Текст книги "Быль и небыль"

Автор книги: Тамара Габбе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Илья-пророк и Миколай-угодник

Жил на деревне одинокий парень.

Поехал он пахать, пшеницу сеять. Рассеял и пашет, за собой борону возит. Упирается концом в большую дорогу, а по дороге идут Илья-пророк и Миколай-угодник.

Парень пашет и песни поет. Илья-пророк и говорит:

– Что это, Миколай, какой парень веселый?

Миколай отвечает:

– Видно, лошади у него, слава богу, ходят, нужды не знает, – вот и поет себе.

Подходят они к нему:

– Бог помочь тебе, добрый молодец!

– Спасибо, старички любезные! Присядьте, отдохните, кваску испейте!

Сели они, напились.

Илья-пророк спрашивает:

– Что это ты, парень, веселый больно?

– А чего ж мне не веселиться? Лошадки ходят, – ничего. А мне того и довольно, – только бы батюшка Миколай-угодник пшенички зародил.

Пошли старики.

Илья и говорит:

– Миколай!

– Что, Илья?

– Как же это парень сказал? Разве ты пшеницу-то родишь? Ведь это я, а не ты, премудрость эту творю.

– Ну, – говорит Миколай, – что его судить? Он человек простой: он нашего дела не знает.

Нахмурился Илья-пророк:

– Ладно, – говорит, – вот я ему пшеницу урожу, по колено будет, а после градом-то и побью. Дак узнает.

Ничего Миколай-угодник не сказал, только посмотрел.

А как всколосилась пшеничка, приходит он к тому парню на двор.

– Я, – говорит, – к тебе.

– А что такое?

– Да вот пришел научить.

– Добро пожаловать. Скажи, что знаешь.

Миколай-угодник и говорит:

– Ты, парень, вот что, – ты эту пшеницу продай!

– Да я, дедушка, не знаю, что за нее и просить-то. Уж больно пшеница хороша, по колено уродилась.

– Проси сто рублей за десятину. Дадут.

Он так и сделал. Сладил ее богатый мужик по сту целковых с десятины.

Прошла неделя, взмыло тучу большую, ударила гроза с громом, с градом, и побило эту пшеницу, будто каменьями.

Приходит Миколай к Илье-пророку, а тот и говорит:

– Ну, Миколай, я что сказал, то и сделал: градом его побил.

– Побить-то побил, – отвечает Миколай, – да не того, в кого метил. Ведь парень-то этот пшеницу свою продал. А ты старого хозяина не наказал, нового хозяина разорил…

– Эх, – говорит Илья-пророк, – ладно уж! Он у меня с этой пшеницы двадцать сот нажнет с десятины. Не смотри, что градобойная! Вот и поправится.

– Как не поправиться!

Пошел Миколай-угодник к парню и говорит:

– Купи назад пшеницу-то у мужика.

– Да ведь она больно побита…

– Ничего, купи! Скажи, что на корм скосить годится.

Пошел парень к новому хозяину пшеницу торговать. А тот и рад.

– Бери, – говорит, – сделай милость! – И отдал ее парню по десяти рублей за десятину.

А тут пшеница-то и пошла, и пошла, и пошла… Выжал он ее – двадцать сот с десятины собрал.

Приходят на поле Миколай-угодник и пророк Илья. Илья и говорит:

– Вот у кого я градом убил, тому и зародил. Выжал пшеницу хозяин – зерна не потерял.

А Миколай-угодник:

– Выжать-то выжал, да опять тот же, что сеял. Он ведь назад пшеницу свою купил!

– Ах, – говорит Илья, – будь ты неладна! Я ж ему умолоту в ней не дам. Со всего овина у него больше пяти пудовок не сойдет.

Пошел он своей дорогой, а Миколай-угодник – своей, на деревню, к тому парню.

– Вот, – говорит, – я опять к тебе. Молотить будешь, так не помногу в овин сади – все по пяти снопов: в углы по снопу поставь, а пятым окошко заткни.

Парень так и сделал. Весь год молотил, и со всякого снопа – у него по пудовке сходило.

Приходит Миколай к Илье-пророку, а тот ему говорит:

– Вот, Миколай, как я сказал, чтобы по пяти пудовок с овина сходило, так и сделал.

– Да он ведь немного и садил: всего по пяти снопов. Такого умолоту сроду не бывало – по пудовке-то со снопа.

Разгневался Илья-пророк:

– Ну, так я ж ему примолу не дам, когда он на мельницу повезет.

Вздохнул Миколай-угодник. Раз вздохнул, другой вздохнул и пошел опять к парню на деревню.

