Текст книги "Быль и небыль"

Автор книги: Тамара Габбе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Так и досталось ему счастье, что на роду ему было написано.

Середа

Было это не так чтобы давно, да и не сказать – недавно. На веках было. Баба одна молодая засиделась поздним вечером за пряжей. А случись это во вторник под середу.

В полночь эдак – уж первые петухи пропели – вздумала она ложиться спать. А хотелось ей допрясть початки.

Думает: «Ну, встану завтра пораньше, а теперь невтерпеж, спать охота».

Вот, не перекрестясь, не благословясь, положила она гребень и говорит:

– Ну, матушка Середа, помогай! Чтобы мне завтра до свету встать и початки допрясть.

Так и заснула.

Поутру, в самую рань – еще далеко до свету было – слышит она, – будто кто-то в избе есть, будто у печки возится.

Открыла глаза, видит: светло в дому, лучина в светце горит, и печка топится. И ходит по избе баба, уж не так молодая, накрывшись по кичке белым полотенцем, ходит, дрова в печку кладет, прибирает.

Потом к ней самой подошла – толкает, будит.

– Вставай, – говорит, – полно спать!

Встала баба, смотрит во все глаза, дивится.

«Кто, – думает, да кто? У нас на деревне таких и нету».

Не вытерпела да и спрашивает:

– Ты кто ж такая есть? Зачем сюды пришла?

– А я, – говорит, – самая та, кого ты давеча звала. Помогать тебе пришла.

– Да кого ж я звала? Кажись, никого.

Усмехнулась баба.

– Ну, – говорит, – и беспамятная же ты, бабочка. Забыла, что с вечера Середу кликала. Я самая и есть – Середа.

У хозяйки-то и язык к небу прилип. Молчит, только смотрит.

А та говорит:

– Вот я тебе холсты отпряла, да уж и выткала. Давай белить их, в печку становить. Печка у меня затоплена и чугуны готовы. Сходи-ка на речку, воды принеси.

Баба боится, думает, что б это было?

А Середа сердито на нее смотрит, глаза так и светятся.

– Что ж ты? – говорит. – Поторапливайся! У меня время считанное.

Взяла баба ведра, пошла за водой. Вышла за дверь и думает:

«Не было бы мне беды какой! Чем на реку идти, схожу-ка я сперва к соседям».

Пошла. Ночь темная. Спят еще на селе. Первые-то петухи спели, а до вторых будто далеко.

Подошла она к соседям под оконце и стукнула разок, другой. Не слышат. Насилу достучалась.

Отперла ей старуха.

– Что, – говорит, – дитятко? Зачем в эдакую рань поднялась? Что тебе?

– Ах, бабушка, так и так, пришла ко мне Середа и послала меня по воду – холсты белить. Что б это было?

– Нехорошо, – говорит старуха. – Ой, нехорошо! Либо она тебя на том холсте удавит, либо очи тебе кипятком сварит.

(Видно, старуха-то с ей знакома была. Старые люди – они много кой-чего знают.)

Заплакала молодка.

– Что же мне делать, бабушка? Как беду избыть?

– А ты вот что, милая. Беги-ка домой, стучи ведрами да кричи погромче перед самой перед избой: «на море серединские дети погорели!» Услышит она, да и выскочит на двор, а ты тут и смотри – норови прежде нее в избу вскочить, двери запри и закрести. Станет она тебя просить, грозить станет, а ты не слушай. Твое дело – молись да крестись, крестись да молись – и вся недолга. Вот нечистая сила и отступится.

Послушалась баба, побежала домой. Стучит ведрами, кричит под окошками:

– Ой беда! На море серединские дети погорели!

Выскочила Середа за дверь, побежала смотреть, а баба в избу! Заперла дверь и закрестила.

Только перевела дух, а уж Середа назад прибежала. Стучится, просит:

– Впусти, родимая! Я тебе холсты напряла, белить буду!

Молчит баба.

– Впусти, глупая! Ведь не управишься одна!

А баба и не отзывается.

– С вечера позвала, а утром и двери на замок! Впусти. Как сама войду – так хуже будет!

Притаилась баба и не дышит, только молится да слушает: тут ли Середа.

Тут. Стоит под дверью. В стенку стучит.

