Текст книги "Быль и небыль"

Автор книги: Тамара Габбе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Про богача и скрипача

Был-жил на деревне хозяин – богатый, а скупой. Гостей не звал, нищим не подавал, все копил да копил. Ну, и собрал два котла серебряных денег.

Собрал потаенно и по тайности в землю закопал, один – под овином, другой – в воротах.

Так и умер мужик, а никому про те деньги не сказал – ни старухе, ни сынам.

Вот и год минул. Был на деревне праздник. Пели, плясали до вторых петухов, а потом и по домам разбрелись.

Шел с гулянки скрипач – развеселый паренек. Ему и беда – не беда, и нужда – не нужда. Была бы при нем его скрипица.

Идет он, идет – для всех отыграл, для себя играет. Глаза закрыл, выводит тоньше тонкого… И вдруг – ах ты, мать честная! – провалился!..

Да не в яму, не в болото, а прямо скрозь землю.

Летел, летел и попал в ад – в самое тое место, где богатый мужик мучился.

Поглядел на него скрипач – узнал.

– Здравствуй, знакомой! – говорит.

– Здравствуй, – отвечает мужик, – неладно ты сюда попал.

– А что?

– Как что? Да ведь здесь ад. В ад меня, голубчик, посадили.

– Ах ты, беда какая! Да за что ж тебя, дядя, сюда?

– А за деньги. Было у меня, братец, денег много, так я нищему-то полушки не подал, младенцу пряничка мятного не купил, думал: баловство! Все только копил да копил. Ну, стало быть, и накопил себе… Вот сейчас станут «они» меня мучить, палками бить, когтями терзать…

Испугался скрипач.

– А как же мне быть? – спрашивает. – Не ровен час и меня замучают!

– А ты поди, схоронись на печке, за трубой, – может, и не приметят.

Спрятался скрипач в уголок, а тут и набежали «ненаши». Стали богатого мужика бить-терзать, каленым железом жечь. Бьют да приговаривают:

– Вот тебе, богатей, от нас, чертей! Тьму денег накопил, а спрятать не сумел. Туда закопал, что нам и сторожить-то невмоготу. В воротах бе́сперечь ездят, лошади нам головы подковами поразбивали, а в овине цепами нас молотят.

Излупили его, как сидорову козу, и убежали.

Перевел дух мужик и говорит скрипачу:

– Если выйдешь отсюдова, парень, скажи моим детям, чтобы взяли деньги: один котел у ворот закопан, другой – в овине, – и чтоб раздали на нищую братию. Все чтоб раздали – до полушки. Слышишь?

– Слышу, дядя, слышу. Коли выйду живой – скажу. Да вот выйду ли?

А уж старик ему опять кивает: прячься, мол, прячься!

Он скорей – за трубу, а уж «ненаши»-то и воротились.

Туда-сюда снуют, воздух нюхают.

– Что это, – говорят, – здесь русским духом пахнет?

– Да ведь вы по Руси ходили, вот русского духу и набрались, – говорит мужик.

– Как бы не так!

Стали они по всем углам шарить и нашли скрипача на печке.

– Ха-ха-ха! – кричат. – Скрипач здесь! И со скрипицей.

Стащили его вниз.

– Ну, хочешь живой быть – играй!

Он и заиграл. Играет-играет, играет-играет, играет-играет – три года без передышки играл. Под конец так уморился, что и рукой еле водит и глазами не глядит.

«И что, – думает, – за диво! Бывало, играл я – в один вечер все струны изорву, а теперь третий год пилю, а все целы. Господи благослови!»

Только сказал, – все струны и лопнули.

– Ну, братцы, – говорит скрипач, – сами видите: лопнули струны! Не на чем больше играть! Отпустите уж вы меня домой, сделайте милость!

– Постой, – говорит один нечистый, – у меня есть два бунта струн. Я тебе принесу.

Сбегал и принес. Делать нечего – натянул скрипач струны. Взялся за смычок.

– Ну, господи благослови!

Опять струны лопнули!

– Нет, ребята, не годятся мне ваши струны, – скрипач говорит. – У меня дома свои есть. Дайте – схожу.

А «ненаши» его не пущают.

– Нет, – кричат, – ты уйдешь!

– Кто от вас уйдет? – говорит скрипач. – Ну, не верите, пошлите со мной кого-нибудь в провожатые.

Они так и сделали: выбрали одного и послали наверх со скрипачом.