– Ты, брат, – говорит, – на первый раз всего три пудовки на мельницу свези.

Парень повез, смолол. Глядь – осталось всего две пудовки.

– Ну, что, – спрашивает Миколай-угодник, – украл у тебя пудовку-то Илья Великий?

– Да, – говорит парень. – Нет пудовки. Пропала.

– А ты вот что сделай. Придет воскресенье, испеки из этой пшеничной муки два пирога. Румяные пироги выйдут, поджаристые – на славу. Вынь ты их, один на голову положи, а другой за пазуху и ступай себе к обедне. А если кто спросит тебя: куда пироги несешь, отвечай: «На голове – батюшке Илье Великому, а за пазухой – Миколаю-угоднику».

Послушался парень, испек пироги и пошел к обедне. Всходит он на паперть. А рядом с ним незнакомый человек, не стар и не молод, не богат и не беден, так, – прохожий. Поглядел он на парня и спрашивает:

– Куда ты, добрый молодец, пирожки несешь?

Парень отвечает, как приказано:

– На голове батюшке Илье Великому, а за пазухой Миколаю-угоднику.

Услыхал это Илья-пророк.

– Миколай, – говорит, – а Миколай! Парень-то мне пирог на голове несет, а тебе – за пазухой.

– Что ж, – говорит Миколай-угодник, – ты, Илья Великий, чином-то меня повыше, вот он и пирог тебе выше несет! А я пониже – мне и пирог пониже. А ты еще у него пудовку на мельнице отнял, обидел его! Нехорошо, брат!

Развел руками Илья-пророк.

– Твоя, – говорит, – правда, Миколай. Я и сам вижу, что нехорошо. Да что тут поделаешь? Мне тогда горько было. Ну, да уж ладно! Пускай сколько хочет пшеницы на мельницу везет, горсти не потеряет. Две пудовки смелет, две назад увезет, три смелет – три увезет… Ничего у него убывать не будет.

Так оно с той поры и стало – по слову Ильи-пророка, по хотенью Миколая-угодника. Илья скажет, а Миколай – наперекор. Миколай скажет – Илья наперекор.

А еще святые!

Отцов друг

Жил на свете крестьянин. Была у него хозяйка и был сынок.

Хозяйка померла. Живут двое с сыном.

Время идет, сын растет, а батька стареется.

День походит, два полежит. Хворый стал.

Сын говорит:

– Отец, помрешь ты, а что мне оставишь?

– Я, дитя, оставлю тебе божье да мое благословение. Мать-то была жива – калачи пекла. Один у ней и сгорел. Я его все берег, а теперь тебе оставлю. Есть у меня друг, которого подкупить нельзя. С ним тот калач и съешь.

Помер отец. Похоронил его сын и домой воротился.

Немного времени прошло – есть захотел.

– Ох, да ведь мне отец-то калач оставил!

Нашел калач. Только надкусил – ему на ум и пало: «Отец-то не велел калач есть без друга своего неподкупного».

Положил калач в котомку и пошел отцова друга искать.

Идет по дороге. Навстречу старичок – белый, седатый.

– Куда, молодец, пошел?

– Пошел отцова друга искать, которого подкупить нельзя.

И рассказал все.

– Я отцов друг.

Поглядел парень – узнал старичка.

– Нет, Микола-угодник, ты не отцов друг. Согрешит человек, да посулит тебе свечу пяташную, ты с него грех и снимешь.

Разошлись.

Парень дальше пошел. Навстречу опять старичок древних лет, белый, седатый.

– Ты куда пошел?

– Пошел я отцова друга искать, которого подкупить нельзя.

– Я отцов друг.

– Нет, святитель Егорий, ты не отцов друг. Посулят тебе свечу гривенную, – ты с человека всякий грех и снимешь.

Дальше идет.

Навстречу прохожий – росту высокого, костистый, страшной. Остановился и спрашивает:

– Ты куда пошел?

– Пошел я отцова друга искать, которого подкупить нельзя.

– Я отцов друг.

– Когда ж подружились?

– А когда я у него душу вынул.

Развязал парень котомку.

– Ну, дальше идти будто и некуда. Ты и есть отцов друг. Тебя не умолишь, не подкупишь, не уговоришь.

Сели они при дороге, съели вместе калач.

