Текст книги "Быль и небыль"

Автор книги: Тамара Габбе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Это еще не беда – беда впереди будет! Ложись-ка спать. Утро вечера мудренее.

Лег Иван.

А Василиса Премудрая вышла на крылечко и закричала громким голосом:

– Эй вы, муравьи ползучие! Сколько вас на белом свете ни есть, все ползите сюда и повыберите мне зерно из батюшкиных скирдов чисто-начисто, до единого зернышка!

Поутру зовет к себе Ивана морской царь.

– Сослужил службу, сынок?

– Сослужил, царь-государь.

– Пойдем, поглядим.

Пришли на гумно – все скирды стоят нетронуты. Пришли в житницы – все закрома зерном полнехоньки.

– Ну, спасибо, брат, – говорит морской царь. – Сослужил ты мне и вторую службу. Вот же тебе и третья – эта уж будет последняя. Сделай мне за ночь церковь из воску чистого, чтобы к утренней заре готова была. Сделаешь – выбирай любую из дочек моих, сам в эту церковь венчаться пойдешь. Не сделаешь – голову долой.

Опять идет Иван по двору и слезами умывается.

– О чем горюешь, Иванушка? – спрашивает его Василиса Премудрая.

– Как не плакать? Приказал мне твой батюшка за одну ночь сделать церковь из воску чистого.

– Ну, это еще не беда – беда впереди будет. Ложись-ка спать. Утро вечера мудренее.

Послушался Иван, лег спать.

А Василиса Премудрая вышла на крыльцо и закричала громким голосом:

– Эй вы, пчелы работящие! Сколько вас на белом свете ни есть – все летите сюда. Слепите мне из воску чистого церковь высокую, чтобы к утренней заре готова была, чтобы к полудню мне в ту церковь венчаться идти.

Поутру встал морской царь, глянул в окошко – стоит церковь из воску чистого, как лампадка на солнышке светится.

– Ну, спасибо тебе, добрый молодец! Каких слуг у меня ни было, а никто не сумел лучше тебя угодить. Есть у меня двенадцать дочерей – выбирай себе в невесты любую. Угадаешь до трех раз одну и ту же де́вицу, будет она тебе женою верною, не угадаешь – голову с плеч!

«Ну, это дело нетрудное», – думает Иванушка. Идет от царя, сам усмехается.

Увидала его Василиса Премудрая, расспросила про все и говорит ему:

– Уж больно ты прост, Иванушка. Задача тебе задана нелегкая. Обернет нас батюшка кобылицами – и заставит тебя невесту выбирать. Ты смотри-примечай: на моей уздечке одна блесточка потускнеет. Потом выпустит он нас голубицами. Сестры будут тихонько гречиху клевать, а я нет-нет да и тряхну крылушком. В третий раз выведет он нас девицами – одна в одну и лицом, и ростом, и волосом. Я нарочно платочком махну. По тому меня и узнавай.

Как сказано, вывел морской царь двенадцать кобылиц одна в одну – и поставил в ряд.

– Любую выбирай!

Поглядел Иван зорко, видит, на одной уздечке блесточка потускнела. Схватил он за ту уздечку и говорит:

– Вот моя невеста.

– Дурную берешь! Можно и получше выбрать!

– Ничего, мне и эта хороша.

– Выбирай в другой раз!

Выпустил царь двенадцать голубиц – перо в перо – и насыпал им гречихи.

Приметил Иван, что одна все крылушком потряхивает, и хвать ее за крыло.

– Вот моя невеста!

– Не тот кус хватаешь – скоро подавишься! Выбирай в третий раз.

Вывел царь двенадцать девиц – одна в одну и лицом, и ростом, и волосом.

Увидел Иван, что одна из них платочком махнула, и схватил ее за руку.

– Вот моя невеста!

– Ну, братец, – говорит морской царь. – Я хитер, а ты еще похитрей меня! – И отдал за него Василису Премудрую замуж.

Ни много, ни мало прошло времени, стосковался Иван по своим родителям, захотелось ему на святую Русь.

– Что же ты не весел, муж дорогой? – спрашивает его Василиса Премудрая.

– Ах, жена моя любимая, видел я во сне отца с матерью, дом родной, сад большой, а по саду детки бегают. Может, то братья мои да сестры милые, а я их наяву и не видывал.

Опустила голову Василиса Премудрая.

– Вот когда беда пришла! Если уйдем мы, будет за нами погоня великая. Сильно разгневается морской царь – лютой смерти нас предаст. Да делать нечего – надо ухитряться.