Вот приходят они на деревню. Слышат: в крайней избе свадьбу справляют.

– Сходим туда, – просит скрипач. – Давно я на свадьбе не был.

– Сходим, пожалуй.

Вошли в избу. Узнали все скрипача, обступили, кричат:

– Где это ты, братец, три года пропадал?

– На том свете был. Поднесите-ка винца поскорей.

Ему подносят, потчуют его. А «ненаш» торопит: «Идем, скрипач!»

– Погоди, дай хоть попить, погулять.

Ну, выпили, закусили, опять выпили.

– Идем, пора нам!

– Что ты! Еще молодых не величали!

А время идет – скоро петухам петь.

– Что ж ты? Поздно.

– Какое ж – поздно? Ранняя рань. Вот я еще песенку одну сыграю – и пойдем. Вам-то ведь три года играл…

Взял он у музыканта скрипочку и заиграл.

Нечистый говорит:

– Брось!

А он и не слушает. До той поры играл, пока петухи не запели.

А как запели петухи – «ненаш»-то и пропал.

Воротился скрипач на белый свет из тех краев, откуда и ходу нет.

Утром пошел он к сынам того мужика богатого.

– Так, мол, и так, – говорит. – Приказал вам батюшка деньги отрыть – один котел в овине закопан, а другой – в воротах. Отройте и раздайте все нищим, а то терпеть ему муку мученскую – отныне и до века.

Братья взяли лопаты, стали рыть – так и есть: два котла! Ну, надо исполнять отцовскую волю.

Вот начали они раздавать деньги по нищей братии – раздают, раздают, чем больше раздают, тем больше их прибавляется.

Вывезли они эти котлы на перекресток. Кто ни едет мимо, всякий берет, сколько рукой захватит, а деньги все не сбывают.

Что такое? Стали думать, как с этими деньгами быть.

Один старик и говорит:

– Вот что, братцы, нету в наших местах прямоезжего пути. К нам ли, от нас ли ехать – все в объезд. Где бы надо пять верст идти, мы пятьдесят гоним. Проложим мы на эти деньги прямоезжую дорогу. Великое будет людям облегченье.

Так и приговорили. Выстроили прямоезжий мост на пять верст – и оба котла на это дело опорожнили.

И вправду, с той поры другая жизнь пошла. Что было далеко, все близко стало. Не нарадуются люди новой дорожке. Кто ни пойдет, ни поедет по мосту, всяк примолвит:

«Дай бог царство небесное тому, на чьи деньги построено».

Услышал господь людскую молитву и велел ангелам своим небесным выпустить мужика из ада кромешного.

А скрипач еще долго жил – на скрипице пилил.

А как помер, так прямо в рай и пошел. В аду-то уж побывал, дак не ходить же во второй раз.

Про бедного старика и жадного попа

Всяко люди рассказывают… Может, и не правда. Которые видали, те давно померли. А которые, говорят, от самовидцев слыхали, так и тех давно нет. Может, разговор один, – взял кто да и придумал для смеху, а может, – и было что…

Словом сказать: так ли, не так ли, а рассказывают…

Есть тут в наших краях деревенька одна. Недалечко от нас. Мы – вот так вот – на горочке, а они – эдак вот – в низку. У них-то и было, говорят.

Ну, сначала начинать: жили в той деревне старики – дедко да бабка, двоима жили. Дети, бают, были да примерли, а внуки не народились. Так они, значит, и вековали век. Вот, как в книжках-то пишут: старик со своею старухой…

Жили, понятное дело, в большой бедности. Уж это, как водится: смолоду не нажили, дак в старости не наживешь.

Ну, старушка, значит, пострадала, пострадала, и отмучилась, померла.

Надо покойницу хоронить.

Пошел старик к попу.

Ну, поп, знамое дело: поп деньги любит. На это их, долгогривых, взять. Такая порода. А уж ихний поп до того жаден был, что и слов-то таких на свете нет. За копейку – все, без копейки – ничего.

Встретил он мужика сурово.

– Что тебе? – спрашивает. – Зачем притащился?

– Да вот, – говорит старичок, – потрудись, батюшка, похорони мою старуху.

– А есть ли у тебя чем за похороны заплатить? Давай вперед!

Старик и руками развел.

– Батюшка, – говорит, – помилосердствуй! Вот как бог свят, нет у меня ни полушки.

