Текст книги "Быль и небыль"

Автор книги: Тамара Габбе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Приводят его на крыльцо. Петр Великий является в царской одеже, берет его за руку и ведет прямо в залу, где трон стоит с балдахином.

Сажает его на стул. А сам – за перегородочку, опять надел прежнюю одежу – охотницкую – и выходит:

– Ну, здравствуй, земляк.

У того и язык не ворочается. Сидит сам не свой – испугался больно. Тихохонько говорит:

– Здравствуй, Петруша!

А Петр и засмеялся.

– Не робей, – говорит, – земляк! Останется без последствий. Что тебе царь сказал?

– Ничего не сказал.

– Ну, так я его сюды позову. Мы его переспросим.

Ушел в другие двери и опять ворочается в царской одеже.

– Здравствуй, земляк!

– Здравия желаю, ваше царское величество.

– Ну что – узна́ешь Петрушу?

– Да кабы пришел, дак узнал бы.

– А что, он на меня не смахивает ли?

– Есть немножко.

Петр Великий его по плечу похлопал, поцеловал и говорит:

– Ну, спасибо тебе, землячок, что от смерти спас.

Сел он и написал своеручное письмо: «Отправляется, мол, такой-то солдат на казенный счет в такой-то полк заступить на место полковника. А того полковника на его место – рядовым!»

Ну, царская воля – закон. Так и сделали.

Тяжелая рука

Нынче, который человек ученый, – так он очки носит. Заправит оглобли за уши, да и глядит в четыре глаза. Кто его знает, может, так оно и видней. А только по-нашему, в какие ты стеклышки ни гляди, а коли нет у тебя в очах своего свету, так и будешь ты во тьме ходить, покуда в яму не повалят.

Проще сказать: не тот зорок, кто глазами глазеет, а тот зорок, кто умом смекает.

У нас, ежели к слову, – притчу такую рассказывают. Хотите верьте, хотите – нет. Мы-то за правду брали, вам и за байку отдадим.

Здесь, в наших краях, фамилия одна жила. Семья не так большая – старик, старуха да три сына. Все в годах, – уж меньшого оженили.

Прозвание им было – Овчинниковы. Да тут не в прозвании дело. Главное – что жили очень хорошо. Эдакое хозяйство было – ну, поискать! Скота всякого – коровы, овцы, свиньи!.. Лошадей хороших держали… Старшо́й у них в извоз ходил и большую деньгу зашибал. А середний да меньшо́й дома. Да уж и то сказать – дом! Не всякому и во сне приснится. Что ни строенье, – то загляденье, что ни хлевок, – то теремок! Всяка приче́лина – с резьбой, всяко оконце – с наличником! На эти дела у них меньшо́й мастак был. Топор в руки возьмет – дерево запоет. А уж с долотом да с коловоротом – чисто кружев наплетет. И в городу эдаких мастеров не бывает, а не то что…

Ну, и невестки попались им все хорошие – порядливые бабы, степенные, работящие…

Большуху-то за богатство брали, середнюю – за ум, а третью так – без расчету.

Больно уж полюбилась девка парню, ну и взяли сироту за красоту. Сами и шубу-то ей справили, и сапожки…

Вот и живут, стало быть. Кажный при своем деле. Старшо́й, значит, товары возит. Меньшо́й то да се мастерит. Середний батьке помочь дает. А уж батька всем хозяйством заправляет. Без евонного слова, можно сказать, и куры не несутся.

Худа не молвим, а врать не станем, – сурьезный был старик, на́больший-то хозяин. Весь дом у него по струне ходил. Уж на что старшо́й ихний, – небось не малолеток, в почтенных годах, да и где ни побывал, чего ни повидал, – в дальноконечные области хаживал, а при отце и слова сказать не смеет, и глазом не моргнет, как все равно подпасок какой.

Середний – тот похитрей. Он отцу не перечит, а из-под руки на свой лад делает. Да и женка евонная со своим царьком в голове, так и так повернет, а свою пользу наблюдает…

Ну, вот, значит, и живут… Все бы, кажись, хорошо, а невесело в дому. И огонь в печи не ярко горит, и песня не поется, и гостю у них не сидится. А с чего бы? Дом, кажись, полная чаша, и угостят – не пожалеют, и слово тебе приветное скажут, и на почетное место посадят – ан нет, не гостится… У других день проживешь – за час покажется. У этих час погостишь – за день наскучаешься.

