Текст книги "Быль и небыль"

Автор книги: Тамара Габбе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Поглядел на министера царь, а тот только головой кивает да бока потирает. И спрашивать не надо – сразу видать, что правда.

Царь ажно сомлел – насилу языком ворочает.

– Да что ж он тебе сказал-то, покойник-то? – спрашивает.

– А то и сказал, что коли не перестанете вы людей своих обижать да прежде смерти на тот свет гонять, – так уж не гневайтесь, ваше величество, – не миновать вам дышла. В паре с батюшкой дрова возить будете.

Вскочил царь с места, размахнулся, хочет ударить солдата… Да не тут-то было: самого ударило!

Подкосились у него ноги, закатились глаза, и повалился он на ковер вышитый. То ли сердце лопнуло, то ли печенка, или просто, может, срок ему вышел, а только и часу не прожил царь – преставился.

Вот оно и вышло – дышло.

А солдат при своих остался – с женой-красавицей, с Саурой-слугой, да со своим царем в голове.

По щучьему веленью

Жили-были три брата, два-то умных, а третий Емеля-дурак.

Вот собрались умные братья в нижние города товары закупать и говорят дураку:

– Ну, смотри, дурак, почитай наших жен да в хозяйстве им помогай, а мы тебе за это купим сапоги красные, и кафтан красный, и рубаху красную.

Говорит дурак:

– Ладно, буду почитать.

Распрощались братья с женами и поехали в нижние города. А дурак лег на печь и лежит.

Прошел день, прошел другой, – говорят дураку невестки:

– Что ж ты, дурак? Братья велели тебе нас почитать, в хозяйстве нам помогать, а у тебя только и дела: на печи лежишь да мух считаешь. Сходи хоть за водой.

– Я ленюсь, – говорит дурак.

Рассердились невестки:

– Ах ты такой-сякой! Не будет же тебе ни кафтана нового, ни рубахи красной, ни шапки меховой.

Видит дурак, что дело не шуточное, покряхтел, покряхтел, взял ведра и пошел за водой.

Пришел на реку, закинул ведерко в прорубь, глядь – попалась ему большущая щука. Обрадовался дурак.

– Вот это ладно, – говорит. – Наварю же я из этой щуки ухи. Славная уха будет, жирная. Сам наемся, а невесткам не дам – я на них сердит.

А щука плеснула хвостом в ведерке и говорит ему человечьим голосом:

– Не ешь меня. Пусти меня в воду – счастлив будешь.

– Какое от тебя счастье? – говорит Емеля.

– А вот какое: что скажешь, то и будет. Вот скажи: по щучьему веленью, по моему прошенью, ступайте, ведра, домой сами и поставьтесь на место. Они и пойдут.

Обрадовался дурак.

Бросил скорее щуку в воду и кричит:

– По щучьему веленью, по моему прошенью, ступайте, ведра, домой сами и поставьтесь на место. Да смотрите у меня, чтобы капли не пролилось.

И только успел он крикнуть, как пошли ведра – да и с коромыслом – сами домой. По бережку да в горку, – и подгонять не надо.

А Емеля сзади идет, посвистывает. Так в самую избу и пришли – ведра впереди, Емеля позади.

Невестки как увидели, только рты разинули, руками развели:

– Вот те и дурак! Другой и умный, а воду на плечах носит, а у этого дурака ведра сами по дороге бегут.

Ахают невестки, дивуются, а Емеля уже на печи лежит, бока греет, мух считает.

Часу не прошло – опять пристают к Емеле невестки:

– Что ж ты, дурак, разлегся на печке? Дров нет, ступай за дровами.

Повернулся Емеля на другой бок:

– Да я ленюсь.

Рассердились невестки:

– Тебе что братья наказывали? Нас почитать да в хозяйстве помогать. Не будешь слушаться, так и знай – не видать тебе ни кафтана, ни рубахи, ни шапки!

Надоело Емеле бабью ругань слушать, слез он с печки, взял два топора и сел в сани. Только лошади не запряг.

– А ну-ка, – говорит, – по щучьему веленью, по моему хотенью, катитесь, сани, в лес сами!