– А нет, так и проваливай! – поп говорит. – Вот ведь народ какой! Без ума живут, без ума помирают. Надо, братец, копить на смертный час.

– Где уж нам копить! Вовсе обнищали. А с сумой ходить, ноги не носят. Да ты, батюшка, не сомневайся. Обожди маленько. Заработаю – с лихвой отдам.

– Эва! Чего ждать-то? Покуда сам ноги не протянешь? Нет уж, ступай, ступай, голубчик! Заработаешь – тогда приходи.

– Да ведь дело-то какое! Похороны – не крестины! Не терпит! Закопать покойницу надо.

– А кто же тебе, чадо, мешает? Закопай с миром. А как заработаешь, сколько следовает, так и принеси денежки. Тогда и отпоем старушку твою – в лучшем виде, чин чином. Небось, никуды она не денется, никуды не убежит…

– Ну, видно, так и сделать.

Надел старик шапку, пошел старухе могилу копать. А было зимой. Морозы стояли лютые. Землю ажно наскрозь прокалило – звенит, что железная.

Старичку-то и не под силу. Пошел он по суседям – за помощью.

А суседям тоже неохота задарма́ спину гнуть, ладони мозолить.

Один говорит: недосуг!

А другой: сын с городу приехал.

А третий сам-то ничего не говорит, да женке велит: «Скажи, дома нету».

А какое же такое «нету», когда и полушубок на гвозде и шапка на лавке?

Да ведь тут не поспоришь. Помогли – спасибо, не помогли – и так пошел.

Взял лопату, взял топор, выбрал на кладбище в уголку самое что ни на есть угольное местечко и кой-как принялся за дело.

«Дай, – думает, – потружусь в последний разок. Не с людской помощью, дак с божьей».

Срубил он мерзлую землю и за лопату взялся. А лопата будто сама землю крошит – так это ходко да мягко, будто творог, хоть делай пирог.

«Что, – думает, – за диво?»

Ан, диво-то впереди. Не выкопал могилку и до половины, звякнуло у него под лопатой.

Наклонился поглядеть – котелок! А в котелке – червонцы, полным-полнехонько насыпано. Вон оно как вышло-то! А?

– Ну, – старик говорит, – слава тебе, господи! Будет и старухе моей на похороны да на поминки, и мне на дожиток, и опять на поминки.

Не стал дальше могилу рыть, взял котелок с червонцами и понес домой.

Тут сразу и завертелось колесо, будто маслицем подмазали.

Суседи могилку вырыли, гробок смастерили. Суседки кушаньев разных настряпали – закусочки, винца, пивца! Эдакие поминки старухе приготовили, хоть кажный день поминай.

А старичок взял червонец в руку и опять к попу потащился. Только в двери, а поп на него:

– Сказано тебе толком, старый хрыч, без денег не приходить, а ты опять лезешь.

Старик только кланяется.

– Не серчай, батюшка, вот тебе золотой. Уж похорони ты мою старуху, сделай такую милость.

У попа и глаза-то на лоб полезли. Взял он золотой, так и так повертел – на зуб и ножичком… Да что? Червонец и есть червонец.

– Ну, старичок! Будь в надеже. Все сделаем.

Пошел старик домой. А поп своей попадье говорит:

– Вишь, старый черт, Христом богом божился, что полушки дома нет, а как прогнал я его, дак золотой принес! Вот те и бедность! Сколько ни хоронил, не было у меня покойников по золотому.

Собрался он со всем причтом и похоронили старушку, чисто княгиню.

А после похорон старик зовет к себе – покойницу помянуть. Сидит поп за столом, ест за троих. А что не съест, то в карман сует: «это-де попадье, а это – поповне!» Наелся так, что и не встать.

Вот отобедали гости, помянули покойницу, как полагается, и пошли по домам.

Поп последний поднялся. Провожает его старичок до ворот, а поп и говорит ему секретно:

– Послушай, свет! Не бери ты греха на душу, покайся. Как перед богом, так и предо мной. Был ты мужик скудной, голодом сидел, а теперь – на, поди, откуда это взялось! Ограбил, что ли, кого?

– Что ты, батюшка! Вот тебе крест – не крал, не грабил. Клад в руки дался.

И рассказал попу все, что с им было.

Как услышал эти речи поп, ажно затрясся от жадности. Воротился домой, не спит, не ест, день и ночь думает.

– Такой ледащий мужичишка, а эдакую силу денег загреб! Как бы это ухитриться да отжилить у него котелок с этой кашкой золотой?