Смастерила она трех куколок, посадила по углам в горнице, а дверь заперла крепко-накрепко. И побежали они с Иванушкой на святую Русь.

Вот утром ранехонько приходят от морского царя посланные – молодых подымать, во дворец к царю звать.

Стучатся в двери:

– Проснитеся, пробудитеся! Вас батюшка зовет.

– Еще рано, мы не выспались! – отвечала одна куколка.

Час прошел, другой прошел.

Опять посланный в дверь стучит:

– Не пора-время спать, пора-время вставать!

– Погодите. Вот встанем да оденемся, – отвечает другая куколка.

В третий раз приходят посланные.

Царь-де гневается, зачем они так долго прохлаждаются.

– Сейчас будем, – говорит третья куколка.

Подождали, подождали посланные и давай опять стучаться. Нет отзыва, нет отклика.

Выломали они дверь. Глядят – а в тереме пусто. Только куклы по углам сидят.

Доложили про то морскому царю. Разгневался он и послал во все концы погоню великую.

А Василиса Премудрая с Иванушкой уже далеко-далеко. Скачут на борзых конях без остановки, без роздыху.

– Ну-ка, муж дорогой, припади к сырой земле да послушай, нет ли погони от морского царя?

Соскочил Иван с коня, припал ухом к земле и говорит:

– Слышу я людскую молвь и конский топ.

– Это за нами гонят! – говорит Василиса Премудрая и оборотила коней зеленым лугом, Ивана – старым пастухом, а сама сделалась кудрявою овечкою.

Наезжает погоня.

– Эй, старичок, не проскакал ли здесь добрый мо́лодец с красной де́вицей?

– Нет, люди добрые, – отвечает Иван. – Сорок лет как пасу я на этом месте, – ни одна птица мимо не пролетывала, ни один зверь мимо не прорыскивал.

Воротилась погоня назад.

– Царь-государь! Никого мы в пути не наехали. Видели только – пастух овечку пасет.

Разгневался морской царь, закричал громким голосом:

– Эх вы, недогадливые! Скачите вдогон. Привезите мне овечку, а пастух и сам придет.

Поскакала погоня царская. А Иван с Василисою Премудрою тоже не мешкают – торопят коней. Полдороги позади лежит, полдороги впереди стелется.

Говорит Василиса Премудрая:

– А ну, муж дорогой, припади к земле да послушай, нет ли погони от морского царя?

Слез Иван с коня, припал ухом к земле и говорит:

– Слышу я конский топ и людскую молвь!

– Это за нами гонят! – говорит Василиса Премудрая.

Сама сделалась часовенкой, коней оборотила деревьями, а Иванушку – стареньким дьячком.

Вот наезжает на них погоня.

– Эй, батюшка! Не проходил ли мимо пастух с овечкою?

– Нет, люди добрые. Сорок лет я в этой часовенке служу. Ни одна птица мимо не пролетывала, ни один зверь не прорыскивал.

Повернула погоня назад.

– Царь-государь! Не нашли мы пастуха с овечкою. Только в пути и видели, что часовню да дьячка старого.

Пуще прежнего разгневался морской царь.

– Эх вы, малоумные! Вам бы часовню разломать да сюда привезти, а дьячок бы и сам пришел.

Снарядился он, вскочил на коня и поскакал вдогон за Иваном с Василисою Премудрою.

А те уж далеко уехали. Почитай, вся дорога позади лежит.

Вот опять говорит Василиса Премудрая:

– Муж дорогой! Припади к земле, не слыхать ли погони?

Слез Иван с коня, припал ухом к сырой земле и говорит:

– Дрожит земля от топота конского.

– Это сам царь морской скачет, – говорит Василиса Премудрая, и сделалась речкою. Коней оборотила речной травой, а Ивана – окунем.

Прискакал морской царь. Поглядел и с одного взгляда узнал, что за речка течет, что за окунь в воде плещется.

Усмехнулся он и говорит:

– Коли так, будь же ты речкою ровно три года. Летом пересыхай, зимой замерзай, по весне – разливайся.

Повернул коня и поскакал обратно в свое подводное царство.

Заплакала речка, зажурчала:

– Муж мой любимый, надо нам расстаться. Ступай ты домой, да смотри – никого не целуй, кроме отца с матерью. Коли поцелуешь, забудешь меня.

Пошел Иван домой, хоть и дому не рад.