Отцов друг и говорит:

– Поди в этот город. Там царь больно худ – с постели не встает. Ищет он человека, хочет про смерть свою спросить – то ли ему жить, то ли помирать. Ступай туда и скажи: я про царскую смерть знаю. Поведут тебя к царю. А я уж там буду. Никто меня не увидит, а ты увидишь. Коли я в головах сяду, оживет царь. Коли в ногах, – помрет. Этот раз я в головах сидеть буду. Царь оживет и пошлет тебя в кладовую – денег брать. А ты много не бери. По силе возьми.

Пошел парень в город. Одному, другому сказал:

– Поглядеть бы мне на царя, узнал бы я про царскую смерть.

Донесли весть до царя. От царя послали того парня разыскивать и нашли его.

Привели к царю. Тот на кровати лежит, едва дышит.

Парень богу помолился, посмотрел на ложе царское и увидел отцова друга. Сидит в головах.

Поклонился он царю:

– Ваше царское величество! Трудно хворали, тяжело. Да господь здоровья даст. Живы будете.

Царю сразу и полегчало. Посылает он парня в кладовую:

– Сколько надо денег – возьми!

Взял немного и пошел из города. На дороге опять сошлись с отцовым другом.

– Много ли денег взял?

Показал парень:

– Эвона сколько!

– Ну, хвалю. Умеренно взял. Теперь поди в другую землю. Там тоже царь худ лежит. Ты опять скажи: я знаю про царскую смерть. Приведут тебя к царю, а уж я там буду. Увидишь ты, что я в ногах сижу, и смело говори: «Помрете!» Царь тебя и благословит после него на царстве сидеть. Будешь ты тридцать лет царствовать, и в который час корону примешь, в тот же час и помрешь. Припасайся к тому времени.

Парень пошел в ту землю и весть провел: я-де про царскую смерть знаю…

Дошла весть до царя. Послал он за парнем.

Тот пришел, поглядел и увидел отцова друга. Сидит в ногах.

– Ваше царское величество. Еле-еле у вас душа в теле. Помрете!

Царь крест сложил, благословил его.

– После долга́-живота моего тебе на царстве сидеть.

Только успел сказать – и голова запрокинулась. Помер. Похоронили царя, а молодца на царство посадили.

Вот он живет и хорошо дело справляет.

Хватился – прошло двадцать лет. Остается десять только, – и стал он печалиться.

– Ах! Близко смерть моя!

Тоска на него нашла, печаль долит.

Вот осталось времени один год. Стали все кругом меж собой говорить:

– Что ж у нас царь худ стал – едва живой. Как его ни потешай – веселья в нем нету. Об одном думает: смерть близко.

А меж тем и последние суточки пришли. Пришел и тот час, в который он корону принял.

– Пойду еще в сады мои. Прощусь впоследнее.

Только шагнул, – на пороге отцов друг стоит.

– Куда пошел?

– Некуда мне идти. Хотел только в последний час с садами моими проститься.

– Сказано тебе было: простись заранее. Не дам я тебе больше и шагу шагнуть.

– Ну, пойдем со мной товарищем. Все одно – никуда я от тебя не денусь.

– Давай, пойдем.

Походили вместе в садах, попрощался он, и обратно пошли в город.

Спрашивает царь у отцова друга:

– А что у нас в городе все плачут?

– О царе плачут. Где мы с тобой говорили, тут царь и помер. А ты ведь ходишь – одна душа.

Змея

Жили два шабра, охотника, и ходили они вместе за охотой.

Вот раз идут дремучим лесом, глухою тропочкой, и повстречался им старичок древних лет. Они говорят:

– Добрый путь, дедушка!

А он отвечает:

– И вам добрый путь, только в иную сторону. Не ходите вы этой тропой, охотнички!

– А что, дедушка?

– Да лежит там, други, превеликая змея, и нельзя мимо нее ни пройти, ни проехать. Как раз погубит.

– Ну, спасибо тебе, дедушка, что от смерти нас отвел.

Старичок и ушел себе, куда ему путь лежал, а они постояли-постояли, подумали-подумали, да и говорят:

– А что нам змея? Неужто из-за всякой твари назад ворочаться? У нас орудия много. Дерьма-то не убить – змею!

Пошли дальше. Идут, идут – и дошли.

Нет вперед ни проходу, ни проезду: потому лежит поперек дороги превеличающий бугор казны – золото солнышком светит, серебро звездочками блещет…

Поглядели они друг на дружку и рассмехнулись.

– Вот он что, старый дурак, сказал-то нам! Кабы послушались мы его да не пошли в эту сторону, он бы себе всю казну и заграбил. А теперь наша будет!

Сели они при дороге, давай думать, как эту казну унесть. Уж больно много добра, тяжело, – на себя не взвалишь.