Вдруг запели на деревне петухи. Застучала она напоследок и в окошки, и в дверь, и в самую крышу – всюду разом – и пропала.

А холсты у бабы остались.

Сказка про Волокиту

Жил в деревне мужик по прозванью Семен Волокита, и пришла к нему на двор беда. А беда – дело известное: беда денег просит.

Где взять денег? Нет у мужика ни полушки. Думал он, думал и надумал к нечистому сходить – чем чёрт не шутит? – авось либо взаймы даст.

Вот, стало быть, пошел он к чёрту. А к нему ходить недалеко. Как говорится – рукой подать. Свернул не в тую сторону – и на месте.

Ну, значит, приходит он, кланяется.

– Чертушка-братушка, дай денег взаймы!

– На что тебе?

– На беду.

– А много ль?

– Тысячу.

– А когда отдашь?

– А завтра.

– Ладно, – говорит чёрт. – Уговор дороже денег. Бери да помни: нынче ты ко мне, завтра я к тебе. Готовь денежки.

– Завтра – не нынче, – мужик отвечает. – Приготовлю.

Затянул кошель и ушел домой.

На другой день, утречком, приходит чёрт к мужику.

– Ну, брат, – говорит, – вчера ты ко мне, нынче я к тебе. Отдавай долг!

А мужик удивляется:

– Полно ты! Нешто я тебе говорил нынче приходить? Я сказал – завтра.

Верно. Сказал. Почесал чёрт в затылке и пошел восвояси.

«Как же это, – думает, – просчитался я? Ладно, не беда… Завтра ужо зайду».

Только новый день на двор, он опять к мужику.

– Подавай денежки!

– Дай срок! – мужик говорит. – Сказано тебе завтра. Завтра и отдам.

Опять ушел чёрт.

На другой день снова приходит. А мужика дома нет – на базар уехал. Выглянул из окошка малец, Волокитин сынок.

– Татка велел завтра приходить.

Рассердился чёрт.

– Что я, нанятый – каждый день к вам ходить! Никуда не пойду. Вот сяду под окном и буду ждать.

– А мне что? Жди.

Так и просидел чёрт до самого солнечного заходу. Только вечером воротился мужик, да хоть и вечером, а все – «нынче», а не «завтра».

– Что ж это будет? – чёрт спрашивает. – Когда деньги отдашь? Недосуг мне цельный день под окошком у тебя сидеть…

– А мы вот что сделаем, – мужик говорит, – чем тебе понапрасну времечко терять, я лучше на воротах доску вывешу и напишу на ней, когда тебе за долгом приходить. Ладно, что ли?

– Ладно уж, вывешивай, – говорит чёрт и ушел к себе.

А мужик взял доску, уголек, да и написал огромадными буквами: «Приходи завтра», – и повесил доску на ворота.

Чёрт раз пришел и два пришел, а доска все одна и надпись одна: завтра да завтра!

Надоело это нечистому.

«Что же это, – думает. – Нешто я сорок мучеников, чтобы мне эдакое мучение принимать. Не пойду, да и всё тут. Отдыхать буду!»

Два дня отдыхал, а на третий не вытерпел – опять к мужику пошел.

Глядь, а на воротах доска-то старая, да надпись новая:

«Вчера приходи!»

Он так и стал.

– Эх, – говорит, – угораздило ж меня! Не мог вчера прийти! Табачищем дымил, чаи распивал – вот и пропустил свой срок. И пенять-то, выходит, не на кого. Видно, пропали мои денежки!

Плюнул он, да и перестал ходить к мужику.

А Волокита и посейчас живет-здравствует.

Морока

Вот люди говорят: «Солдат, солдат! Уж он и хитер, уж он и мудер! Палец в рот не клади… Глаз не своди…» А что – солдат? Сухопутный человек. Матрос ему много очков вперед даст.

Неспорно, солдата война учит. Да ведь и матрос на войне тоже – не лапти плетет. А уж в мирное время разве сравняешь? Да что говорить! Для матроса его и не бывает, мирного-то времени. У него всякая вахта – боевая. То война, то волна: дремать-то и некогда.

Зато бывают промеж матросов великого ума люди – и научат, и переучат, и проучат, коли захотят.