Покатились сани, скоро да шибко, словно кто их подгоняет. Умный знал бы, куда повернуть – он бы сразу за околицу да в поле, а дурак через всю деревню по главной улице дует. Народ от него во все стороны шарахается.

Кто успел – за ворота спрятался, кто не успел – под полозья попал. А дураку и горя мало – на то он и дурак!

– Сторонись! – кричит. – Задавлю! – и катит себе без оглядки.

Бежит за ним вдогонку народ.

– Держи его! – кричат. – Лови его! – кричат. Да где уж тут поймать! Выехали сани в поле, с горки на горку, да через речку, да в лес! Тут и остановились.

Слез дурак с саней, сел на колодину и говорит:

– По щучьему веленью, по моему хотенью – один топор с корня руби, другой дрова коли!

Пошли топоры деревья валить, дрова колоть, а Емеля сидит себе да посвистывает.

Вот дрова нарубились и в сани уложились. Тут Емеля опять приказывает:

– А ну, один топор, пойди-ка да сруби мне дубинку. Да смотри у меня, чтобы крепкая была!

Топор пошел и срубил дубинку.

Примостился Емеля на возу, дубинку рядом положил и пустился в обратный путь. С горки на горку, через речку да через поле – прямехонько в деревню. Покрикивает, вожжами покручивает, во весь дух катит.

Только он на главную улицу выехал, тут его и поймали. С воза стащили, начали подергивать да пощипывать.

А Емеля прикрыл рот ладонью и потихоньку говорит:

– А ну-ка, дубинка, по щучьему веленью, по моему хотенью, выручай хозяина.

Соскочила дубинка с воза да как пошла по спинам да по затылкам гулять. Ломает, молотит, кого не в лоб, того по лбу. Люди так наземь и валятся.

Не успел Емеля оглянуться, а уж дубинке и бить некого.

Вскочил Емеля на воз:

– А ну-ка, сани!.. – и покатил домой.

Так с разгону в ворота к себе и въехал. Дрова сбросил и скорей на печь – лежит, бока греет.

Вот лежит наш Емеля, полеживает, а слава о нем по всем дорогам летит. Долетела она и до царского дворца.

Как услышал царь про такое чудо, нестерпежь ему стало, – до смерти узнать хочется, как это людей без лошади давить, без рук колотить.

– А позвать ко мне этого молодца! Пусть ответ держит!

Поскакал гонец к Емеле. День скачет, ночь скачет, едва живой прискакал.

– Где дурак? – с порога кричит.

А Емеля ему с печи:

– А вон на пороге стоит.

Рассердился гонец:

– Ах ты, такой-сякой! Да как ты смеешь царскому гонцу такие слова говорить!.. Да я тебя… Да ты у меня!.. Собирайся живо, приказано тебе к царю явиться!

– А чего я там не видал, – говорит Емеля, – мне и здесь хорошо.

Затопал ногами гонец:

– Ну, погоди же, запляшешь ты у меня!

А Емеля только смеется.

– Смотри, – говорит, – как бы самому не заплясать.

Отвернулся он к стенке и тихонько говорит:

– А ну-ка, по щучьему веленью, по моему хотенью, ступай, гонец, в царский дворец. Да не шагом, не бегом, а вприсядку.

Не успел он договорить, а гонец уж подбоченился, да как пошел выкидывать коленца. Так плясом на самую дорогу и выкатил.

Хочет он назад завернуть, а ноги его не слушают, ноги Емелю слушают, прямо к царскому дворцу гонца несут.

А царь уже на крылечке стоит – ждет не дождется.

– Где Емеля? – кричит. – Подавай сюда Емелю!

Утерся гонец рукавом, перевел дух и отвечает:

– Хочешь казни, хочешь милуй, а я к этому сатане больше не пойду. Наплясался!

Призвал царь своих министров и генералов и приказывает:

– Доставить мне Емелю. Чтобы к завтраку здесь был. А не доставите – всем головы долой. – И пошел в свои покои.

Стали министры да генералы думать. Думали-думали, ничего не придумали.

Тут вызывается один старичок – отставной генерал.