Вот раз, вечерком, – уж хозяева за столом сидели, – постучались к им. Старуха ажно испугалась:

– Ктой-то? К нам ведь не ходят.

Старик меньшо́му мигнул.

Тот вышел, отпер. Заходит к им старенький старичок – просится ночевать.

– Что ж, – говорит хозяин, – ночуй. Места хватит.

Посадили его за стол, накормили. Поел старичок, попил, богу помолился, хозяевам поклонился, да и спрашивает:

– А что это скучно у вас? Ай беда какая приключилась?

– Полно ты! – старуха говорит. – Какая беда? Упаси бог, накличешь!

А старичок только головой трясет.

– Не опасайся, – говорит, – хозяюшка! Я человек веселый. Рука у меня легкая, глаз светлый. Чего нет, того не накличу, а что есть, – то вижу. Уж не прогневайтесь!

Нахмурился хозяин.

– Чего видишь-то? – спрашивает. – Глазеть – на ярманку ступай. А у нас назирать нечего. Сами мы не расписные, а стены у нас не золотые. Живем как люди, да и все тут.

– Ишь ты! – старичок говорит. – Как люди! Слыхали мы такие слова. Да ведь люди-то по-всякому живут – по-хорошему, и по-худому… А глаза человеку на то и дадены, чтобы смотреть да примечать. Вот погляди-тка по сторонам. Может, и сам что углядишь, коли не вовсе слеп.

Удивился хозяин.

– Ты что, – говорит, – блажной, али как? Да я на сем месте век прожил. Кажный сучок в стене знаю – скрозь веки вижу.

– Сучок-то, может, и видишь, да бревна не примечаешь…

Встал хозяин с места.

– Ну, вот что, – говорит, – выпросился ночевать, ночуй. А проповеди слушать я в церкву пойду. Собирайте-ка, бабы, со стола! Время!

Прибрали снохи, и кажный к своему месту пошел, где кто ночует.

И старичок на лавку лег. Суму под голову – да разом и заснул. Видать, притомился с дороги.

А хозяину не спится – раззадорил его прохожий. Лежит он на перине своей и все думает:

«Вот ведь, – едва через порог перешагнул, а уж учит! „Погляди-тка по сторонам!“ Да я в своем дому не то что кажный сучок, а кажную задоринку, кажный гвоздик знаю. Хошь по пальцам перечту…»

Прижмурил он глаза поплотнее и давай считать да перебирать – всяку ложку, плошку да кочережку, где что лежит, да что стоит, да что висит, – и в красном куту и в сенях, и на печи и в подпечье, – словом сказать, – от воронца до голубца…

И что ж ты думаешь? Ведь позабыл, много кой-чего позабыл. То новый рукомойник пропустил, что старшо́й намедни из городу привез, то шкапчик для струменту, что меньшо́й сынишка коло двери повесил… А уж бабью-то снасть и вовсе не упомнишь!.. Где они что ставят, бабы-то!

Разобрало его зло.

«Нет, – думает, – шалишь! Не поленюсь, – встану да круг всего дома обойду. Кажну штуковинку своей рукой перещупаю. Уж тут не собьюсь».

Разомкнул он глаза. Видит – светло в дому, стоит против оконца новый месяц и прямо к им светит. Еще и лучше, огонь вздувать не надо.

Поднялся он с постели, ступил наземь… Что такое? Темно в избе стало, будто свет в небе погас.

«Эх, – думает, – не вовремя тучка месяц оболокла. Да, может, унесет ее ветром, – опять светло станет».

Поглядел он в оконце и диву дался. Стоит месяц в небе, как прежде стоял, и прямо к им в оконце светит. Смотрит, а не светит. Потому застит свет огромадная стень – половицы покрыла, по стенам стелется, в потолочины уперлась.

Ему ажно боязно стало. «Откуда, – думает, – эдакая темнота?» А потом пригляделся, да и видит: сам он эту стень наводит, своей головой, своей бородой…

Плюнул он с досады, да и пошел в обход – кажный гвоздь своей рукой щупает, кажну плошку по названью величает. Ходил-ходил, шарил-шарил, и тесно у него стало на сердце. Вон оно как!.. Стары-то гвозди ржа съела, ажно шляпки отскочили, стары-то плошки в щербинах да в трещинах, а новое добро рука не узнает.