Вот тоже, рассказывают, был у нас на флоте матросик, с виду простачок, пара на пятачок, а поди-ка, проведи! Кого захочет, того и обморочит.

Отпросился он раз с корабля по городу походить. Надел свой парусинник и пошел в трактир.

Сел за стол, спросил вина, закусок, все как следует – ест, пьет, прохлаждается! Уж рублей на десять забрал, а все ему неймется: того, другого спрашивает, народ угощает.

Половой думает:

«Ох, не было бы нам беды!» – И на легких ногах – к нему.

– Послушай, служба, забираешь ты много, а вот чем рассчитываться станешь?

А матросик только усмехается:

– Эх ты, шестерка! Есть об чем сумневаться! Да у меня этого добра куры не клюют.

Вынул из кармана золотой, да и бросил на стол.

– На, получай!

Половой взял червонец, высчитал все порядком, что – за что, и приносит сдачу, а матрос и не поглядел.

– Какая там еще сдача, братец? Возьми на водку…

На другой день опять отпросился матрос с корабля. Зашел в тот же трактир и прогулял еще золотой. На третий день – тоже. И стал он ходить туда, почитай, каждый день и все платит золотыми, а сдачи не берет – половину на водку дарит.

Половой, ясное дело, в пояс ему кланяется, сапоги полотенцем обметает. А трактирщику – беспокойство. Стал он за матросиком примечать да примечать. И пришел он в сумнение.

«Что за притча такая? Матросишка так себе, хоть и военный, а вполне обыкновенный… А поди ты, как деньгами сорит! Полную шкатулку золота натаскал! Жалованье мне ихнее известно. Небось, не раскутишься. Стало быть, ясно-понятно, не на свои пьет. Обыграл кого, али обобрал кого, али – того верней – к сундуку казенному дорожку нашел. Надо начальству донести. Не ровен час – в такую беду попадешь, что после и не разделаешься».

И доложил трактирщик квартальному, квартальный – приставу, пристав – городничему, а уж городничий – самому губернатору. Призывает губернатор матроса:

– Говори, брат, по совести, откуда золото брал.

– Да что, ваше превосходительство, этого золота во всякой помойной яме много!

– Что ты врешь?

– Никак нет, ваше превосходительство. Разрази меня бог, не я вру, а трактирщик. Пусть-ка покажет он тое золото, что от меня получил.

Губернатор пальцем кивнул.

Сейчас принесли шкатулку.

Открыли, поглядели.

Ах, будь ты неладна! Полна шкатулка, да не золотом, а вот, что ребята на деревне в ко́зны играют, так этими самыми масталыжками. Вот те и золото!

Позвал губернатор трактирщика.

– Ты, – говорит, – с матроса червонцами получал?

– Так точно, ваше превосходительство, червонцами.

– Ладно, ступай. А ты, – говорит матросу, – костяшки трактирщику давал?

– Так точно, костяшки.

– Ну так вот, братец, – мое слово твердо. Ни я с места не сойду, ни ты с места не сойдешь, покуда ты мне эту штуку не объяснишь. Говори, как ты это сделал, что платил золотом, а очутились костяшки.

– Да ведь, кто как видит, ваше превосходительство, – одному – золото, а другому – самая дрянь!

– Нет, голубчик, нет, ты мне зубы-то не заговаривай. Показывай, что за игрушки.

– Есть показать, ваше превосходительство. А только не до игрушек нам сейчас. Того и жди – потонем.

– Как это – потонем? Где потонем?

– А где тонут, ваше превосходительство. В воде.

Поглядел кругом губернатор. Батюшки-светы! Наводнение! Вышло море из берегов, улицы залило, под двери течет, под окошки подступает…

Раз – и перелилось в комнату.

Столы, стулья поплыли, бумаги смокли, печать губернаторская ко дну пошла.

Оробел губернатор.

– Что делать? Ведь пропадем! – говорит.

А матроса водой не испугаешь.

– Вы, – говорит, – ваше превосходительство, коли не хотите тонуть, словно заяц в половодье, так полезайте за мной в трубу. Живы будем.

Губернатор и рад. Не то, что в трубу, в бутылку полез бы.