Один и говорит:

– Ступай-ка ты, брат, домой. У тебя лошадь резвая. Запряги ее да ворочайся сюда с телегой. Только чтоб никто не видал…

– Ладно, не увидят. А ты здесь покарауль…

– Покараулю. Да вот что, братец, заверни-ка ты к хозяйке моей, попроси у ней хлебца краюшечку. Оголодал я.

– Привезу.

Вот один остался при дороге, а другой на деревню пошел. Приходит к женке своей и говорит:

– Ну, жена, что нам бог-то дал!

– А что дал?

– Превеличающую кучу казны! И нам не прожить, и детям-то будет, и внучатам… Одна беда: с соседом делиться надо. Эхма! Как подумаешь, так ажно засосет… Вот что, баба, затопи-ка ты печь да замеси лепешку пресную – на меду да на яду, с горькой отравой да со сладкою приправой. А я скажу, что это ему евонная женка прислала.

Завернула жена лепешку на яду да на меду и спекла. Славно удалась лепешечка, лучше не надо! Раз закусишь, в другой раз не проголодаешься.

Подает она свою стряпню мужу. Тот – лепешку в мешок, лошадь запряг и поехал.

А дружок тем временем ружьецо свое зарядил, да и думает:

«Ну, братец, подъедешь ты, а я тебя – хлоп! Вот все денежки-то мои и будут. А дома скажу: видом его не видал, слыхом не слыхал, разошлись наши дорожки… И дело с концом».

Глядь, а дружок-то уж на тройке катит, вожжами машет.

Приложился он, хлоп! – и убил шабра, как бобра!

А сам – скорей к телеге, мешки разворачивает, рогожку раскладывает – казну прибирать. Смотрит: в сумочке лепешка лежит – свеженькая, ажно тепленькая.

– Ах, это мне женка прислала! Закушу.

Закусил лепешку – да и помер.

Так и пошли они двое по одной дорожке, а казна на месте осталась. Обоих погубила, змея!

Три сухаря

Шел солдат с походу.

Много он воевал, долго служил, вот и заслужил себе на старость три ржаных сухаря.

Ну, сухари – в ранце, ложка – за голенищем, шинелка на плечах. Идет домой.

Идет, идет, и попадается ему на дороге старичок.

– Служивый! А нет ли чего поесть?

– Как не быть!

Спустил он ранец с плеч, достал один сухарь, подает старичку.

– Ешь на здоровье!

Тот поел, крошки стряхнул и достает из кармана карты.

– Вот, служивый, сам ты козырь, и карты тебе козырные. Играй смело – хоть кого обыграешь.

И пошел себе. А солдат своей дорогой идет.

Немного прошел, навстречу – другой старичок.

– Служивый, а служивый! Нет ли хоть корочки?

– Есть корочка.

Достал солдат второй сухарь, смотрит и думает: «Дашь половину – мало! Половину себе оставишь – опять же мало».

Махнул рукой и отдал старику второй сухарь.

Старик поел и подает солдату свою суму. А солдат не берет.

– На что мне? Сума-то пустая! По миру, что ли, с ней ходить!

Усмехнулся старичок:

– Велика беда – пустая! А ты что увидишь да захочешь, скажи только: «полезай в суму!» – она и будет полная.

Взял солдат суму, дальше идет. Навстречу третий старик.

– Служивенький, накорми!

Достал солдат третий сухарь и отдал старику, а тот ему стаканчик подарил.

Пошел солдат дальше. Все бы хорошо, одно плохо: есть охота, а есть нечего. Идет солдат натощак.

Приходит к озеру.

А на озере три гуся плавают. Хороша птица, да не достанешь!

Вспомнил он тут про сумку дареную и говорит на смех:

– Эй вы, гуси! Полезайте в сумку!

А гуси туда и залетели.

Обрадовался солдат. «Ну, – думает, – живем!» Повесил сумку через плечо и зашагал в город. Приходит в трактир.

– Хозяйка! Вот тебе три гуся. Одного мне зажарь, другого себе возьми, а третьего на водку променяй.

Хорошо. Подали ему гуся – сидит он за столом, выпивает, закусывает да в окно глядит.

– Хозяйка, что это у вас дом насупротив хороший, да, видать, пустой – все двери, окна поломаны?

– Ой, голубчик, – говорит хозяйка. – Там нечистая сила живет.

– А дом-то чей?

– Да княжецкий.

Ну, солдат ремень подтянул, и айда к этому самому князю.

– Дозвольте, ваше сиятельство, в дому у вас на постой стать!