Призадумался он, почесал в затылке… Эх, да и затылок не тот. Вся голова не та. Была голова кудрявая, стала плешивая. Вот она – старость!.. По родной земле ходишь, да земля худо носит, в своем дому живешь, а дом-то будто чужой!

А что еще у сынов-то будет, в тех клетях то есть, где сыны спят? И стен, чай, не признаешь, а не то что этой мелочи всякой.

Ух, разгорелась в нем обида…

«Что ж это? – думает. – Рано волю забирать стали, на свой лад весь дом переворотили! Я еще тут хозяин. Пойти посмотреть, как там да что!..» – И пошел.

Заходит в тую клеть, где старшой со своей спит. Отворил дверь, да так и стал на пороге.

Видит, бьется дубинка от полу до потолка – оземь ударится, – кверху подскочит, в потолок стукнется, – наземь упадет, да опять – вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз…

Затворил он скорей дверь и пошел к другому сыну – что там будет? А там и того хуже.

Лежит между мужем и женой, как дитя малое, змей чешуйчатый. Словно веревкой их заплел.

Чуть хозяин на порог ступил, поднял змей голову, глазами светит, жалом поводит. Они-то спят, а он, небось, не спит, не дремлет…

Ох ты, страсти какие!.. Вот уж не ждал, не гадал.

Ушел он скорее от них, дал змею спокой.

Заходит к меньшо́му. А у меньшо́го-то хорошо: всякий сучок в стене в рост пошел, веточкой стал, всяка веточка – в листочках, и перепархивают с веточки на веточку две птички, играют, щебечут, словно уж и ночь прошла, словно солнышко поднялось.

Хорошо, а страшно!

Вышел он оттуль, пошел на сеновал.

Только прилег на сене, вдруг и слышит, будто какой человек стонет: «тошно животу моему! ох, тошно животу моему!»

Встал он скорей, пошел на гумно, – а там кричат: «прибери меня! прибери меня!..»

Он и оттуль ушел, стал коло изгороди, пот со лба отирает. А с-под изгороди кричат: «выдерни да вторни! выдерни да вторни!»

Повернулся он – и домой. Только перешагнул через порог, а ему из печи, эдак с-под чугуна, голос: «на бобре вишу, с бобром упаду».

Он еле живой до места добрался. Повалился на постель, и словно туманом его покрыло. До самого утра как пьяный проспал.

А чуть утро на двор, пошел он к этому прохожему да и говорит:

– Вот что, человек добрый, – было мне ночью видение. Мы люди простые. И толк есть, да не втолкан весь. А ты, кажись, человек бывалый. Разберись-ка, сделай милость, что к чему.

И рассказал ему все до точности, что ему ночью привиделось.

Послушал его старичок, послушал, головой покачал.

– Ну, спрашивай, – говорит. – А я тебе отвечать буду.

Тот и спрашивает:

– Что это означает, что стень моя весь свет отымает?

А тот ему:

– Много ты, батюшка, места в дому своем занимаешь. Другим развернуться негде, головы не поднять. Тяжелая у тебя рука…

Вздохнул хозяин.

– А что за дубинка, – говорит, – у старшо́го в клети бьется?

– А это не дубинка, – это ум-разум евонный. Приспела мужику пора самому большаком быть, своим умом жить, да отец воли не дает, да братья не слушают. Вот и тесно ему во своей клети – так бы и проломил стены-то.

– Ишь ты! А какой такой змей у середних живет, на постели у них греется?

– Это зависть да хитрость ихняя. Они-то спят, а зависть не спит, не дремлет. Все-то свербит, все-то жалит: большуха-то богаче, меньшуха-то краше, старшо́й умней, меньшо́й веселей… Так как бы их круг пальца обвесть, на свой лад переворить, на первое место выскочить?.. Смекаешь?

– Самому бы невдомек… А что за птички у молодых в клети порхают?

– Ну, это душеньки их ангельские, веселые. Светло живут, тепло живут молодые твои. У них, чай, веник старый и тот зацветет…

– А кто на сеновале жалобился: «тошно животу моему»?

Усмехнулся старичок.

– А это, – говорит, – коли кто польстится на чужое сено, скосит да сметет со своим – в одно место, тады чужое-то давит свое, дыхнуть ему не дает, да и животу тяжело, – скотине то есть…

– Что ты, что ты, батюшка! Откуда ж у меня чужое сено? От веку эдакого сраму не бывало.

– А ты середнего спроси.

– Ужо спрошу… А на гумне кто кричал: «прибери меня»?