Матрос – в печь, и губернатор – за ним. Лезут, лезут… Замарались, оборвались – вылезли на крышу.

А уж вода и до крыши поднялась. Цельный город затопило. По низким местам домов и вовсе не видать, а где повыше, – трубы еще виднеются.

– Ну, братец, – говорит губернатор, – смерть наша приходит.

– Не знаю, ваше превосходительство, что будет, то и будет.

Вдруг откуда ни взялся – плывет мимо ящик, зацепился за крышу и стал… Стоит – дрожит, дальше плыть хочет. Вот-вот оторвет его волной и понесет, невесть куда…

– Ваше превосходительство, – говорит матрос, – садитесь скорей да держитесь покрепче, авось и уцелеем. А там и вода сбудет.

Сели губернатор с матросом в ящик, и понесло их ветром по воде. День плывут, и другой плывут, а на третий стала вода сбывать, – и так скоро: куды только делась? Было глубоко, что в море, стало мелко, что в луже. А потом и вовсе сухо сделалось. Стоит ящик середь поля, а кругом, как есть суша, – ни речки, ни прудочка, ни болотинки…

Вышли они на землю. Смотрят – места вовсе незнакомые, и народ чужой, незнаемый. Словом сказать – занесло их за тридевять земель, в тридесятое царство.

Как тут быть? Как в свою землю попадать? Денег при себе ни гроша, подняться не на что.

Матрос говорит:

– Надо нам в работники наняться да деньжонок зашибить. Без того и думать нечего – домой не воротишься.

– Хорошо тебе, братец! Ты к работе привычный. А мне каково? Какую я работу делать умел? Ведь я губернатор.

– Ничего, я такую работенку найду, что и уменья не надобно. Управитесь, ваше превосходительство, в лучшем виде.

Повел он губернатора на деревню и стал в пастухи набиваться. Общество согласилось, да и порядило их на цельное лето. Матрос за старшего пастуха пошел, а уж губернатор – за подпаска.

Так-таки до самой осени пасли они деревенскую скотину. А как вышел им срок, собрали они с мужиков деньги и стали делиться.

Разделил матрос деньги поровну – на две кучки – и говорит губернатору:

– Ну, ваше превосходительство, какая кучка вам больше приглянется – левая али правая. Выбирайте.

А губернатору это обидно.

– Ты что, – говорит, – меня с собой равняешь, али себя со мной? Я тебе не ровня. Я губернатор, а ты простой матрос. Мне денег надо поболе, а тебе помене. Забываешься!

А матрос не согласен.

– Как бы не так! – говорит. – Это мне бы надо деньги натрое разделить, да себе две трети и взять. А вам и одной довольно. Как ни суди, я-то пастухом был, а вы – подпаском.

И стали они ссориться. Губернатор свое твердит, а матрос – свое. Под конец рассердился матрос, да и говорит:

– Ладно уж! Не надо мне ваших денег. Берите себе хоть все, да и оставайтесь тут. А я и без денег домой уйду.

Испугался губернатор:

– Ой, что ты, братец, не бросай меня! Я без тебя пропаду. Давай уж, давай делиться поровну.

– Ну, то-то же! Идемте, ваше превосходительство.

– А далеко ли нам идти-то, голубчик? Ты как думаешь?

– Кому далеко, а кому и близко. Закройте-ка глаза да держитесь за мою руку покрепче. Живо дома будете.

Губернатор закрыл глаза, ухватил матроса за руку, дышать боится.

А матрос как крикнет:

– А ну, проснись, ваше превосходительство!

Тот ажно подскочил на месте, да и распахнул глаза.

Смотрит – сидит он на своем стуле, в губернаторском доме. Все кругом сухо, бумаги лежат, как лежали, печать цела. И стоит перед ним матросик, ухмыляется.

Призадумался губернатор.

– А что, – говорит, – братец, скажи-ка ты мне по правде, что тут было, а чего не было.

– Да ведь как сказать, ваше превосходительство? Что было, того не было, а чего не было, то было…

Махнул рукой губернатор и говорит:

– Ступай-ка ты, братец, на свой корабль! Нам, сухопутным, с вами, морскими, не разобраться – одна морока. Сам боле не свяжусь и внукам закажу.

Так-то вот!