– Легко сказать – на постой! Да ведь там черти или кто! Не боишься?

– Никак нет, ваше сиятельство. Басурмана не боялся, начальства не боялся, а что ж – черти!

– Ладно, квартируй!

Пошел солдат в дом и лег спать, а сумку в головах положил.

В самую полночь явилась в дом нечистая сила, видимо-невидимо всякой мрази.

И прямо к солдату.

– Братцы, а братцы! Глядите-ка! Ране за каждой живой душой по пятам бегали, а ныне живая душа сама пришла. Хватай, забирай наше добро.

– Э, нет, – говорит солдат. – Даром не даем.

– Ну, продай!

– Не торгуем. Разве в карточки с вами сыграть? На карту поставлю.

– Идет. Тащите карты.

– Чур, – говорит солдат. – Играть, так в мои. – И достает свою колоду. – Где ваш заклад?

Притащили они мешок золота да мешок серебра. Сели. И пошла игра. Сколько ни играют нечистые, все проигрывают. Сколько ни играет солдат, все выигрывает. До полушки их обобрал.

Рассердились они, повскакали с мест.

– Разорвем его! – кричат.

А солдат только смеется.

– Как бы не так, – говорит. – А это что?

– Сумка!

– Ну, так и полезайте в сумку!

И что ж ты думаешь? Полезла вся нечистая сила в сумочку, как пятаки в кошель.

А солдат завязал ее покрепче и лег спать.

Утром встает – и на кузницу.

– А ну-ка, – говорит кузнецам, – приударьте по этой сумочке. Там, надо быть, черти.

А из сумки отзываются:

– Мы, батюшка, мы!

Как размахнулись кузнецы да застучали молотами – только стон по кузнице пошел.

Били-били, били-били… Солдат и говорит:

– Ну, братцы, хватит!

Развязал он суму и выпустил чертей. Они идут, за бока держатся и только охают. А одному чертенку ногу сломали, так он в суме и остался.

Взял солдат все свое добро – дареное да выигранное – и дальше пошел.

Пришел в свою деревню – избу подновил, лошадок купил, коровушек. Живет – поживает.

И чертенок при нем. Прижился, смирный стал. Солдат его кормит, а чертенок солдата научает, когда какое дело начинать, да что, да как, да где. Они, черти, – хитрые, много знают.

Вот раз захворала у солдата жена. Хворает, хворает, все не поправится.

Солдат и спрашивает чертенка:

– Что же это с моей старухой будет?

– А ты возьми в тот стаканчик, что тебе старичок дал, и погляди в него. Если смерть покажет в стакане голову, жива хозяйка будет, а коли нет, – то и нет.

Он так и сделал. Видит – оживет старуха. Обрадовался да и рассказал шабрам. А шабры – своим шабрам. Так и пошла молва, что вот-де отставной солдат знает, кому жить, кому помереть.

А в ту пору царь у них шибко занемог. Услыхал он про солдата и призывает его к себе.

– Ну-ка, – говорит, – скажи мне, оживу я или помру.

Солдат посмотрел в стакан.

– Помрете, – говорит, – ваше царское величество. Беспременно.

Рассердился царь.

– Вон как, – говорит, – помру? Ну так ты раньше моего помрешь. Я тебя казню.

Почесал в затылке солдат.

– Эх, – говорит, – смертушка-матушка, коли уж не миновать мне твоих ручек, так бери меня заместо царя. Все лучше на своей постели помирать, чем в петле.

А смерть ему и кивает из стаканчика-то: «ладно, мол!»

Царь тот же час здоров стал, а солдат пошел к себе домой и на печку лег, а сумку под рукой положил.

Вот приходит к нему смерть. Подступила и говорит:

– Ну, сбирайся!

А он в ответ:

– Полезай-ка ты, старая, в суму!

Она и полезла.

Завязал солдат сумочку покрепче и повесил на сосну.

Долго смерть на суку висела, на ветру качалась, а люди себе жили, смерти не знали.

Да, видать, ныне-то выпустил ее кто из сумы. Опять старуха по земле ходит, людей морит. А управы-то на нее нету: пропала сумочка.

Про Петра Великого и про солдата

Вот был Петр Великий. Так он, как ему только время свободное от черной работы, по улицам ходил, по кабакам, с народом беседовал. Большая ему от этого польза была. Увидит, к примеру, мастера, сейчас давай про евонное мастерство выпытывать: все научиться хотелось всему.

Раз как-то приходит в кабак и попадается ему оборванный пьянчужка. Петр взял водки, а того не потчует.