– Кого не прибрали, тот и кричал. Сами, небось, отработались, – отдыхать пошли, а метлы та́к бросили. Живое-то пожалеть нехитро, а ты неживое пожалей. Оно тебе служит, трудится на тебя, а ты его прибери, дай ему спокой, – и тебе спокойней будет.

– А кто с-под изгороди голос подавал: «выдерни да вторни»?

– А изгородь и подавала голос. Стало быть, она вверх низом поставлена, коли говорит: «выдерни да вторни!»

– А кто сказал: «на бобре вишу, с бобром упаду»?

– А это вот что: коли помрет хозяин, так и весь дом твой опустится. Хозяином он держится, с хозяином и упадет. А кто сказал, – про то нам неведомо.

Жутко стало мужику.

– Да ты, – говорит, – может, врешь все? Как мне твою правду спытать?

– Спытать не мудрено. Сходи на гумешко да еще изгородь свою погляди, – вот и будет слову моему проверка.

Он встал, пошел. Так и есть. Валяются метлы, где не показано, а изгородь вершинками в землю стоит… Ну, значит, правда!

Ох, заботно ему стало…

– Да что же мне делать-то теперича? – говорит. – Как дому поддержку дать? Ведь мне помирать скоро.

– А не засти свет молодым. Пожил, похозяйствовал, сойди с дороги да стань в сторонке, а большину старшо́му своему отдай. Вот оно и выйдет, как следовает: ты себе помрешь в свой срок, когда бог велит, да хозяин-то жив будет.

Поклонился он старичку в пояс.

– Так, – говорит, – и сделаю!

Хлеба ему дал на дорогу, сала, меду… С почетом проводил… И цельную неделю ходил тихий да раздумчивый. Никому ничего не приказывает, да ни от кого отчету-почету не спрашивает – вороти куды хошь, на свой разум! Можно сказать, распустил вожжи.

А лошадки – ничего! Лошадки бегут. Поглядеть, – так еще резвей стали. Старшо́й уж так-то в постромки влег – только держись. Дня ему мало, и ночью бы работу гнал.

И середний вровень с им – нипочем не отстает. Змей евонный, что ли, придремал? Только сильно повеселел парень, все посвистывает да меньшо́му подпевает.

Ну, меньшо́й, как был, так и есть. Выросло деревцо прямо, так и расправляться ему незачем…

Вот, стало быть, пожили они этак с недельку, попраздновали… Да не осилил хозяин… Сделали что-то не впондраву ему, осерчал он да снова вожжи-то и натянул. Опять все пошло по-старому – до той до самой поры, пока не помер батька.

А помер он, и хозяйство опустилось, и все братья разбрелись – кто куды. Дом и тот продали да в иное место перевезли. А хороший был дом, всякая причелина – с резьбой, всякое оконце – с наличником.

Клад

Портной один на краю города, у реки Камы, жил. Вода под самые стены подходила. Домишко-то был старенький, ветхой, того и жди поплывет. Да как ни говори, – дом! Четыре стены, крыша, во дворе – сараюшка, хлевок, амбар… Стало быть, жить можно. А новой двор ставить – так ведь это денег надо. Может, не так и много, да не так уж и мало. А у него и вовсе денег-то не было, у портного этого, ни много, ни мало. Не велик был хозяин, хоть троих работников держал – старичка одного, да другого – горбатенького, да третьего – так, пьянюшку.

Ну, правду сказать, – не сладко жилось им у хозяина. Иной и не богат, да тароват. А этот не богат, да и скуповат. И щей-то ему жалко, и хлебца, а денег и того жальчей. То на харчах прижмет, то на зажитом обсчитает… Есть работа, с утра до ночи спину гни. Нет работы – задарма кормить не станет, задаст дела – дровец наколоть, да гряды вскопать, да забор починить… Не соскучаешь…

Вот раз послал он пьянюшку-то своего в амбаре дверь подстругать: постройка дряхлая, гнилая, оседает, – дверь-то и не открывается, как надо.

Ну, тот, конечно, взял струмент, пошел. Только это взялся он за рубанок – глядь – из-под стенки, эдак из правого угла, – козленок! Скок – и прямо к ему в колени. Славный такой козленочек, резвый, сытый.

Взял его работник да на плечо к себе и положил. Держит за ножки задние, гладит по шерстке и приговаривает: «Бяшенька! Бяшка!»