– Ладно, – говорит, – я поеду. Чем черт не шутит!

Сел в карету и поехал.

Вот подъезжает он к Емелиному дому.

Карету у ворот оставил, через двор пешочком семенит.

В избу вошел, поясной поклон отвесил и ласково говорит:

– Не угодно ли вам, Емельян Иваныч, в карету пожаловать. Царь-батюшка без вас не пьет, не ест, все в гости к себе поджидает.

– Видать, он у вас сытый, – говорит Емеля. – Ужо проголодается, так меня ждать не станет. – И повернулся к стенке.

Вздохнул старичок.

– А уж царь-батюшка и подарки вам приготовил: красный кафтан, да красный кушак, да красную шапку. Зря пропадет добро…

Услышал это Емеля и опять к генералу повернулся.

– А сапоги, – говорит, – приготовил?

Обрадовался генерал.

– Как же, как же, – говорит, – узорчатые, с подковками. Пожалуйте в карету!

– Нужна мне твоя карета, – отвечает Емеля. – Я и без кареты скорей твого доеду.

Нахлобучил он шапку, подтянул кушак.

– А ну-ка, – говорит, – по щучьему веленью, по моему хотенью, вези меня, печь, в царский дворец.

Затрещала изба, зашаталась.

Вышла печь из угла на середку, потопталась на месте – да как пойдет – через сени, да во двор, да на улицу, – только пыль сзади стелется.

Генералу за ней и не поспеть.

– Гони! – кричит кучеру. – Настегивай!

Так и приехали к царскому дворцу. Впереди Емеля на печи, позади – генерал в карете. Увидал их царь, да так и обмер.

– Не позволю! – кричит. – Нет на то моего царского указа, чтобы печки с места снимались да по дорогам шатались. Взять его!

Кинулись к Емеле царские стражники. Да где им! Емеля на печи, как на коне, гарцует. На одного наедет, другого придавит, третьего к стене прижмет.

Такой шум в царском дворе поднялся – до самого неба стоит. Вся царская челядь на крыльцо высыпала. Тут и министры, и генералы, и даже сам казначей.

Услышала шум и царская дочка. Выглянула она из своего терема.

– Ах, батюшки, – говорит, – да я такого молодца и во сне не видала. Другой и на коне, как на печи, сидит, а этот – на печи, как на коне.

Высунулась она из окна по самый пояс и машет Емеле платочком. А Емеля и рад – осадил печку у самого терема и шапкой царевне помахал.

– А что, красавица, – кричит он. – Не пойдешь ли ты за меня замуж?

– А ты меня на печке покатаешь? – спрашивает царевна.

– Отчего же не покатать? – говорит Емеля. – Покатаю.

Выбежала тут царевна во двор да прямо царю в ноги.

– Батюшка, – говорит, – отдай меня за этого молодца!

Рассердился царь:

– Да ты в уме ли? Царская дочь за мужика собралась!

– Велика ль беда, что мужик? Зато у самого турецкого султана такой печки нет. Отдай меня за него, батюшка!

– Ну, добро, – говорит царь. – Выходи. Только уж приданого тебе не видать. Как стоишь, так и ступай.

Заплакала царевна – в три ручья разливается.

И печка-то ей по душе, и Емеля по сердцу, да без приданого уходить обидно.

А Емеля ее утешает:

– Чего ревешь? Тряпок пожалела… Да я тебе вдесятеро больше этих тряпок надарю. Залезай скорей на печь. Не пропадем!

Царевна утерла слезы, подобрала подол – и на печь к Емеле.

Только их видели. Выехали они в чистое поле. Выбрал Емеля пригорочек повыше – слева речка, справа – лесок – и остановил свою печку.

– Здесь будем жить! – говорит.

Испугалась царевна:

– Где это видано – без крыши жить? А как дождь пойдет?

– Ничего, – говорит Емеля, – будет у нас и крыша.

Отвернулся он в сторонку, прикрыл рот ладонью и говорит:

– По щучьему веленью, по моему хотенью, стань средь поля золотой дворец о семи столбах, о семи теремах – с окошками хрустальными, со ставнями янтарными, с решеткою узорчатой, с воротами коваными!