– Ты, – говорит Петр, – видно, ничего не умеешь. Уж больно обтрепан.

– Нет, – говорит пьянчуга, – умею вот такое-то ремесло.

– А как эту вещь делать?

– Так вот!

– Врешь, не так.

– Сам ты врешь.

Поднялся у них спор. И видит Петр: мастер перед им настоящий, хоть и пьяный. Сейчас он книжечку свою вынул и все порядком записал, а мастерового в лоск напоил.

А то другой раз вот какое дело было. Поехал он в лес с борзой собакой зверье ловить. И пристигла его темная ночь. Ему бы назад повернуть, а он ночным временем и дальше, и дальше идет, да и заплутался совсем.

Тут в чаще напал на него медведь и растерзал его охотную собаку. И так было Петру Великому эту охотную собаку жалко, что и сам бы, кажись, легче жизни решился.

«Ах, – думает, – остался я ни при чем».

И скружился он один в темном лесе: ночь, и две, и три ночевал.

А в то же самое время новобранный солдатик, прослужа недолго – этак без году неделю, – из полка убежал. Шел лесом и наткнулся на Петра Великого.

Смотрит Петр Великий на форму и сразу по форме видит, какого полка беглец.

Солдат пешком идет, Петр Великий на коне едет, да и кричит ему:

– А подь-ка, землячок, сюды!

Землячок подошел.

– Здравствуй, брат!

– Здравствуй.

– Ты чей будешь? Откуда?

– А тебе что за надобность?

– Да уж есть, коли спрашиваю. А ты мне скажи по совести – ты не бежал ли? Я ведь почему говорю? Я сам тоже бродяга.

Ну, солдатик и признался, что бежавший.

Остановился Петр, покалякал с ним.

– Кто у вас ротный? Кто полковник?

Солдат сказал кто.

Петр вынул бумажку с карандашиком, это все записал и дальше спрашивает:

– А с какого ты будешь году?

– С такого-то.

– Отчего бежал?

– Да вина-то у меня небольшая – казенную пуговицу потерял. А только полковник меня за эту пуговицу му́кой замучил: кажен день бьет. Оттого и бежал.

– Ну, а как, землячок, у вас в полку пища? Говядины по скольку варят?

– А так варят – только славу делают. Да что ты все допрашиваешь? Ты сам говори. Ну, вот – как тебя звать?

– Мать Петрушей кликала. А тебя?

– Меня – Ванюшей. А что, Петряй, у вас в полку сытно кормят?

– У нас – хорошо. По фунту говядины варят на каждого.

– Ой ли?

– Верное слово.

Солдатик и руками развел:

– Нет, у нас этого, Петруша, нет ничего. Было бы, я бы не сбежал.

– Ну, а кашу-то, – Петр спрашивает, – круто варят?

– Какое – круто! Такую варят, что крупинка за крупинкой, а на ложку не поймать.

– Вон как!.. Ну, землячок, пойдем куды-нибудь.

Долго ли, мало ли ехали, – вечер их пристигает, а лесу края нет. Видят они превеличающий дуб стоит, руками не обхватишь. Петр сейчас с седла долой и говорит солдату:

– Ты, земляк, похрани моего коня, а я на дуб влезу, погляжу, нет ли где огонька.

Полез он на дуб, а солдат круг коня ходит, снаряженье разглядывает. Вот и приметил он у седла чумоданчик небольшой, открыл его, заглянул – а там графинчик водочки.

Ну, солдатик вынул его, да и потянул несколько из горлышка.

– Ах, водочка, – говорит, – хороша!

А Петр Великий тем временем рассмотрел: светится в незнаемой стороне маленький огонек.

Слез он с дуба, подходит к своему коню, открывает чумоданчик, надо для радости глотнуть маленько. И теплей будет!

Вынул графинчик, поглядел.

– Ах, землячок, – говорит, – ты, знать, чумоданчик-то открывал?

– Виноват, Петруша, открывал.

– И водочки потянул?

– Потянул несколько.

– Ну, когда так, – потяни еще малость.

А солдат и гораздо потянул. Было полно, а стало вполполно.

– Ну, Ваня, – Петр Великий говорит, – ты на эти дела, видать, молодец.

А уж солдатик-то разошелся.

– И на другие, – говорит, – не плоше!

Сел Петр Великий на своего коня и поехал прям в ту сторону, где огонек виднеется. А солдатик за ним вприпрыжку – хмельной. Прибыли к месту. Видят: преогромнейший двор, а войти никак невозможно. Ограда высока, и ворота на запоре. Стали стучать – ни ответу, ни привету… Что делать?