Бочка с золотом

Недаром люди говорят: в деньгах сытости нет. Сколько жадному ни дай, все ему мало. Вот и выходит, что жадный-то бедней бедного. Бедный недоспит, потому что работы много, а жадный – потому, что заботы много. У бедного все хозяева – и писарь, и староста, и поп. А у жадного один хозяин – чёрт, попросту сказать, жадность евонная.

В наших краях, рассказывают, будто жил на селе мужик один, такой до монеты любитель, что и сказать нельзя. Он деньги своим людям в рост давал и очень от того богател.

Под старость скопилась у него цельная бочка золота.

Вот раз осенью, ночью, в самую глухую пору, постучались у него под окном.

Проснулся он, подходит к оконцу.

– Кто там? – спрашивает.

Никто не отзывается.

Он думает: помстилось, должно. И опять лег.

Только задремал, как застучат в ставень! Да так грозно – ажно все окно задрожало.

Испугался мужик. Приподнялся, думает: «Дело неладно! Уж это не ограбить ли меня хотят?»

Снял со стены ружье, зарядил пулей. А сам под стенкой стал.

«Чуть что – выстрелю!»

Стоит мужик, ждет. Тихо кругом, ничего не слыхать, окромя ветру. А ветер в трубе воёт-воёт, осенняя пора, непогодь!

Вдруг опять стукнуло в окно, будто кулаком ударили.

Он сейчас окно настежь, да и выпалил, куда попало, в темную ночь.

«Промахнулся ай нет?»

А под окном как захохочет…

Обмер мужик со страху, и скорей окно запирать. Да не тут-то было!

С той стороны держит ставень рука и не пускает закрыть. Мохнатая, вся в шерсти, а пальцы толстые, крепкие… Ох, не попасть бы в такие руки!

Мужик со страху храбрый стал. Схватился за нож – руку резать, да и увидел под окном рожу.

И как увидел? – сам не поймет. Темно вокруг, что в мешке, а ее все равно видать, словно своим светом светится. Волосья рыжие, как огонь (от них, должно, и свет), а глаза оловянные, а сама черная, корявая, будто воспой изрытая.

И спрашивать не надо, кто такой есть. Сразу видать – чёрт!

Стоит мужик, будто к полу прилип, а чёрт пальцем его поманил и говорит:

– Пойдем, брат, пойдем.

Тот и не хочет, а идет. Вышел на крыльцо. Взял его чёрт за левую руку и повёл.

Приходят к реке. Чёрт говорит:

– Ну, вот что. Ты, слыхать, бочку золота накопил. Дело хорошее! Отдай-ка ее, братец, мне! Я ведь наживать-то помогал – никто другой. А не отдашь, в воду столкну! Выбирай! Я тебя не неволю.

Мужик туда-сюда, не отговориться ему.

– Ладно. Отдам. Завтра приходи…

Усмехнулся чёрт.

– Уж приду – не сомневайся! – и нырнул в воду. А мужик домой побрел.

На другую ночь и не ложится бедняга. Страшно ему, а пуще страху – денег жалко. Кажись бы, кровушку всю капля по капле легче отдал, чем золото свое разлюбезное. Да делать нечего – сидит, ждет. И дождался. Как стало вовсе темно, так и застучало у него под окном.

Плачет мужик, а выносит на крыльцо бочку заветную.

Чёрт ее сразу на плечо. Взвалил и понес. А мужик сзади плетется, будто его к той бочке веревкой привязали.

Принесли на берег. Чёрт нырнул в самую глубину и вытащил оттуда железную цепь. Обмотал бочку и спустил в воду.

Ушла бочка на дно. Стоит мужик на берегу, смотрит на тое место, где богатство его скрылось, и с места ему не сдвинуться.

Поглядел на него чёрт, усмехнулся.

– Крепко же тебя, – говорит, – к этой бочке прикрутило. Ну, ладно, бери! – и подает ему горсть золота. – Это тебе за верность. Только смотри – держи язык за зубами. Не то пожалеешь.

И потонул в реке.

А мужик пришел домой и запил с горя.

День пьет – молчит. Другой день пьет – молчит. А на третий день одолело его вино.