Думал, думал и выдумал. Зовет попадью.

– Слушай, матка! Ведь у нас козел есть?

– Есть.

– Ну, ладно. Дождемся ночи, обработаем дело, как надо.

Вечером, только стемнело, притащил поп козла в избу, зарезал, содрал с него шкуру, совсем – и с рогами, и с бородой. Натянул козлиную шкуру на себя и приказывает попадье:

– Бери, матка, иглу с ниткой да закрепи кругом, чтобы не свалилось.

Попадья взяла толстую иглу, нитку суровую и обшила попа козлиной шкурой.

– Ах ты, – говорит, – батюшка мой! Ну чисто – нечистой!

А поп рогами трясет.

– Ладно, матка, нам того и надобно.

В самую глухую полночь пошел он прямо к стариковой избе, стал под окошком и ну стучать да царапаться.

Старик услыхал.

– Кто там? – спрашивает.

– Да я! Черт! – поп говорит и кажет ему в окошко рога.

Испугался старик.

– Тьфу, тьфу, тьфу! Наше место свято! – крестится, молитву читает.

Да попа молитвой не проймешь – не черт ведь!

Покивал рогами, бородой потряс и говорит:

– Слушай, старик! Хоть молись, хоть крестись, а от меня не уйдешь. Отдавай мои деньги, а не то я с тобой разделаюсь. Я тебя пожалел, клад тебе показал, – думал, ты маленько возьмешь – на похороны, а ты все целиком и заграбил.

Слушает старик и думает:

«А ну его совсем, и с деньгами-то! Наперед того без денег жил, и опосля без них проживу».

Достал котелок с золотом, вынес на улицу да и бросил наземь. А сам – скорей в избу!

А поп подхватил котелок и припустил домой. Воротился.

– Ну, – говорит, – наши теперь денежки.

Спрятал котелок подальше и приказывает:

– Матка, бери скорей ножик, режь нитки да снимай с меня шкуру, пока никто не видал.

Попадья взяла ножик, стала нитки по шву резать. Да не тут-то было!

Как польется кровь, как заорет поп:

– Что ты, окаянная, по живому месту режешь!

– Ахти мне!

Начала она в ином месте пороть. Еще пуще кровь льется… Опять бросила, за другой шов взялась, а там еще больней… Что станешь делать? Кругом козлиная шкура к телу приросла.

Поп так и заметался – туда, сюда, а попадья говорит:

– Затоплю-ка я баню! Может, отпарим мы эту шкуру распроклятую!

Как бы не так! Вымыла она своего козла начисто, веником исхлестала, а попом не сделала.

– Делать нечего, – говорит поп. – Снеси ты ему назад деньги эти окаянные – авось, отстанет шкура.

Снесла попадья котелок старику, а шкура не отстала.

Говорят, возили потом этого попа по всем церквам, по всем монастырям – отчитывали, отмаливали, ну, – не помогло.

Видно, попа молитвой не проймешь.

Сказка про Василису Премудрую, про Иванушку, сына охотницкого, и про морского царя

Жили-дружили мышь с воробьем. Ровно тридцать лет водили они дружбу: кто что ни найдет – все пополам.

Да случилось как-то – нашел воробей маковое зернышко.

«Что тут делать? – думает. – Куснешь разок – и нет ничего». Взял да и съел один все зернышко.

Узнала про то мышь и не захотела больше дружить с воробьем.

– Давай, – кричит, – давай, вор-воробей, драться не на живот, а на смерть. Ты собирай всех птиц, а я соберу всех зверей.

Дня не прошло, а уж собралось на поляне войско звериное. Собралось и войско птичье. Начался великий бой, и много пало с обеих сторон. Куда силен звериный народ! Кого когтем цапнет, глядишь: и дух вон! Да птицы-то не больно поддаются, бьют все сверху. Иной бы зверь и ударил и смял птицу, так она сейчас в лет пойдет. Смотри на нее, да и только!

В том бою ранили орла. Хотел он подняться ввысь, да силы не хватило. Только и смог, что взлетел на сосну высокую и уселся на верхушке.

Окончилась битва. Звери по своим берлогам и норам разбрелись. Птицы по гнездам разлетелись.

А он сидит на сосне, избитый, израненный, и думает, как бы назад воротить свою прежнюю силу.

А на ту пору охотник мимо шел.