Думали они, думали, как им туда влезть, солдатик и говорит:

– Сойди-ка ты, Петруша, с коня.

Петр Великий сошел, а солдат вскочил на коня и мах-махом прямо с седла во двор! Перепрыгнул через ворота и отпер их.

Въехали они на двор, смотрят: где лежит рука человеческая, где голова…

Петр Великий немножечко обро́бел.

– Ах, – говорит, – землячок! Ведь не ладно! Кабы нам только живыми быть. Люди здесь, должно, нехорошие.

А солдат – ничего.

– Дай-ка, – говорит, – я еще потяну. Виднее будет.

Вот он водочки еще потянул, взошел в сени, а потом и в комнаты. А там по всем стенам престрашные орудия навешаны – разные сабли, разные ружья… И сидит в горнице одна старая старуха.

Солдатик, как выпивши, смелый. Он с грубостью на нее закричал:

– А-а, старая ведьма! Тащи нам поесть! Да живо у меня!

Старуха видит, что он шибко на нее наступает, сейчас собрала им на ужин кой-чего. Собрала – и подает на стол.

– Водки подай!

Она им по стакану водки подала.

Солдатик приурезал, а Петр Великий и стакана в руки не берет, и водочку не пьет – неспокойно ему.

– А что ж ты, земляк, не пьешь? – солдатик спрашивает. – Или обро́бел? Так полно. Двум смертям не бывать, одной не миновать. Я на то уж и пошел. Выпьем! Живы никому в руки не дадимся… Баушка! Ну-ка! Коню – овса! А нам – вина!

Той делать нечего – насыпала коню овса, а им еще вина подает.

Солдатик, что было у ней в печке жарено и варено, – все чисто поел, а потом и спрашивает:

– А где ж, баушка, нам отдохнуть?

Показала старуха на сушила.

– Там и спите, – говорит.

Вдруг – бряк, стук! И скачут! С колокольцами, с побрякушками… И гайкают, и свищут – разбойники едут.

Старуха выбегла, ворота отперла, на двор их пустила.

Они лошадей выпрягли, задали корму, заходят в дом.

– Ну-ка, хозяйка, давай поесть!

– Нечего, голубчики, нечего!

– Как так?

– Да к нам, невесть откуда, два солдата забрели. Все чисто поели. И меня-то чуть не прибили, окаянные!

– Где ж они?

– А вот на сушилах.

– Ну, ладно. Пущай лежат до времени.

Старуха печь растопила, сготовила ужин. Поужинали разбойники и полегли спать.

Укладываются кто где и говорят промеж собой:

– Надо их, солдат-то этих, убрать!

– Поспеем еще. Пущай покуда лежат.

Они, стало быть, и лежат себе на сушилах, ничего про свою судьбу не знают. Вот, как завечерело – вечерком, значит, – Петр Великий и говорит:

– Как же быть, земляк?

– А что?

– Давай кониться, кому до полуночи спать, кому с полуночи. Обоим нам спать никак нельзя – похитят они нас!

– Ну, давай!

Стали кониться. Досталось Петруше караулить. Вот Петруша немножечко посидел, вздремнулось ему, он и повалился спать. А солдат не спит, на ногах стоит, думает.

«Эка сонуля! А еще караулить взялся!»

Середь ночи проснулся атаман разбойный. Встает, приказывает:

– Ну-ка, ребята, идите двое! Угомоните их там!

Один из разбойников и говорит:

– А чего двоим-то делать? Мне и одному-то двоих мало.

Надел свое орудие и побежал. Влез на лестницу – Петр Великий спит, а солдат во все глазыньки глядит.

Только разбойник голову показал, он размахнулся шашкой – и долой голова! Снес с него голову.

Атаман ждет-пождет: нет разбойника. Он другого послал. А солдат и другого так же.

Петруша спит себе крепко, десятый сон видит, а солдат работает: который разбойник ни покажет голову, с кажного долой. И всех до одного порубил.

Атаман думает: «Куды ребята делись? Идти-ка самому!»

Подошел к лесенке, смотрит: их там цельная куча лежит.

– А, так вон как! – вытащил шашку, айда наверх. Только голову показал, она с плеч и слетела. Все кончилось. Ну, и стало светать.

А Петр Великий спит, ничего не чует. Лег на часок, а всю ночь проспал.

Вот, на свету, будит солдат Петра.

– Вставай, земляк! Открой-ка мне чумодан – я водочки потяну. Измучился.