Он возьми да и проболтайся по пьяному делу одному приятелю-куманьку. Этот – пьяненький – жалобится, а тот – пьяненький – жалеет. Сидят, вино льют, слезы проливают, чёрта нелегким словом поминают.

Ну, оно будто и полегче мужику стало. Отвел душеньку, да и собрался домой. И кум с ним. Вдвоем из кабака пошли.

Только завернули за угол, а навстречу им человек – будто знакомый, и зовет в гости.

– Выпили, – говорит, – без меня, опохмеляться ко мне пойдем. Мое вино крепче здешнего. Ужо попробуете.

Они и пошли. Идут, идут… Все никак до места не дойдут… Устал этот приятель-куманек, еле ноги волочит. Раззевался он… – Ох-ох-о! – и перекрестил рот.

Только опустил руку, смотрит: батюшки-светы! Да что ж это? Бредет он с берега в реку, уж по колена в воде, а сосед его – вот что бочкой-то прежде владал – и того глубже.

Он его звать, окликать:

– Стой, брат! Стой!

Да какой там! Тот и не слышит. Идет, идет, будто его на цепи тянут. Так и ушел под воду.

На другой день нашли его на берегу. Лежит мертвый, весь цепями железными обмотан, и к шее пустая бочка прикручена.

Взяли его да тут же на берегу и схоронили.

Рассказывают люди – кто в полночь мимо того места шел, слыхал – спорят на могиле двое.

Мужик говорит:

– Что ж ты, окаянная твоя душа, – опять обманул? Угостил, да и отпустил ни с чем? А золото мое где? Бочка-то ведь пустая!

А чёрт отвечает:

– Что тебе полагалось, то сполна получил, да еще и с прибавкой. Квит!

Были, которые пробовали бочку эту самую со дна достать. Ну, это дело немыслимое! Один рыбак уж совсем было вытащил ее, проклятую, – в лодке была, – так чёрт его вместе с лодкой под воду утащил. Пропал парень! И на дне не нашли.

А чёрта на том месте часто видают – сидит на камне и бороду медным гребнем расчесывает. А гребень, говорят, в добрую сажень, никак не мене.

Про мельника

В селе Новиковке мельник жил, Петром Васильичем звали. Такой он дока был – страсть! Смолоду отдали его господа в ученье к одному барину, а барин этот в Жегулевских горах жил, на Волге. Не русские у него были там мастера – иноземный народ, – у них-то Петр Васильич всю науку и перенял.

После, как пять лет проучился, стал он у своего барина дела делать: четыре водяные мельницы держал, молол на них подрядную рожь. Когда подряда нет, – мирщину молол.

Барин этого мельника любил, напрасно не обижал и не менял на приказчиков-идолов.

А уж как Петр Васильич их не жаловал, приказчиков этих! Бывало, если он не в духе, так приказчик к нему на мельницу и не ходи! Сунулся один не вовремя, он его железным ломом чуть не убил. И убил бы, – да тот увернулся и давай бог ноги.

Лет с десяток Петр Васильич мельницами заведывал, потом и помер. Хороший был мастер – мало таких на свете. Лучше его муки во всей округе не было. Да что – в округе! От Твери до Астрахани ищи – не найдешь.

А почему так? А потому, что были у него четыре моргулютки, да в Жегулях спрыг-траву достал. Другие говорят: грех это с моргулютками-то водиться, а посудить да подумать, так ведь что и поделаешь? Без них тоже – ни одну мельницу не удержать. Да и времена были барские, страшные, а мельниц-то четыре.

Было раз – приказчик один взял да и пожаловался барину, что мельник-де мошенничает, муку на сторону продает. А барин-то сам приехать не мог. Вот он и приказал приказчику распорядиться насчет мельника.

Приказчик, плутский сын, приехал в село, кликнул дворовых, вошел к Петру Васильичу в дом и заковал его в железы.

– Это еще за что? – спрашивает мельник. – Разве я душегуб какой?

– Барин приказал в солдаты тебя везти, – приказчик говорит. – А железы для того, чтобы ты не убежал.

– Так нешто ты думаешь – они меня удержат, коли я не захочу? – говорит Петр Васильич. – Они, брат, у тебя пересохли.

Как махнет руками, как топнет ногами, – они и улетели вверх.