А козленочек посмотрел в глаза работнику и отзывается человечьим голосом:

– Бяшенька! Бяшка!

Испугался работник, руки развел, а козленок – оземь и опять – под амбар.

Скрылся, как не было его…

Побежал работник к портному. Так и так, говорит, происшествие! Неспроста, видать.

А портной и не слушает.

– Мало ли что тебе с пьяных-то глаз примерещится! И с чего пьет пьянюга, ума не приложу.

Так и прогнал работника, а сам на базар пошел. День-то как раз базарный был – пятница.

Вот идет он промеж рядов, и попадается ему на дороге старик-чувашенин.

Поманил он портного.

Тот подходит.

– Слушай, – чувашенин говорит. – У тебя в доме клад есть.

Тот смеется.

– Это еще где?

– А в амбаре. Как войдешь, так направо в углу – к реке.

– Какой у меня клад? Врешь ты, старый хрыч.

– Нет, не вру. Отрой – богат будешь.

А портной не верит.

– Ну, – говорит, – тебя! Вот еще выдумал!

– Коли не хочешь, как хочешь, – чувашенин говорит. – После каяться будешь. Станешь меня искать.

И пропал из виду.

А портной дома-то и раздумался.

– Что ж это я? Зачем старика упустил? А ну, как и вправду клад? Дай попытаю!

И пошел он искать этого чувашенина.

Искал, искал – вечером в субботу нашел.

Тот, как увидел его, засмеялся.

– Ай, люди, – говорит. – Зовешь – нейдет, уйдешь – зовет… Ну, ладно, пойдем твой клад доставать. Только я тебе наперед скажу – с работниками поделись. Хорошо поделись – не жалей! А не поделишься, так и знай: не дастся тебе клад. И коли в мысль тебе придет не делиться – пропало! В землю уйдет, из-под лопаты. Понял?

– Что ж не понять? – портной говорит. – Я поделюсь. Дармовое, дак не жалко.

– Ну, доставай икону хорошую, не нонешнюю, – старую, три свечки доставай, заступ… Да того работника позови, вот что козленка у амбара видал. Ему с тобой копать.

Вернулся портной домой, всех со двора отпустил. (Завтра-де праздник, гуляйте хоть до другого утра…)

А тому работнику, пьянюшке-то, говорит:

– Ты, брат, останься, не ходи со двора. Клад рыть будем.

– Ладно.

Ночью пришел чувашенин. Взяли они, что надо, и пошли трое в амбар.

Поставили икону, зажгли свечки.

– Ройте, – говорит чувашенин и место показал.

Ну, работник с хозяином роют, где приказано – в углу, а чувашенин молитвы читает, слова заговорные говорит, чтобы клад остановить!

Земля мягкая, сама под лопату идет. И вдруг стукнуло железо о железо.

Работник говорит: есть!

А портной думает:

«Есть-то есть, да не про твою честь! Неужто мне своим добром с эдаким пьянюгой делиться! Все одно – пропьет! Да и клад-то, я чай, на моем дворе, а не на евонном…»

Чуть подумал он про это, как грохнет споднизу: шум поднялся, икону за дверь выкинуло, свечки потухли, и загудел клад – в землю пошел.

А в амбаре темно стало, будто в яме, и давай этого портного по земле возить – возит да возит…

Чувашенин работнику говорит:

– Кинься на него! Упади.

Тот упал на хозяина, – так их двоих стало из угла в угол таскать. Уж насилу-насилу знахарь остановил заговорною молитвою.

Потом, значит, стихло все – ушел клад. Поднялся портной на ноги – еле живой.

А чувашенин говорит:

– Что ж ты, брат! Дармового жалко стало? Вот всё и ушло. А теперь тебе в этом доме не житье, так и знай! Выживут тебя отсюда. Лучше уж сам уходи.

Портной видит, что плохо дело. Взял, да и переехал подале от реки, в другое место, повыше. Переселился-то, стало быть, повыше, а жить-то стал пониже – был небогат, стал вовсе беден.

И пенять-то, выходит, не на кого – не умел счастье взять.

А домишко евойный – с амбаром, с сараюшкой – весь, как был, на другую вёсну водой унесло. И следа не осталось.

Бариново счастье

Жил на свете один богатый барин-заводчик. Были у него заводы, фабрики – вот где чугун-то плавят да железо разное льют.

Жадный он был до денег и все богател. А семейство имел небольшое: жену да дочку – и только-то.