Поцеловался с отцом, с матерью, а больше ни с кем – ни с кумом, ни с кумою, ни с братом, ни с сестрою. Живет, ни на кого не глядит.

Вот и год прошел, и два, и третий к концу подходит.

Лег как-то раз Иванушка спать, а горницу позабыл запереть. Зашла в горницу сестра его младшая, увидела, что он спит, наклонилась и поцеловала тихохонько.

Проснулся Иван – ничего не помнит. Все забыл. Забыл и Василису Премудрую, словно в мыслях и не бывала.

А через месяц просватали Ивана и начали свадьбу готовить.

Вот в субботу, как стали пироги печь, пошла одна девка по воду. Наклонилась к речке – воды зачерпнуть, да так и обмерла. Глядит на нее снизу – глаза в глаза – де́вица-красавица.

Побежала девка домой, рассказала встречному-поперечному про такое чудо.

Пошли все на реку, да только никого не нашли. И речка пропала – не то под землю ушла, не то высохла.

А как вернулись домой – видят: стоит девица-красавица.

– Я, – говорит, – помогать вам пришла. Свадебные пироги печь буду.

Замесила тесто круто, слепила двух голубков и посадила в печь.

– Угадайте-ка, хозяева, что с этими голубками будет?

– А что будет? Съедим их – и все тут.

– Нет, не угадали.

Открыла девица печь, и вылетели оттуда голубь с голубкою. Сели на оконце и заворковали. Говорит голубка голубю:

– Что ж ты – забыл, как была я овечкою, а ты пастухом?

– Забыл, забыл.

– Что ж ты – забыл, как была я часовнею, а ты дьячком?

– Забыл, забыл.

– Что ж ты – забыл, как была я речкою, а ты окуньком?

– Забыл, забыл.

– Коротка же у тебя память, голубок, да вот так же забыл и Василису мил дружок.

Услыхал эти слова Иванушка и все припомнил. Взял он Василису Премудрую за руки белые и говорит отцу с матерью:

– Вот, дорогие родители, жена моя верная. А другой мне не надобно.

– Ну, коли есть у тебя жена, так и живи с ней.

Новую невесту одарили и домой отпустили. А Иван, сын охотницкий, с Василисою Премудрою стали жить, поживать, добра наживать, лиха избывать.

Две доли

Жили на деревне два брата – одного отца сыны, одной матери – отрада.

Были мальцами – дружили, были юнцами – дружили, а как выросли да оженились, тут и пошло дело врозь.

Старший-то взял жену бедную, а младший богатую.

Вот и стали жены ссориться да вздорить.

Большуха говорит: «Мой-то в дому старшой, так, значит, и верх мой. Я по ем главная».

А меньшуха – наперекор ей: «Нет! Мой верх. Наш тятенька на селе первый человек. Моя окрута в три сундука не лезет, а твоей окрутки и на коробочек не станет!»

Да так с утра до вечера и с вечера до утра.

Глядели-глядели на них братья и порешили разойтись от греха.

Разделили они отцовское добро и зажили каждый своим домом.

Поровну разделились, а доля им неровная выпала.

У старшего брата что ни год дети рожаются, а хозяйство все плоше да хуже идет. До того дошло, что совсем разорился. В дому пусто, в клети пусто, а мошна – пустей пустого и легче ветру. Только на сердце тяжело.

Пока хлеб да деньги были – на детей глядя радовался, а как обеднял – и детям не рад.

А у меньшо́го брата всей семьи – сам да хозяйка, и добра девать некуда. Сундуки набиты, клети полны, анбары ломятся.

Вот и надумал старшо́й брат сходить к меньшо́му – поклониться.

Сходил, поклонился.

– Так и так, – говорит, – помоги в бедности.

А тот не слушает.

– Живи, как сам знаешь. Этого и от веку не бывало, чтобы меньшой старшому хозяйство справлял.

Делать нечего. Ушел бедный брат, а немного погодя опять приходит.

– Одолжи, – просит, – хоть лошадей на один денек, пахать не на чем.

Богатый рукой махнул.

– Ладно уж, – говорит. – Сходи на поле, возьми на один день. Да смотри – не спорть!

Пошел бедный на поле. Смотрит: какие-то люди на братниных лошадях землю пашут.

Он к ним.

– Стой! – кричит. – Сказывайте, что вы за люди?

– А ты что за спрос?

– А то, что это моего брата лошади!