День-деньской ходил он по лесу, да ничего не выходил. «Эх, – думает, – видно, ворочаться мне нынче домой к жене с пустыми руками».

Глядь – орел сидит на верхушке сосны. Стал охотник под него подходить, ружье на него наводить.

«Какая ни на есть, а все добыча», – думает.

Только прицелился, говорит ему орел человечьим голосом:

– Не бей меня, добрый человек. Убьешь – мало будет прибыли. Лучше живьем возьми да прокорми три года, три месяца и три дня. А я, как наберусь силушки да отращу крылушки, – добром тебе заплачу.

«Какого добра от орла ждать?» – думает охотник и прицелился в другой раз.

А раненый орел опять просит:

– Не бей меня, добрый человек. Я тебе за добро добром заплачу.

Не верит охотник и в третий раз ружье подымает.

В третий раз просит его орел:

– Не бей меня, добрый молодец, а возьми к себе да прокорми три года, три месяца и три дня. Сам увидишь – добром тебе заплачу.

Сжалился охотник, взял орла и понес домой.

– Ну, добрый человек, – говорит ему орел дорогою. – День-деньской ходил ты, да ничего не выходил. Бери теперь свой острый нож и ступай на поляну, что середь леса лежит. Была у нас там битва великая со всяким зверьем, и много мы того зверья побили. Будет и тебе пожива немалая.

Пошел охотник на поляну: а там зверья побитого видимо-невидимо. Куницам да лисицам счету нет. Отточил он нож на бруске, поснимал звериные шкуры, свез в город и продал недешево. На те деньги накупил хлеба в запас и насыпал с верхом три закрома, – на три года хватит.

Проходит один год – опустел один закром. Велит орел охотнику везти его на то самое место, где сосна высокая стоит.

Оседлал охотник коня и привез орла на то место. Взвился орел за тучи и с разлету ударил грудью в дерево: раскололось дерево надвое.

– Ну, охотничек, – говорит орел, – не собрался я с прежней силою. Корми меня еще круглый год.

Вот еще годок миновал. Опустел и другой закром. Опять привез охотник орла в лес, к высокой сосне.

Взвился орел за темные тучи, разлетелся сверху и ударил грудью в дерево: раскололось дерево на четыре части.

– Видно, приходится тебе, добрый молодец, еще целый год кормить меня. Не собрался я с прежней силою.

Вот прошло три года, три месяца и три дня. Во всех закромах пусто стало.

Говорит орел охотнику:

– Вези меня опять на то самое место, к высокой сосне.

Послушался охотник, привез орла к высокой сосне.

Взвился орел повыше прежнего, сильным вихрем ударил сверху в самое большое дерево – и расшиб его в щепки с верхушки до корня. Так весь лес кругом и зашатался.

– Спасибо тебе, добрый молодец! Теперь воротилась ко мне моя силушка. Бросай-ка ты лошадь да садись на крылья ко мне. Понесу я тебя на свою сторону и расплачусь с тобой за все добро.

Сел охотник орлу на крылья. Полетел орел на синее море и поднялся высо́ко-высоко́.

– Посмотри, – говорит, – на синее море, – велико ли?

– С колесо, – отвечает охотник.

Тряхнул орел крыльями и сбросил охотника вниз. Дал ему спознать смертный страх и подхватил, не допустя до воды.

Подхватил и поднялся с ним еще выше.

– Посмотри-ка теперь на синее море, – велико ли?

– С куриное яйцо! – отвечает охотник.

Тряхнул орел крыльями и опять сбросил охотника вниз.

Над самой водой подхватил его и поднялся повыше прежнего.

– Ну, теперь посмотри на синее море, – велико ли?

– С маковое зернышко!

В третий раз тряхнул орел крыльями и сбросил охотника с поднебесья, да опять-таки не допустил до воды, подхватил на крылья и спрашивает:

– Что, добрый молодец, узнал, каков смертный страх?

– Узнал, – говорит охотник. – Я уж думал: не бывать мне живым.

– Вот и я так думал, как ты на меня ружье наводил. Ну, теперь мы с тобой за зло рассчиталися. Давай добром считаться.

Полетели они на берег.

Летели-летели, близко ли, далеко ли, видят – середь поля медный столб стоит, как жар блестит.

Пошел орел книзу.

– А ну, охотничек, – говорит, – прочитай-ка, что на столбе написано.

Прочитал охотник: «За этим столбом медный город есть – на двадцать пять верст в длину и в ширину».