Как сказал – так и сделалось.

Стал средь поля золотой дворец – будто солнце сияет. Глядишь – глазам больно.

Взял Емеля царевну за руку, и пошли они с ней во дворцовые покои. Царевна радуется, по сторонам смотрит, в ладоши хлопает.

– Ну и дворец! – говорит. – Всем дворцам – дворец! Батюшка как узнает, от зависти лопнет. Вот бы нам его в гости позвать!

– И звать его не надо! – говорит Емеля. – Дай срок – сам приедет.

И верно – поутру выглянул царь из окошка да так и обмер. Что за чудо! Спать ложился – пустое поле было, а проснулся – дворец стоит, золотыми башнями сияет, окошками поблескивает.

Созвал царь всех своих слуг.

– Это кто же, – говорит, – такой проворный? За одну ночь дворец поставил. Вам, дуракам, и в год не справиться.

Кланяются ему слуги.

– Так точно, – говорят, – не справиться. А кто построил – это нам неизвестно.

Забрало тут царя за живое.

– Ну, – говорит, – я не я буду, если не узнаю, кто во дворце живет.

Забегал он, заторопился.

– Корону мне! – кричит царь. – Лошадей закладывать! Сейчас еду!

И поехал.

А Емеля с царевной его уже поджидают.

Ворота открыли, на золотой лавочке сидят, посмеиваются.

Въехала царская карета во двор, вылез царь, да как увидел дочку с зятем, так и рот разинул.

– Вы что тут делаете?

– А мы тут живем.

– А дворец-то чей?

– А хозяйский.

– А хозяева-то кто?

– А мы.

Удивился царь.

– Ну, коли так, Емеля, – говорит, – прошу ко мне в гости пожаловать.

– А чего мы у вас не видели? – отвечает Емеля. – Нам и здесь хорошо.

Рассердился царь, сел в свою карету и назад уехал.

А Емеля с царевной у себя во дворце остались. Зажили они весело да ладно, живут-поживают, добра наживают.

Торбочка-собирайка

Служил солдат в Санкт-Петербурхе лет двенадцать, и определили его в ундер-офицеры. Стали выпускать ундера на побывку.

А у царя была дочь и бегала неизвестно куды.

Сколь царь ни старался узнать, куда она бегает, – не мог. Уж он и знахарей призывал, – все толку нет.

А того ундер-офицера, как сказано было, отпустили домой. Пробыл он сколько надо, пора ворочаться.

Пошел назад, и привелось ему болото обходить. Идет, идет по-за краю и думает:

«Дай-кось я прямиком перейду!»

Пробирается болотом с кочки на кочку и видит: двое леших дерутся.

Он и говорит им:

– Бог помочь вам драться! Из-за чего дело-то?

– Ах, служивый! Рассуди нас, мы тебя давно ждали. Нашли мы три вещи: скороход-сапоги, шапку-невидимку и торбочку-собирайку. А как разделить – не знаем.

Солдат и говорит:

– Ладно. Вот я из казенного ружья выстрелю. Кто пулю в болоте найдет скорее, тот две находки получит, а кто опоздает, тому и одной много.

Взял выстрелил.

Лешие кинулись за пулей, а он надел сапоги, шапку-невидимку и сказал:

– Торбочка! Со мной! – И ушел от них в Петербурх, пока они пулю-то искали.

Идет солдат и думает:

«Теперь я царскую дочь укараулю».

Является к ротному. Тот говорит:

– Что ты! На верную смерть пойдешь! – и прогнал его.

Он к батальонному. И тот прогнал.

Он к полковнику. Тот царю доложил. Призывает царь солдата.

– Можешь?

– Могу, ваше величество.

– Ну, на тебе три дня сроку. Кути!

Пошел солдат на базар, погулял, вернулся к царю трезвый.

– Погулял?

– Погулял, ваше величество.

– А что же не пьян?

– А служба-то, ваше величество?

– Ну, ладно!

Отвел солдату комнату рядом с дочерней. Двери-то хрустальные – ему все и видать: когда она сядет, когда встанет, когда на кровать ляжет.