Петр Великий встал, подал ему водочки, да и посмотрел с лестницы вниз. Индо испугался.

– Да кто ж это, Ваня, набил?

– А, сонуля! Ты словно из дворян: всю ночь проспал, ничего не видел.

Слезли они с сушил, идут к старухе.

Солдат саблю вон и говорит ей строго:

– Ну, старая ведьма, показывай, где у вас деньги лежат?

Старуха испугалась – отпирает подвалы. А там этого золота, серебра – множество!

Петр Великий говорит солдату:

– Ну, земляк, насыпай себе казны!

Ванюша набирает серебра-золота, сколько может, а Петруша рядом стоит – смотрит.

Солдатик его и спрашивает:

– А ты что ж, Петя, не насыпаешь?

– Да мне, земляк, не надо.

Взял немного для виду, а солдат кругом себя деньгами обсыпал.

Спрашивает Петр у старухи:

– А где же вот в такое-то место дорога?

Вывела она их на дорогу.

– Вот здесь, – говорит.

Солдат поглядел направо, налево. Видит: правильная дорога, можно ехать.

– Айда, – говорит.

И поехали они.

Долго ли, мало ли, выехали на свой трахт, к городу.

Петр Великий видит – места знакомые, до дому близко, и говорит солдату:

– Ну, земляк, прощай. Приходи ко мне в гости.

– Да как мне тебя искать? Ведь меня там поймают.

– Ничего, никто не тронет. Спроси только, где Петруша живет. Всякий доведет.

Пришпорил лошадь свою и полетел, а солдат остался.

Въезжает Петр Великий в город. А там караульных застав несколько. Солдаты, понятное дело, выбегают, ружья на караул – встречают его. А он им и приказывает:

– Тут солдат прохожий пойдет, Петрушу будет спрашивать, так честь ему отдавать все равно как мне, и дорогу во дворец показать! – И поехал себе.

Немного времени прошло, идет тот солдатик.

Подходит к первой заставе. Караульные перед ним во фрунт. Честь отдают, будто царю.

Он им сейчас – горсть золота.

А сам думает:

«Вот что, паршивый, наделал! Как они честь-то мне воздают. Знают, небось, что деньги водятся».

И пошел дальше. У другой заставы – опять остановка:

– Не знаете ли, ребята, где тут Петруша живет?

– Как не знать! Извольте прямо идти.

Он идет, идет…

Покамест до царского дворца добрался, которы деньги были – все роздал. А дальше идти уже будто и некуда – перед самым дворцом стоит.

Вот он и спрашивает у сторожей:

– Где бы мне тут Петрушу найти?

Они сразу дверь настежь и докладывают Петру Великому:

– Так и так, ваше царское величество. Пришел тот солдат.

Петр Великий надел на себя царскую одежу и вышел на крыльцо.

Солдат видит, что царь, – сильно обро́бел. Ну, все-таки знает немножечко, как честь отдать, – отдал честь.

Царь и стал его допрашивать:

– Чей ты? Откуда?

Солдат думает:

«Ах, вот где попал! Ну и Петруша! Куды меня довел? Что мне теперь делать-то?»

А делать-то и нечего. Вовсе плохо приходится. Подумал он, подумал, да и сознался царю:

– Бежавший я, – говорит.

Петр Великий поглядел на него со грозой и приказывает своей команде:

– Взять его на три сутки на обвахту. А после трех суток отправить в Сибирь, навечно.

Повели солдата. Он идет и только головкой поматывает. Посадили его. Солдат говорит себе:

– Ай-да Петруша! Вот так да! Удружил!

А Петр Великий надел на себя ту одежу, что в лесу носил, и приходит к нему на обвахту.

– Здравствуй, земляк!

– Здравствуй, брат Петруша! Хорошо ты делаешь, нечего сказать! Ведь тебе бы и живому не быть, кабы не я. Небось, сам знаешь, сколько я душ из-за тебя погубил! А ты до чего меня довел!

– А что?

– Да вот на обвахте сижу – на хлебе да на воде. Кружка воды, фунт хлеба – и все. А как здесь отсижу, в Сибирь погонят, в каторгу, навечно. Вот и пришел в гости!

– Да кто тебе это сказал?

– Кто! Петр Великий сам и сказал. Не поспоришь!

– Погоди, земляк, я к нему схожу, попрошу, нельзя ль тебя лучше в старый полк отправить.

– Эх, брат любезный, постарайся! Попомни и мою добродетель.

Петр Великий тем же часом заходит в караулку и приказывает этого солдата взять и опять привесть к нему во дворец.