Тут один человек – постарше, придержал лошадь и отзывается:

– Нам ли не знать? Оттого и лошадки-то евонные, что мы на них пашем. Я ведь кто? Я твоего брата Счастье. Он пьет, гуляет, ничего не знает, а мы на него работаем – и днем, и ночью, и в буден день, и в праздник.

– Ишь ты! А куда ж мое-то Счастье подевалось? Век живу, а в глаза его не видал.

– А твое Счастье во, под кустом лежит, ночью спит, а днем досыпает.

«Ладно, – думает мужик, – доберусь я до тебя!»

Пошел он, вырезал большую палку, подкрался к своему Счастью и вытянул его по боку изо всей силушки.

Проснулось Счастье, потерло бок и спрашивает:

– Ты чего дерешься?

– А ты чего спишь? Еще и не так прибью, ленивое! Люди добрые землю пашут, а оно – знай себе – под кустом валяется.

– А ты, небось, хочешь, чтобы я на тебя да на твою семью пахало? И не думай!

– Что ж? Так и будешь от веку до веку лежать-полеживать? Ведь эдак мне с голоду помирать придется.

– Зачем помирать. Коли хочешь, чтобы я тебе помочь делало, брось крестьянство да ступай в город. А то я к деревенской работе непривычное: я – Счастье городское, торговое, хитрое.

– Да что ж ты мне в городе начинать прикажешь?

– Сказано тебе – торгуй!

– Торгуй! Было бы на что! Мне есть нечего, а не то что в торг пускаться.

– Эвона! Сними со своей бабы старый сарафан да продай. Вот те и начало! На те деньги купи новый сарафан, и тот продай. А уж я стану тебе помогать: ни на шаг прочь не отойду.

– Ну, ладно, так и сделаю. Только ты смотри – не обмани.

– Ты-то не струсь. А я не обману.

С тем и разошлись.

А поутру говорит бедный брат своей хозяйке:

– Ну, жена, собирайся, – поедем в город.

– Это зачем?

– В мещане приписаться хочу.

– С ума, что ли, спятил? Детей кормить нечем, а он в город норовит!

– Не твое дело! Укладывай имение, забирай детишек и пойдем.

Собрались. Помолились и стали наглухо избушку заколачивать.

Вдруг слышат: плачет кто-то в избе на голос, охает, причитает.

Хозяин говорит:

– Это еще кто там?

А из-за двери отвечает:

– Кто же как не я: Горе ваше!

– Что ж ты плачешь, Горе?

– А как же? Сам уезжаешь, а меня, Горе горькое, здесь покидаешь!

– Нет, родименькое, – говорит мужик, – я тебя не покину – я тебя с собой возьму. Эй, жена! Выкидай из сундука поклажу.

Жена уж не спорит – опорожнила сундук.

– Ну, Горе, полезай в сундучок, – и чисто, и сухо – в лучшем виде довезем.

Горе влезло.

Он сейчас крышку закрыл, три замка навесил, тремя ключами запер, а сундук в землю зарыл.

Завалил землицей и говорит:

– Пропадай ты, проклятое! Чтобы век с тобой не знаться!

Зарыл и пошел на новое место. Вот приходит бедный с женой и ребятишками в город. Нанял себе домик, что на самом краю, и начал торговать.

Взял старый женин сарафан, понес на базар да и продал за рубль. На те деньги купил новый сарафан и продал за два. Что ни продаст, за все ему двойную цену дают.

Таким-то счастливым торгом расторговался он, разбогател. Большой дом купил, живет чисто, ходит парадно.

Услыхал про то младший брат и приехал к нему в гости.

Смотрит по сторонам, дивится.

– Скажи, – говорит, – братец, как это ты ухитрился, из нищего богачом стал?

– Да просто, – отвечает старший брат, – Счастье свое нашел, а Горе в сундук запер и в землю зарыл.

Завидно сделалось младшему. Покуда старший-то в бедности жил, он каждый день на свое богатство радовался.

«Я-де не такой, как брат, я и умен и счастлив, а потому и счастлив, что умен…»

А тут будто и счастье не то, и ума не довольно.

– Да где же ты, – говорит, – горе свое зарыл? В каком месте?

– А в деревне, на старом дворе.

Попрощался младший с родней и – скорей на деревню. Вырыл сундук, сбил замки и выпустил Горе.

– Ступай, – говорит, – скорей к братцу моему! Отбился он у тебя от рук.

– Нет, голубчик, – отвечает Горе. – Я к нему больше не пойду. Он, лиходей, меня в землю упрятал, а ты выпустил. Уж лучше я к тебе пристану.