Подали солдату самовар, и калачей принесли, и прислугу дали.

Под вечер идет царская дочь мимо его комнаты. Поглядела и говорит:

– Дайте служивому двенадцать бутылок столовой водки! Пускай за мое здоровье выпьет.

Принесли. Солдат не столько пьет, сколько в торбочку льет.

Лег, свалился, притворился пьяным – на карачках ползает. Уложили его на кровать. А он одним глазом сквозь дверь смотрит. Недолго смотрел – подходит к нему царская дочь на пальчиках:

– Солдат! А солдат! – толкает его, будит. А он ничего – только сопит, как пьяный.

Пошла она опять в свою комнату и в колокольчик позвонила. Является человек:

– Принеси мне двенадцать пар башмаков!

Приносят ей двенадцать пар башмаков. Она одну пару – на ноги, одиннадцать в салфетку. Взяла узелок под мышку, открыла под кроватью западню и в нее ушла.

Тут солдат сейчас и поднялся, надел скороход-сапоги, шапку-невидимку и за ней.

Бегут-бегут, бегут-бегут.

Она башмаки стопчет, бросит, другие наденет, опять бежит. А солдат – все за ней – не отстает.

– Торбочка, собирай башмаки!

Та и собирает, на лету подхватывает.

Вот приходят они в Медный сад.

Глядит солдат – ах, чудеса! Медные цветы цветут, медные яблоки на ветках висят!

Он думает:

«Надо хоть яблочко сорвать!»

Подошел к прекрасному дереву, цоп яблоко! Вдруг зазвенели струны, в бубны ударило, началась тревога.

Испугалась царская дочь.

«Если дальше пойду, – узнают, куды я хожу. И с чего такая тревога?»

Взяла и воротилась домой. А башмаки до последней пары износила.

Всю дюжину.

У самого дворца обогнал ее солдат. Бросился в постель, спит-храпит.

А на другой день – чуть вечереть стало – опять ему от царской дочки угощение: двадцать пять бутылок заграничной наливки. Ох, наливочка! Только понюхай – голова кругом пойдет. Прямо сказать – генеральское питье!

Ну, он парень не дурак, – вылил девять бутылок в торбочку, да и притворился, что пьян. А ночью опять в хрустальную дверь смотрит. Вот царская дочь подошла к нему, видит, что он спит, и позвонила в колокольчик.

Вошел человек. Приносит по ее приказу двадцать пять пар башмаков. Она взяла одну пару, на ноги надела, остальные – в узел, и ушла. Солдат за ней. Приходят оба в Серебряный сад.

В Медном саду хорошо, а здесь и того лучше. Серебряные цветы цветут, серебряные яблоки на ветках висят. Захотелось солдату серебряного яблочка. Он – цоп, и два в карман. Тут сразу струны зазвенели, в бубны ударило… Испугалась царская дочь.

«Пожалуй, поймают меня, узнают, куды бегаю. Дай ворочуюсь!»

А пробежала она двадцать четыре тысячи верст!

Ну, долго ли, коротко ли, а воротилась царевна. Последнюю пару башмаков надела – и дома. Да солдат прежде ее поспел – залег, спит себе, храпит.

На третью ночь принесли ей сорок пять пар башмаков, и прибежали они с солдатом в Золотой сад. Он опять яблоко – цоп в карман. Струны зазвенели, царская дочь испугалась и побежала домой, а солдат прежде нее воротился и опять спать повалился.

Было ему от царя дано три дня и три ночи. Пошел он и выпросил себе четвертую ночь.

Вечером прислала ему царская дочь еще вина. Он вино в торбочку вылил, да и притворился, что крепко спит.

А как ночь пришла, принесли царской дочке семьдесят пар башмаков. Она – пару на ноги, остальные в узел и в дорогу. А он за ней. Бегут-бегут, бегут-бегут… Пробежали Медный сад, пробежали Серебряный сад, пробежали Золотой сад, – приходят к Огненному морю. Стоит на нем огненная колесница. Она села в нее, и он за ней прыг!

