдай. Отдал – опять тяни. А не дотянешь – бьют, и перетянешь – бьют.

Так неужто и в рай после того не попасть?

Ну, с Пронькой, одначе, сумненье вышло. Как есть он справный матрос – ему в рай полагается. Как есть он горький пьяница – ему в ад!

Он стоит, не знает, куды подаваться.

Справа кричат: «Прохор!»

А слева – «Пронька-а!»

Он на Проньку-то и пошел. А это его черти кликали. Святые-то по-святому и зовут – Прохор.

Вот и вышло – угодил он, вместо раю, в самое пекло. В ад кромешный. Смеются ему черти.

– Что, брат, попался?

А он человек привычный, ему не особо страшно.

– Что ж? – говорит. – Видали мы… Вроде – кочегарка, да не так жарко. – И давай уголья шуровать. Такой пар поднял, ажно черти вспотели.

– Ты, – говорят, – Проша, полегче. В грудях спирает.

А он:

– Ничего! Промок я, дак посушусь, погреюсь.

Ну, а в раю-то, на вечерней-то поверке, и хватились: одной души будто недостает.

Куда девалась душа? Черти в ад увели. Да не то что увели, хуже дело было: сама, говорят, пошла.

Насупил брови апостол Петр.

– Непорядок, – говорит. – Надо душу вызволять. Слетай-ка ты, архангел Гавриил, скажи – зовут-де в кущи райские.

Прилетел архангел Гавриил. Стучит в железные ворота.

– Выходи, Прохор-страстотерпец! Жду тебя в садах райских.

А Проньке-то и невдомек, что за Прохор-страстотерпец? И в церкви-то про такого не читано, и от дедов не слыхано… Так и не отозвался архангелу Гавриилу. Ни с чем улетел архангел.

Изумился апостол Петр.

– От веку, – говорит, – эдакого не бывало, чтобы человечья душа после смертушки божьему соизволению перечила. На то ей земная жизнь дадена. А здесь, куды назначают, туды и ступай. В рай – так в рай, в пекло – так в пекло. А путать не моги. Слетай-ка ты за ним, Михаил-архистратиг. Он матрос, военная душа, а ты божьему воинству командир. Тебя он послушает.

Опоясался мечом Михаил-архистратиг, полетел.

Подступил к воротам адовым, ударил в железо рукоятью, загремел:

– Прохор-воин, выходи! Не здесь твое место. В раю твое место.

А Пронька притаился, молчит.

«Чур меня, – думает, – лучше не пойду. Уж больно ты, батюшка, грозен».

Постоял архангел у ворот, подождал, подождал, да и полетел назад ни с чем.

Так бы и остаться Проньке в аду на веки вечные, да на тот случай проходил мимо Микола Морской.

– Эх вы, – говорит, – одно слово – блаженные! На всякую рыбу своя снасть нужна!

Взял он боцманскую дудку, стал у райских дверей и засвистал к вину.

Как услыхал это Пронька, так и кинулся наверх из кочегарки своей – из пекла то есть.

Только черти его и видели. В ноль секунд явился, куды следует.