И пристало-таки. Да так пристало, что и не убежишь, и не спрячешься. Куда и счастье девалось? – как растаяло.

До нитки разорился меньшой брат.

И хоронить бы не в чем было, да старший на похороны дал.

Сказка-былина про Илью Муромца

В городе Муроме, в селе Карачарове жил крестьянин Иван Тимофеевич со своей супругой, Ефросиньей Яковлевной.

Прожили они вместе пятьдесят лет, а детей у них не было.

Часто горевали старики, что под старость прокормить их будет некому.

Горевали-горевали, бога молили, и родился у них, наконец, долгожданный сын.

А имя ему дали Илья.

И вот живут они с сыном Ильей, живут, не нарадуются. Быстро растет сынок.

Год прошел, другой прошел, пора ему ходить начинать. Тут и увидели старички большое горе.

Сидит Илья недвижимо. Ноги у него как плети. Руками действует, а ногами никак не шевелит.

Прошел и третий год, и четвертый, а Илье ничуть не легче.

Еще пуще стали плакать старики: вот и есть сын, да никуда не годящий – обуза, а не подмога.

Так и просидел Илья сиднем целых тридцать лет – себе на печаль, родителям на горе.

И вот в одно прекрасное утро собрался Иван Тимофеевич на работу. Надо ему было выкорчевать пни, чтобы пшеницу посеять.

Ушли старики в лес, а Илью одного дома оставили. Он уж привычный был сидеть – дом караулить.

А день выдался жаркий.

Сидит Илья, потом обливается.

И вдруг слышит: подходит кто-то к его оконцу. Подошли и постучали.

Потянулся Илья кое-как, открыл окошко. Видит, – стоят два странника – очень старые.

Посмотрел на них Илья и говорит:

– Чего вам, страннички, надо?

– Дай-ка нам испить пива хмельного. Мы знаем, у тебя есть в подвале пиво хмельное. Принеси нам чашу в полтора ведра.

Илья им в ответ:

– И рад бы принести, да не могу – у меня ноги не ходят.

– А ты, Илья, попробуй сперва, тогда и говори.

– Что вы, старцы, тридцать лет я сиднем сижу и знаю – ноги у меня не ходят.

А они опять:

– Брось ты, Илья, нас обманывать! Сперва попробуй, а после и говори.

Пошевелил Илья одной ногой – шевелится. Другой пошевелил – шевелится.

Соскочил с лавки и побежал, как будто всегда бегал. Схватил чашу в полтора ведра, спустился в подвал свой глубокий, нацедил пива из бочонка и приносит старцам.

– Нате, кушайте на доброе здоровье, страннички. Уж очень я рад, – научили вы меня ходить.

А те говорят:

– Нет, Илья, выкушай сперва сам.

Илья не прекословит, берет чашу в полтора ведра и выпивает на месте единым духом.

– А ну-ка, добрый молодец, Илья Муромец, скажи теперь, сколько чуешь в себе силушки?

– Много, – отвечает Илья. – Хватит мне силы.

Переглянулись старцы меж собой и говорят:

– Нет, верно, мало еще в тебе силы. Не хватит. Сходи-ка в погреб и принеси вторую чашу в полтора ведра.

Нацедил Илья вторую чашу, приносит старцам.

Стал им подавать, а они, как прежде, говорят:

– Выкушай, добрый молодец, сам.

Илья Муромец не прекословит, берет чашу и выпивает единым духом.

– А ну-ка, Илья Муромец, скажи, много ли ты чуешь силушки?

Отвечает Илья странникам:

– Вот стоял бы здесь столб от земли до неба, а на том столбу было бы кольцо – взял бы я за то кольцо, да своротил бы всю подвселенную.

Опять переглянулись меж собой странники и говорят:

– Больно много мы ему силы дали. Не мешало бы поубавить. Сходи-ка, братец, в подвал, принеси еще чашу в полтора ведра.

Илья и тут не стал прекословить, побежал в погреб.

Приносит чашу, а старцы говорят:

– Выпей, Илья.

Илья Муромец не спорит, выпивает чашу до дна.

А старцы опять его спрашивают:

– Ну-ка, Илья Муромец, скажи теперь, много ли в тебе силушки?

Отвечает Илья:

– Убавилась моя силушка наполовинушку.

– Ладно, – говорят странники, – будет с тебя и этой силы.