– Ступай в медный город, – говорит орел. – Тут живет сестра моя старшая. Кланяйся ей и проси у нее медный ларчик с медными ключиками. А другого ничего не бери – ни злата, ни серебра, ни каменья самоцветного.

Пошел охотник в медный город, к царице-Меденице.

– Здравствуй, государыня! Братец твой поклон тебе посылает.

– Да откуда ж ты братца моего знаешь?

– Так и так… Кормил я его, больного, раненого, целые три года, три месяца и три дня.

– Спасибо, добрый человек. Вот же тебе злато, серебро, каменья самоцветные. Бери, сколько душеньке угодно.

Ничего не берет охотник, только просит у царицы медный ларчик с медными ключиками.

– Нет, голубчик. Не тот сапог да не на ту ногу надеваешь. Дорого стоит мой ларчик.

– А дорого, так мне ничего не надобно.

Поклонился охотник, вышел за городские ворота и рассказал орлу все, как есть.

Рассердился орел, подхватил охотника и полетел дальше. Летит-шумит по поднебесью.

– А ну, посмотри, добрый молодец, что позади и что впереди деется.

Посмотрел охотник и говорит:

– Позади пожар горит, впереди цветы цветут.

– То медный город горит, а цветы цветут в серебряном.

Опустился орел середь поля у серебряного столба. Велит охотнику надпись читать.

Прочитал охотник: «За этим столбом стоит город серебряный – на пятьдесят верст в длину и ширину».

– Здесь живет моя средняя сестра, – говорит орел. – Проси у нее серебряный ларчик с серебряными ключиками.

Пошел охотник в город – прямо к царице, орловой сестрице. Рассказал ей, как жил у него три года, три месяца и три дня братец ее, недужный, раненый, как холил он его, поил, кормил, в силу приводил. И попросил за все за это серебряный ларчик и серебряные ключики.

– Нет, – говорит царица, – не тот кусок хватаешь. Не ровен час – подавишься. Бери сколько хочешь злата, се́ребра, каменья самоцветного, а ларчик мой дорого стоит.

Ушел охотник из серебряного города и рассказал орлу все, как есть.

Рассердился орел, подхватил охотника на крылья широкие и полетел прочь.

Опять летит по поднебесью.

– А ну-ка, глянь, добрый мо́лодец, что позади и что впереди?

– Позади пожар горит, впереди цветы цветут.

– То горит серебряный город, а цветы цветут в золотом.

Опустился орел средь поля у золотого столба. Велит охотнику надпись читать.

Прочитал охотник: «За этим столбом золотой город стоит – на сто верст в длину и в ширину».

– Ступай туда, – говорит орел. – В этом городе живет моя меньша́я сестра. Проси у нее золотой ларчик с золотыми ключиками.

Пошел охотник прямо к царице – орловой сестрице. Рассказал, что знал, и попросил золотой ларчик с золотыми ключиками.

Послушала его царица, подумала, головой покачала.

– Дорог мой ларчик, – говорит, – а брат дороже.

Пошла и принесла охотнику золотой ларчик с золотыми ключиками.

Взял охотник подарок дорогой, поклонился царице низехонько и вышел за городские ворота. Увидал орел, что идет его дружок не с пустыми руками, и говорит:

– Ну, братец, ступай теперь домой, да смотри – не отпирай ларчика, пока до своего двора не дойдешь.

Сказал и улетел.

Пошел охотник домой. Долго ли, коротко ли – подошел он к синему морю. Захотелось ему отдохнуть. Сел он на бережок, на желтый песок, а ларчик рядом поставил. Смотрел, смотрел – не вытерпел и отомкнул.

Только отпер, откуда ни возьмись, раскинулся перед ним золотой дворец, весь изукрашенный. Появились слуги многие: «Что угодно? Чего надобно?»

Охотник наелся, напился и спать повалился.

Вот и утро настало. Надо охотнику дальше идти. Да не тут-то было! Как собрать дворец в ларчик по-прежнему? Думал он, думал, ничего не придумал. Сидит на берегу и горюет. Вдруг и видит: подымается из воды человек – борода по́ пояс, волоса – до пят. Стал на воде и говорит:

– О чем горюешь, добрый молодец?

– Еще бы не горевать! – отвечает охотник. – Как мне собрать дворец высокий в такой ларчик маленький?

– Пожалуй, помогу я твоему горю, соберу тебе дворец – только с уговором: отдай мне, чего дома не знаешь.