Вот раз приходит этот барин на кухню и говорит кухарке:

– Приготовь к завтрему на обед всякой всячины и как ни можно лучше. Открылось мне нынче в сновидении: будет к нам в гости сам господь бог.

Кухарка думает:

«Что это барин-то наш? Видно, с ума спятил?»

Однако перечить не смеет. Принялась готовить. А барин вышел, созвал рабочих своих и приказывает им всю дорогу – от крыльца до конца – красным сукном выстлать. Поставил сторожей, наказал: эта дорога никому, кроме бога! А сам сел на стул против ворот и сидит – дожидается.

Утро сидел и день сидел – никого на дороге не видать.

Вот уж и ссумерилось совсем. Глядь – идет к воротам старичок – в рваной одежонке, в грязных лаптях – и прямо по сукну!

Сторожа его гнать, пихать, а старичок идет да идет – никак они с им не сладят.

Подходит старичок к барину, кланяется в пояс:

– Мир тебе, хозяин! Пусти ночевать.

Разгневался барин:

– Эх, – говорит, – так и несет тебя лукавый с грязными-то ногами, в лаптищах-то, по ковру. Я, – говорит, – самого господа бога в гости жду, а ты тут грязнишь. Пошел прочь!

Повернулся старичок, назад пошел.

А как настала ночь, он опять объявляется.

Приходит на кухню, к барской кухарке, и просит:

– Пусти, голубушка, на кухню ночевать!

– Ой, нет, старичок, зайдет сюды барин – беда будет. Не живать на свете ни тебе, ни мне. А ты лучше поди в курятник и ночуй там. Да ты табачищем-то не балуешь ли?

– Нет, – говорит старичок, – не балую.

– Ну и ладно. Да смотри – не моги дуть огонечка, а то барин увидит, догадается.

Пошел старик в курятник. А немного погодя кухарка взяла хлебца, молочка, постелю свою и понесла ему.

Вишь, пожалела она старичка-то.

«Я, – думает, – и так пересплю. А ему помягче постлать! Старый ведь человек!»

Подходит к окну и видит – светится в курятнике…

Заглянула она в окошко. Сидит тот старичок, а по бокам ещё двое – малость помоложе, и насупротив каждого по свечке горит.

Вошла она скоро в курятник и давай выговаривать:

– Что ж ты, старичок, я тебя одного пускала, а ты сам ещё двоих пустил!

– Да ведь и они, тетушка, ночевать хотят.

– Я тебя как просила огонечка не дуть, а ты три свечки вздул. Шабаш будет, коли барин увидит.

– Ничего, – говорит, – не увидит. Не бойся.

Вышла кухарка из курятника, стала под оконцем, слушает.

– Господи, – говорит один старичок, – нынче на деревне овца серого барана принесла. Какую ему судьбу написать?

А тот старичок, что прежде всех пришел, отвечает:

– Напиши: этого барана волк съест. Такая его судьба.

– Господи, – говорит другой старичок, – сегодня о полночь родила баба мальчика. Каким его счастьем наделить?

А тот отвечает:

– Нашего хозяина счастьем. Вырастет дитя и всем именьем его владать будет.

Подивилась таким речам кухарка и не посмела дальше слушать. Ушла в дом. А утром заходит она в курятник – старичков проведать – и видит: нет никого! Пропали, как не бывали.

Она – к хозяину.

– Вот, – говорит, – барин, вы гостя давеча поджидали. Был ведь гость-от.

– Как так был? Чего не разбудили?

– А старичок-то в лаптях, что вы вчерась прогнали. Это ведь он самый и был – господь бог-то…

– Что врешь, дура-баба! Ежели бы это бог был, так неужто бы он в рваной одежке пришел? Или у бога одежи мало?

– Нет, бог и бог, – говорит кухарка и рассказала барину, как она пускала одного старичка в курятник, а очутилось три, и как подслушала под окошком, что они говорили.

Усумнился барин.

– Это дело, – говорит, – проверить надо.

Приказывает запрягать и – айда на деревню.

Разыскали ту бабу, у которой ночью овца барашка серого принесла. Заходят в избу.

Барин думает:

«Погоди! Мы сейчас пробу сделаем: купим этого барашка».

Начинают торговаться.

Ну, баба много не запросила: что ей эдакой баранчик? Добро бы – неделька была али две, – а то и на свете-то ещё не жил.

– Берите, – говорит, – сделайте милость.