И не стали его больше за пивом посылать, а стали говорить ему:

– Слушай, добрый мо́лодец, Илья Муромец. Дали мы тебе ноги резвые, дали силу богатырскую. Можешь ты теперь без помехи по Русской земле погулять. Гуляй, да только помни: не обижай слабого, беззащитного, а бей вора-разбойника. Не борись с родом Микуловым: его мать сыра земля любит. Не борись со Святогором-богатырем: его мать сыра земля через силу носит. А теперь нужен тебе богатырский конь, потому другие кони тебя не вынесут. Придется тебе самому для себя коня выхаживать.

– Да где же мне взять такого коня, чтобы вынес меня? – говорит Илья.

– А вот мы тебя научим. Не нынче, так завтра, а не завтра – так погодя – мимо вашего дома поведет мужик на о́броти жеребеночка. Жеребеночек-то будет шелудивый, плохонький. Мужик, значит, и поведет его пришибать. Вот ты этого жеребеночка из виду не выпусти. Выпроси у мужичка, поставь в стойло и корми пшеницей. И каждое утро выгоняй на росу – пусть он по росе катается. А когда минет ему три года, – выводи его на поле и обучай скакать через рвы широкие, через тыны высокие.

Слушает Илья Муромец странников, слово потерять боится.

А те говорят:

– Ну, вот, что мы знали, все сказали. Прощай, да помни: не написано тебе на роду убитым быть. Помрешь ты своей смертью.

Сказали – и собрались уходить.

Как ни просил их Илья погодить-погостить, они ото всего отказались и пошли себе своим путем-дорогою.

Остался Илья один-одинешенек, и захотелось ему в лес сходить, отца проведать.

Приходит к отцу, а там все как есть после работы спят – и хозяева и помочане.

Взял Илья топор и стал рубить.

Как тяпнет топором, так он по самый обух в дерево и уйдет. Сила в Илье непомерная.

Порубил, порубил лес Илья Муромец и повтыкал все топоры в пеньё. И ушли топоры по самые обухи. А Илья за деревом спрятался.

Вот проснулись все помочане, взялись за топоры. Куда там! Сколько ни дергают, не могут из дубьев вытащить! (Он, может, шуткой повтыкал, да уж сила у него была такая богатырская.)

Видит Илья, не клеится у них дело, и выходит из-за дерева к отцу с матерью. А те и глазам своим не верят, – был сын калека, а стал богатырь.

Вытащил Илья все топоры и стал отцу с матерью подсоблять. Родители глядят на сына – не нарадуются. Кончили работу, пришли домой и стали жить-поживать.

А Илья-Муромец все в окошко поглядывает, когда мужичок мимо дома ихнего жеребеночка паршивенького поведет?

И вот видит: точно – идет мужичок.

Выбегает Илья, спрашивает:

– Куда жеребенка ведешь?

А тот отвечает:

– Очень плох получился. Пришибить надо.

Стал тут Илья просить мужичка, чтобы он жеребеночка не пришибал, а лучше ему отдал.

Удивился мужик.

– Да на что тебе такой жеребеночек? Куда он годится?

А Илья все свое: отдай да отдай.

Подумал мужичок и отдал Илье жеребенка. И даже не взял с него никакой платы.

Привел Илья Муромец жеребенка к себе на двор, поставил в стойло и давай поить и кормить, как учили странники.

В скором времени стал жеребенок от такого ухода расти да хорошеть. А как минуло ему три года, сделался он сильным, здоровым конем.

Илья Муромец начал его выводить в поле чистое и учить скакать через рвы широкие, через тыны высокие.

Да только нет для коня ни рва глубокого, ни тына высокого: все ему нипочем. Илья Муромец и сам удивляется, что за конь богатырский из жеребеночка шелудивого вырос.

Стал Илья подбирать себе колчан со стрелами, лук тугой и меч вострый. Все разыскал по силе своей да по росту и пошел к отцу с матерью.

Поклонился и говорит:

– Дорогие мои родители, Иван Тимофеевич и Ефросинья Яковлевна, давно мне хотелось по белому свету погулять, людей посмотреть, себя показать. Благословите меня. Я поеду.

– А куда поедешь-то? – спрашивает отец.

– А в стольный Киев-град, послужить князю Владимиру Красное Солнышко.

Отец с матерью заплакали и стали говорить:

– Ах ты, милый наш сын, Илья Муромец, думали мы выкормить, вырастить тебя себе на утешение. Да, видно, не удержишь сокола в тесной клетке. Делать нечего, поезжай ко князю Владимиру, людей посмотри, себя покажи.