Призадумался охотник.

«Чего бы это я дома не знал? Кажись, все знаю».

Взял да и согласился.

– Собери, – говорит, – сделай милость. Отдам тебе, чего дома не знаю.

Только вымолвил слово, а уж золотого дворца нет, как не бывало. Стоит охотник на берегу один-одинешенек, а возле него золотой ларчик с золотыми ключиками.

Взял он свой ларчик и пустился в дорогу.

Долго ли, коротко ли – приходит домой. На самом пороге встречает его жена.

– Здравствуй, свет! Где был, пропадал?

– Ну, где был, там теперь нету. Ты лучше скажи, что без меня дома было? Чем порадуешь?

– Сыном, голубчик ты мой, сыном, – говорит жена. – Нам без тебя господь сынка даровал.

«Так вот я чего дома не ведал», – думает охотник и крепко приуныл, пригорюнился.

– Что с тобой? Али дому не рад? – жена спрашивает.

– Не то! – говорит охотник и тут же рассказал жене про все, что с ним было.

Погоревали они, поплакали, да не век же и плакать-то!

Раскрыл охотник свой ларчик золотой, и раскинулся перед ними большой дворец, хитро изукрашенный. Появились слуги многие. Расцвели сады, разлились пруды. В садах птички поют, в прудах рыбки плещутся.

И стал он с женою да сынком жить-поживать, добра наживать.

Прошло лет с десяток и поболе того.

Растет сынок у охотника, как тесто на опаре – не по дням, а по часам. И вырос большой. Умен, хорош, молодец молодцом.

Вот как-то раз пошел отец по саду погулять. Гулял он, гулял и вышел к реке.

В то самое время поднялся из воды прежний человек – борода по́ пояс, волоса до пят.

Стал на воде и говорит:

– Что ж ты, обещать скор и забывать спор? Припомни-ка, ведь ты должен мне.

Воротился охотник домой темней тучи и говорит жене:

– Сколько ни держать нам при себе нашего Иванушку, а отдавать надобно. Дело неминучее!

Взял он сына, отвез на морской берег и оставил одного.

Огляделся Иванушка кругом, увидал тропинку и пошел по ней – авось куда и приведет. И привела его тропинка в дремучий лес. Пусто кругом, не видать души человеческой. Только стоит избушка одна-одинешенька, о куриной ножке, об одном окошке, со скрытым крыльцом. Стоит – сама собой повертывается.

– Избушка-избушка, – говорит Иван, – стань к лесу задом, ко мне передом.

Послушалась избушка и повернулась к лесу задом, к нему передом.

Поднялся Иванушка на крутое крыльцо, отворил дверь скрипучую.

Видит – сидит в избушке Баба Яга, костяная нога. Сидит она в ступе, в заячьем тулупе.

Поглядела на Иванушку и говорит:

– Здравствуй, добрый мо́лодец! Откуда идешь, куда путь держишь? Дело пытаешь али от дела лытаешь?

– Эх, бабушка! Напой, накорми, да потом и расспроси.

Она его напоила-накормила, и рассказал ей Иванушка про все без утайки.

– Плохо твое дело, добрый молодец, – говорит Яга Баба. – Отдал тебя отец водяному царю. А царь водяной шибко гневается, что долго ты к нему не показывался. Ладно еще, что по пути ты ко мне зашел, а то бы тебе и живому не бывать. Да уж так и быть – слушай! Научу тебя. Ступай-ка ты далее по той же тропочке, что ко мне привела, через леса, через овраги, через крутые горы. Под конец дойдешь до двоих ворот. Не ходи в те, что на засов заперты, иди в те, что на замок замкнуты, да еще торчит на них человечья голова. Только ты не бойся, постучи три раза, и ворота сами отворятся. За воротами сад-виноград, а в саду пруд-изумруд, а в пруду двенадцать сестер купаются. Обратились они серыми уточками, ныряют, плещутся, а платья их на берегу лежат.

Одиннадцать вместе, а двенадцатое – особо, в сторонке. Возьми ты это платьице и спрячься.

Вот выйдут сестрицы из студеной водицы, оденутся, да и прочь пойдут. Одиннадцать-то пойдут, а двенадцатая станет плакать, одежу свою искать. Не найдет и скажет: «Отзовись! Кто мое платье взял, тому дочкой послушной буду!» А ты молчи. Она опять скажет: «Кто мое платье взял, тому сестрицей ласковой буду!» Ты все молчи. Тогда она скажет: «Кто мое платье взял, тому женой верной буду!» Как услышишь такие слова, отзовись и отдай ей платье. Здесь твое счастье, здесь твое спасенье.