Купили баранчика, привезли домой, дня три попоили, и приказывает барин:

– Обдерите мне этого барашка. Зажарьте к обеду.

Зажарили.

– Подавайте на стол!

Стали обед подавать. Надо барашка разрезать, а он до того жарок, что не подступиться к нему. И так и этак норовятся – жарок баран.

Ну, что ж! Поставили его на окно остудить. «Зачем, думают, – руки зря палить? Пригодятся руки-то!»

Поставили, значит, на окно. Вдруг – ниоткуда бывший – волк! Тяп ягненка с латки – и был таков! Откуда взялся – туда и скрылся.

Призадумался барин. Дело-то, выходит, действительно правда.

– Запрягай, кучер, лошадей, поедем в ту деревню, где мальчик рожен. Купим того мальчика.

Сели, поехали ту деревню искать. Нашли. Заходят в избу, спрашивают мужика:

– Родила у тебя баба?

– Родила…

– Кого?

– Мальчика.

– Продай мне.

– Ну, что ты, барин! Кто ж робят продает? Да мне самому робята надобны.

(А у самого робят-то куча!)

Барин уговаривает.

– Да что вам не продать? Знаете, у меня именья сколько? А своих сыновей нету – только дочка. Я его выращу, человеком сделаю – не пастухом. Заместо сына мне будет, а у вас ещё много останется. Да и денег вам дам – заживете!

Ну, батька с маткой согласились, продали ребеночка. Продали и барину отдали.

Взял барин мальчика, уворотил в пеленочки и отправился в путь. Ехали, ехали, приезжают в лес.

Барин говорит:

– Кучер, отнеси его подальше да брось в снег. Вот и будет ему мое именье.

Кучер – что ж?

Приказывают – делает. Занес мальчика порядочно от дороги, в овраг, положил под кустик.

Бросили его и уехали.

А дело было зимой – в мороз, в стужу. Не то что дитя новорожденное, большой человек замерзнет.

Той порою вечером ехал через лес купец с обозом. Вдруг видит – в овраге будто огонек горит.

– Ребята, – говорит купец своим приказчикам, – видите, огонек в овраге?

– Видим, – говорит.

Он шубу с себя скинул и полез по снегу в овраг. Спустился и смотрит – лежит в логу мальчик. Снежок около него растаял, и цветики зацвели синенькие. А в головах свечка горит, не гаснет. И лежит он себе, ничего не думает – тепло ему! А кругом-то снегу по коленки, стыдь, ветер…

Купец говорит:

– Ах, да это никак ребеночек лежит! И снежок растаял, и цветики цветут. Он живой!

Взял он робеночка в охапочку, в шубу завернул, сел с ним в сани и поехал дальше.

Заезжает купец на ночлег к богатому барину и рассказывает про свою находку.

– Вот, – говорит, – чудо так чудо!

Барин догадался, что это за робеночек такой, и давай просить купца отдать ему мальчика.

– Нет, – говорит купец, – эту находку мне сам бог послал. Я его буду ро́стить.

Барин так и сяк, просит, умоляет:

– У меня, – говорит, – сыновей нет. Я, – говорит, – его за сына приму.

Ну, купец долго не соглашался. Под конец отдал. «Что ж, – думает, – чужой век заедать!»

Уехал купец, а барин остался и умствует, как бы ему этого мальчика извести. Думал, думал, и надумал: положил в бочку, заделал ее, смолой замазал и спустил в реку.

Долго ли, коротко ли плавала бочка – неизвестно. Только принесло эту бочку к монастырю. Монахи нашли ее, разбили. Смотрят: мальчик! Живой, здоровый. Спит себе.

Они его взяли, вырастили. Стали учить грамоте и на клиросе петь. И такой он вышел удачливый, что никто супротив его не мог спеть. Кто в монастырь ни приедет, все слушают и дивятся.

Вот задумал и тот барин по монастырям поехать – грехи замаливать.

Оставил дома жену с дочкой, а сам отправился на два с половиной года – не больше, не меньше.

Заезжает, между прочим, и в тот монастырь, где мальчик живет.

Приходит к службе, слушает этого певчего и удивляется: много слыхал, а такого голоса никогда не слыхивал.

Спрашивает он у игумена:

– Что это за детина на клиросе у вас так прекрасно поет?

Игумен и рассказал: нашли, мол, в бочке, воспитали, вырастили, а теперь не нахвалимся – и хорош, и толков.