– Трогай, белоногой! На дворе не поздно!

Удивляется царская дочь. Кто ж это сказал? Никого не видать.

Переехали на ту сторону. Выходит на берег человек не человек, а так, вроде колдун какой, – встречает царскую дочь.

– Пойдемте, душенька, ко мне в дом.

А дом под золотой крышей стоит невдалеке.

Они пошли, и солдат за ними.

Входят в первую комнату – в залу. Постояли, полюбовались, и он ее дальше повел – в одежную. Чуть только они вышли, солдат и говорит:

– Торбочка, забирай!

Та и забрала все дочиста, одни стены оставила.

Прошли одежную, вошли в посудную.

– Вот тут у меня, душечка, посуда золотая.

Поглядели и дальше пошли – в разливную. А солдат опять командует:

– Торбочка, забирай!

Она и забирает все по порядку. Что где было – все упрятала. Последнюю спальную и ту обобрала.

– Что это, – говорит царская дочка, – когда я в колесницу садилась, кто-то сказал: «трогай, белоногой, на дворе не поздно»?

– Это тебе, душечка, помстилось. Кому здесь быть? Завтра пораньше приходи. Обвенчаемся, коли тебе мой домок по нраву пришелся.

Царская дочь говорит:

– Что ж? Я не прочь! Одна беда – солдат какой-то от батюшки приставлен меня караулить. Да он пьяница: заснет – ничего не услышит. Я не опоздаю.

Вышла она на берег к своей колеске. Солдат за нею вышел. И отправились.

– Трогай, белоногой! На дворе не рано.

А тот человек, колдун то есть, пошел, значит, к себе в дом. Видит: нет ничего – ни одежи, ни посуды, – одни стены!

«Вот, – говорит, – беда! Упустил вора! Ну, я не я буду, а догоню».

Прыгнул он для скорости с балкону и расшибся в прах. Вот тебе я и не я!

А царская дочь прибыла в свои края, надела последнюю пару башмаков и торопится домой.

Только и тут солдат раньше поспел. Завалился на кровать, спит.

Утром, часов в двенадцать, присылают за ним генерала – идти к царю.

Приходит солдат к царю. Тот спрашивает:

– Что, укараулил?

– Так точно, ваше царское величество. Прикажите во дворце пять комнат очистить.

Очистили.

– Прикажите всех сенаторов и губернаторов собрать!

Собрали.

– Ну, слушайте, ваше царское величество, слушайте, господа сенаторы-губернаторы. В первый раз дошел я до Медного сада – медные цветы цветут, медные яблоки на ветке висят.

– А что бы яблочко принесть! – говорит царь.

– Извольте, ваше величество!

Взял и подает медное яблоко.

– Во вторую ночь был я в Серебряном саду.

– А что бы яблочко захватить!

– Извольте, ваше величество!

И подает серебряное яблоко.

– В третью ночь был в Золотом саду…

– А что бы оттуда яблочко взять.

– Извольте.

Подал золотое яблоко.

– На четвертую ночь переехал я на огненной колеске через огненное море. Видал там дом под золотой крышей. А что в доме-то, в доме!.. Полно всякого добра! Эдакой красы и у вас во дворце нет!

– Ну, ты! – говорит царь. – Ври, да не завирайся! Чего ж это у нас во дворце нет? Все, кажись, есть.

И сенаторы-губернаторы в одну думу:

– Все есть, ваше царское величество! Врет солдат!

А солдат свое:

– Никак нет, ваше величество! Истинная правда.

– Ну, коли правда, докажи!

– Доказать – не докажу, а показать – покажу. Эй, торбочка, вынимай!

И полезли из торбочки ковры, одежа, посуда, все, что за морем у того колдуна было. На все пять комнат достало да и с лишком.

– Ну, солдат, – говорит царь, – правда твоя: укараулил. Что ж бы ты теперь с моей дочкой сделал?

– Да что? Велите, ваше величество, в кутузку ее посадить – посажу, велите расстрелять – расстреляю, а велите на ней жениться – женюсь!

– А и правда, солдат, женись! – говорит царь.

Он и женился.