Поклонился Иван Бабе Яге, попрощался с ней и пошел по тропинке.

Долго ли, коро́тко ли, вёдром ли, погодкой ли – дошел до двоих ворот. Отворились перед ним ворота, и увидел он сад-виноград, а в саду пруд-изумруд, а в пруду серые уточки купаются.

Подкрался Иванушка и унес то платьице, что в сторонке лежало. Унес и схоронился за деревом.

Вышли уточки из воды, оборотились де́вицами – одна другой краше. А младшая – двенадцатая, всех лучше, всех пригожее.

Оделись одиннадцать сестер и прочь пошли. А младшая – двенадцатая – на берегу осталась, ищет платье свое, плачет – не может найти.

Вот и говорит она:

– Отзовись! Кто мое платье взял – тому буду дочкой послушною!

Не отзывается Иван.

– Кто мое платье взял, тому буду сестрицей ласковой!

Молчит Иван.

– Кто мое платье взял, тому буду женой верною!

Тут вышел Иван из-за дерева.

– Бери свое платье, красна де́вица.

Взяла она платье, а Иванушке дала золотое колечко обручальное.

– Ну, скажи мне теперь, добрый молодец, как тебя по имени звать и какого ты роду-племени, и куда ты путь держишь?

– Отец с матерью Иваном звали, а из роду я охотницкого, а путь держу к царю морскому – хозяину водяному.

– Вот ты кто! Что ж долго не приходил? Батюшка мой, хозяин водяной, шибко на тебя гневается. Ну, ступай по этой дороге – приведет она тебя в подводное царство. Там и меня найдешь. Я ведь подводного царя дочка – Василиса Премудрая.

Обернулась она опять уточкой и улетела от Ивана.

А Иван пошел в подводное царство.

Приходит, смотрит: и там свет такой, как у нас. И там поля, и луга, и рощи зеленые, и солнышко греет, и месяц светит.

Привели его к морскому царю. Закричал морской царь:

– Что так долго не бывал? Не за твою вину, а за отцовский грех вот тебе служба невеликая: есть у меня пустошь на тридцать верст вдоль и поперек – одни рвы, буераки да каменья острые. Чтобы к завтрему было там, как ладонь, гладко, и была бы рожь посеяна, и выросла бы за ночь так высока и густа, чтобы галка в той ржи схорониться могла. Сделаешь – награжу, не сделаешь – голова с плеч!

Закручинился Иванушка, идет от царя невесел, ниже плеч голову повесил.

Увидала его из терема высокого Василиса Премудрая и спрашивает:

– О чем, Иванушка, кручинишься?

Отвечает ей Иван:

– Как не кручиниться? Приказал мне твой батюшка за одну ночь сровнять рвы, буераки и каменья острые, и засеять пустошь рожью, и чтобы к утру та рожь выросла, и могла в ней галка спрятаться.

– Это еще не беда. Беда впереди будет. Ложись с богом спать. Утро вечера мудренее.

Послушался Иван, лег спать.

А Василиса Премудрая вышла на крылечко и крикнула громким голосом:

– Эй вы, слуги мои верные! Ровняйте рвы глубокие, сносите каменья острые, засевайте поле рожью отборною – чтобы к утру все поспело.

Проснулся на заре царь морской, позвал Иванушку, пошел с ним на поле.

Глядит – все готово: нет ни рвов, ни буераков. Стоит поле, как ладонь, гладкое, и колышется на нем рожь, да такая густая, высокая, колосистая, что галка схоронится.

– Ну, спасибо тебе, брат, – говорит морской царь. – Сумел ты мне службу сослужить. Вот тебе и другая работа: есть у меня триста скирдов, в каждом скирду – по триста копен – все пшеница белоярая. Обмолоти ты мне к завтрему всю пшеницу чисто-начисто, до единого зернышка. А скирдов не ломай и снопов не разбивай. Коли не сделаешь – голова с плеч долой.

Пуще прежнего закручинился Иван. Идет по двору невесел, ниже плеч голову повесил.

– О чем горюешь, Иванушка? – спрашивает его Василиса Премудрая.

Рассказал ей Иван про беду свою новую.