Барин спрашивает:

– А давно ль это было-то?

– Тогда-то.

Ну, барин видит – это тот самый мальчик и есть, никто другой, – и говорит игумену:

– Кабы у меня такой толковый парень был, я бы ему поручил за всеми делами смотрение. Сыновей у меня нет, некому мне помочь. Отпустите его со мной.

Игумен давай отговариваться – жалко ему эдакого певчего отпускать. А барин знает, с какого края подъезжать – взял да и посулил монастырю двадцать пять тысяч.

Игумен созвал братию. Думали так, думали эдак и отпустили парня барину в управители.

Барин зовет его и говорит:

– Вот, брат, поезжай ко мне домой, смотри за всем имением до моего приезду. Будешь за хозяина!

И дает ему запечатанное письмо.

– Жене моей отдашь, чтобы приняла тебя.

А в том письме написано было:

«Милая моя жена! Придет к тебе такой-то человек. Ты пошли его в завод, и пусть его там в котел столкнут. Он мне злодей!»

Взял парень письмо, пошел.

Попадается ему дорогой старичок и спрашивает:

– Куды идешь?

– К такому-то барину.

– Зачем?

– Письмо несу.

– А знаешь ли ты, про что в письме написано?

– Знаю.

– Ну, что?

– Написано, чтобы мне имением управлять, покуда барин не вернется.

– Нет, там не это написано. Ты прочитай-ка письмо! Узнаешь.

– Не могу, – говорит, – не мне писано.

– Ну, мне дай!

Старичок печать сломал и показывает письмо парню.

Тот и глазам своим не верит.

– Да за что же мне такая беда?

А старичок только усмехается:

– Ничего, – говорит, – это дело мы поправим.

Дунул он на письмо. Печать и письмо сделались, как были.

– Ступай теперь и отдай письмо барыне. Все ладно будет.

Взял парень письмо, пошел в имение и отдал барыне.

Она распечатала, читает:

«Милая моя жена! Придет такой-то человек. Ты его, как ни можно скорей, жени на нашей дочери. И будет он всему дому за хозяина – покуда я не вернусь…»

Жена, конечно, ревет…

– Что это, муж ума решился? Велит отдать дочку, незнамо за кого.

Однако не смеет мужа ослушаться. Трех дней не прошло – сыграли свадьбу.

И стал наш молодец за хозяина: похаживает по имению, по фабрике, посматривает – все ли ладно. Жене полюбился – лучше и не надо. И теще – ничего, не жалуется.

Вот и прошло два с половиной года – не больше и не меньше. Воротился барин с богомолья домой. Жена с дочерью и зять на крыльце встречают. Барин смотрит: что такое?

Он думал – певчий этот давно в котле сгорел, ан его в зятья произвели.

Скорей поздоровался, зовет жену в свою комнату. Жена идет.

Он и руками развел.

– Растрепа! – говорит. – Куды у тебя ум девался? Я тебе наказал молодца этого в котле сварить, а ты его в зятья приделала.

Жена говорит:

– На! Не ты ли это письмо писал? – и приносит ему письмо.

Он посмотрел: его рука. Не знает, что и сказать.

Пошел именье посмотреть, туда, сюда заглянул, потом заходит в завод.

Рабочие круг него собираются. Он им и говорит:

– Вот что, братцы, распалите котлы, как ни можно жарче. Вечером придет сюда человек – за работой приглядеть. Вы и в глаза ему не смотрите, и голосу его не слушайте, а кидайте прямо в котел. Вот вам за труды!

Они деньги взяли. Говорят:

– Ладно. Сделаем.

Возвращается барин с фабрики и приказывает зятю тем же вечером на завод сходить – посмотреть, не спят ли там рабочие.

Тот говорит:

– Отчего не сходить? Схожу.

Вот поужинали они с молодкой, и собирается он идти.

– Дай-ка мне сапоги, – говорит. – Батюшка в завод посылает – посмотреть, не спят ли там.

А ей это не по нраву пришлось.

– Куда, – говорит, – идти на ночь глядя? Есть у него заводов-то… Всех не пересмотришь!

Он и остался дома. Лег спать, третий сон видит. А барину не спится. Хочется сходить – посмотреть, что с зятем сталось.

Только вступил в завод, они его – хвать!

И в глаза не глядят, и голосу не слушают. Всё, как он наказывал. Бултых в самый жар – и конец с концом.

А парень хозяином сделался – всем имением заправляет.