Опоясался мечом Илья Муромец, оседлал коня, вывел его, сел и поехал.

Едет путем-дорогою. Ехал, ехал, доехал до города Чернигова.

Глядит – вокруг города Чернигова стоит войск тьма-тьмущая. Подступили к городу три царевича. А у каждого царевича войска по триста тысяч.

Заперт город, со всех концов окружён, со всех сторон обложён. А крестьян, черниговских мужичков, голодной смертью томят.

Жалко стало Илье Муромцу мужичков черниговских.

Подтянул он потуже седельце свое, взял меч булатный и налетел на врагов, будто ветер с неба. Начал рубить их, как все равно траву косить. Видят они – не устоять им, – и пустились в бегство. Кто куда мог – врассыпную.

Оглянулся Илья – пусто кругом, некого бить. Подъехал он к полотняным шатрам, что средь поля белелись, а там стоят три царевича – басурманские. Стоят ни живы, ни мертвы, сами белей полотна, – как осиновый лист трясутся.

Поравнялся с ними Илья. Упали они на колени – пощады просят.

И сказал им Илья Муромец:

– Вы зачем людям черниговским обиду творите? Были бы вы постарше, снял бы я ваши буйны головы. Да больно молоды вы! Оставлю я вас в живых по счастью вашей молодости. Возвращайтесь домой да скажите своим родителям: есть еще кому постоять за землю Русскую.

Взял он с них клятву, что ни с войском, ни без войска на землю нашу не ступят, – и отпустил их. Они рады, что живы остались, вскочили на коней, и пустились во весь скок свои войска догонять!

А мужички черниговские смотрят с крепостной стены. Смотрят и видят: стал на их сторону неведомый богатырь и разогнал войска басурманские.

Открыли они ворота, подносят богатырю ключи города Чернигова на золотом блюде.

«Владей, мол, нашим городом. Что полюбится, то и бери».

А Илья Муромец и не глядит на серебро да на золото. Ничего ему не надобно.

Тогда люди черниговские стали звать Илью хоть в гости к ним заехать, пожить, погостить.

Но и тут Илья Муромец не соглашается. Жалко ему понапрасну время терять – душа у него на простор просится.

– А куда же ты поедешь теперь, удалой богатырь? – спрашивают мужички черниговские.

Отвечает Илья Муромец:

– Поеду я в стольный Киев-град, ко князю Владимиру.

А черниговские мужички говорят:

– Смотри, не езди прямоезжею дорогою.

Илья Муромец стал их спрашивать:

– Почему нельзя ездить прямоезжею дорогою?

– А потому, что засел там давно Соловей-Разбойник. И бьет он не силою-оружием, а своим молодецким посвистом. Как заревет по-звериному, как зашипит по-змеиному, так все люди наземь падают.

Простился Илья Муромец с черниговцами и поехал, слова не сказав, той дорогой прямоезжею.

Едет путем-дорогою и высматривает, где гнездовье Соловья-Разбойника?

Долго ли, коротко ли – видит: стоят двенадцать дубов. Верхушки воедино срослись. Корни толстым железом скованы.

Не доехал Илья три поприща, как вдруг среди тихого времени слышит свист соловьиный, рев звериный, шип змеиный.

И от того свиста соловьиного, рева звериного, шипа змеиного споткнулся конь у Ильи Муромца и пал на передние колена.

Говорит Илья Муромец своему коню:

– Что ты, конь мой ретивый, спотыкаешься? Или не ездил по дремучим лесам? Или не слыхал рева звериного? Не слыхал шипа змеиного, не слыхал свиста соловьиного?

Стыдно стало коню богатырскому, поднялся он на свои ноги сильные.

А Илья Муромец снимает с плеч тугой лук, накладывает на тетиву стрелу каленую и пускает в Соловья-Разбойника.

Взвилась стрела и ударила Соловья в правый глаз, да так ударила, что вылетел Соловей-Разбойник из гнезда своего и упал наземь, будто сноп овсяный.

Поднял его Илья Муромец, привязал к стремени и поехал дальше.

На пути стоят палаты Соловья-Разбойника. Окна в них растворены, и глядят в те окна дочери соловьиные со своими мужьями-разбойниками.

Старшая дочь и говорит:

– Смотрите, сестрицы, наш батюшка едет, незнамо какого богатыря у стремени везет.

Посмотрела младшая дочь и заплакала:

– То не батюшка едет, а едет незнамо какой богатырь. Нашего батюшку у стремени везет.

И закричали они мужьям своим:

– Мужья наши милые! Берите мечи тяжелые, копья острые. Отбейте нашего батюшку, не кладите наш род в таком позоре.

Собрались зятевья и пошли тестю на выручку.

Кони у них добрые, копья острые, и хотят они Илью на копья поднять.

Как только увидел Соловей-Разбойник зятьев своих, так и закричал громким голосом:

– Спасибо, зятья мои, что хотите меня выручить, а только лучше не дразните понапрасну богатыря сильномогучего. Уж коли он меня одолел, так вам с ним и подавно не управиться. Лучше зовите его в горницу, кланяйтесь с покорностью, потчуйте вином и яствами, да спросите – не возьмет ли он за меня какого ни на есть выкупа.

Стали зятья Илье кланяться, звать его в палаты свои островерхие. Уж он, было, коня поворотил, да вдруг и видит: поднимают дочки разбойничьи железную на цепях подворотню, чтобы пришибить его.

Усмехнулся он, хлестнул коня и поехал своей дорогой, не оглядываясь.

Долго ли, коротко ли – приехал Илья Муромец в Киев-град на княжецкий двор. Входит он прямо в палаты белокаменные, видит – сидит за столом Владимир-князь со своей княгиней Евпраксеюшкой, – угощают они знатных гостей, удалых богатырей.

Заметила Илью княгиня и говорит:

– Вижу я еще одного гостя.

Повернулись все к Илье Муромцу, и стал князь Владимир его спрашивать:

– Как зовут тебя, добрый молодец? Откуда едешь? Куда путь держишь?

Отвечает Илья Муромец:

– Зовут меня Илья, Иванов сын, а еду я из-под города Мурома, из села Карачарова в стольный Киев-град, ко князю Владимиру Красно Солнышко.

А Владимир-князь спрашивает:

– А долго ли ехал ты и какой дорогою?

Отвечает Муромец:

– Ехал я дорогой прямоезжею, ехал недолго, не коротко – заутреней молился в селе Карачарове, а обедню у вас стоял.

Как услыхали это богатыри, начали они говорить меж собой:

– Уж больно этот детина завирается! Разве можно ехать прямоезжею дорогою? Ведь уж тридцать лет залег там Соловей-Разбойник, не пропускает ни конного, ни пешего.

Услышал эти слова Владимир-князь и говорит Илье Муромцу:

– По той дороге ни зверь не пробегает, ни птица не пролетает. Как же мог ты проехать мимо Соловья-Разбойника? Видно, нельзя тебе верить, добрый мо́лодец.

Не стал тут Илья Муромец долго разговаривать, а только поклонился и спрашивает:

– А не хочешь ли ты сам, князь-батюшка, посмотреть на Соловья-Разбойника? Я привез его на ваш двор, и висит он сейчас привязан у моего стремени.

Тут и князь, и княгиня, и все богатыри сильномогучие подымаются с мест, и ведет их Илья на широкий белый двор.

Смотрят все – пасется по двору ретивый конь, а к стремени Соловей-Разбойник приторочен. Правый глаз у него стрелой пробит, левый глаз на свет не глядит. Удивилися богатыри, удивилися князь со княгинею, и говорит князь Владимир такие слова:

– А ну-ка, Соловей-Разбойник, вор Рахматович, засвисти по-соловьиному, потешь меня с княгинею, потешь моих богатырей могучих.

Отвечает ему Соловей-Разбойник:

– Не тебе служу, Владимир-князь, а тому богатырю, что полонил меня. Ему служу, его и слушаю.

Тогда говорит Владимир-князь Илье Муромцу:

– Ну, удалой богатырь, заставь этого разбойника засвистеть по-соловьиному, потешить меня с моей княгинюшкой и богатырями могучими.

Приказал Илья Муромец Соловью-Разбойнику свистнуть в полсвиста соловьиного, прореветь в полрева звериного и прошипеть в полшипа змеиного. А сам подхватил князя со княгинею под руки.

И тогда стал натужаться Соловей-Разбойник. И свистнул он, да не в полсвиста соловьиного, – а в целый свист.

Повисли князь со княгинюшкой на руках у Ильи Муромца, а богатыри – ни один на ногах не выстоял, так и попадали все. С белокаменных палат покатились цветные маковки, с теремов златоверхих вся позолота осыпалась.