– Вот тебе, – говорит, – и железы! Для тебя они железы, а для меня тлен. А хочешь ежели по-хорошему, так не куй меня и вези без опаски. Так, некованого, и вези. Я не сбегу. А то ты меня и не увидишь, коли закуешь!

Приказчик-то и смяк. А мужики услыхали, что увозят от них Петра Васильича, и пришли с ним прощаться.

Смотрят – сидит Петруха веселый.

– Слышали мы, – говорят мужички, – про твое несчастье.

– Что вы, – говорит, – братцы! Нет у меня несчастья.

– Да ведь в город, слышно, тебя везут, в солдаты?

– Нет, – говорит, – не в солдаты, а городского калача поесть да водки городской попить. А потом я опять здесь буду – у барина мельницы делать – и вам работешки дам.

Мужики молчат да на него глядят. Полна изба народу.

– Эх, – говорит Петр Васильич, – есть еще у меня дело тут. Да идол-то вот не велел меня из избы выпущать: боится, что сбегу. Видно, придется меньших братьев посылать. Эй вы! Ступайте-ка! Столкните лежень со свай! А то не сладят там: очень уж он у меня крепко на шипы положон…

Мужики смотрят и только диву даются – с кем это он?

А Петруха опять:

– Идите, идите, ребята! Пособите спустить нижние мельницы. Верхние-то уж перекувыркнуло, да как ловко! Ладно, ладно, я и сам знаю: трудненько вам было, земля-то уж больно мерзлая. Да это не беда: дело мастера боится. Другую завтра спустите, третью – когда я на половине дороги буду, а четвертую – как в город приеду!

Постояли мужики, постояли, послушали, потом попрощались с Петром Васильичем и пошли по домам.

– Не прощайтесь! Свидимся скоро, – говорит.

Вот идут они. А приказчик навстречу верхом едет.

– Братцы! – кричит. – Помогите! У меня верхнюю мельницу прорвало… Опустим вершники-то у низовых. Поскорей!

Подошли к мельнице, а ее уж совсем переворотило. Не поправишь.

На заре, как мельника увезли, другую прорвало, к обеду – третью, а на третий день – четвертую.

Приказчик хлеба лишился. «Погиб!» – говорит.

Как две-то мельницы у него сломало, он испугался, к барину послал.

Барин приехал, спрашивает: что случилось? А то и случилось, что ни одной мельницы уж нет.

Барин горячий был.

– Где Петряй?

Ему докладывают: так и так, в солдаты увезли.

Он как ногами затопает.

– Кто распорядился?

Да на приказчика с кулаками. Замахнуться-то замахнулся, а не ударил, потому, тот был тоже не простой, из благородных. Так он, – барин то есть, – все кулаки об стол оббил.

– Живо тройку! – И поехал в город за Петром Васильичем.

Разыскал его.

– Что ж ты, Петряй? Покинуть меня хочешь?

– Нет, барин, это вы, стало быть, хотите, а я-то нет… Да уж, видно, судьба моя такая. Уж, видно, царю теперь послужить надо, – вам довольно послужил.

– Брось, Петряй, поедем домой!

– Нет, барин, я уж теперь здесь останусь. Трудно в лодчонке от берега отчаливать – страшна середина. А как переедешь середину-то, все равно станет: земля – что там, что здесь, и трава такая же растет.

– Будет ломаться, Петряй, поедем!

– Нет, барин, оттолкнулся в лодке, без весел – так водой унесет, не догонишь. Иду охотой служить. Прощайте!

Барин и так и сяк. Не едет.

На хитрости барин пустился. Подговорил молодцов с Петром Васильичем гулять, денег на это дал.

Покуда приемка шла, они его все поили да опохмеляли, а барин свое дело делал – этому подложил да тому подсунул. Глядь – и забраковали Петра Васильича. Вот и кончилось присутствие.

Барин говорит:

– Ну, будет. Попил городского-то вина. Поедем работать.

– Как так, барин? Я ведь в солдаты иду.

– Кто идет – ушел. А ты мне остался. Хватит гордыбачить-то… Поехали.

Так и вернулся Петр Васильич домой и опять за свое дело взялся. Три мельницы за один месяц справил. Только одна до весны осталась. Спрыг-трава да моргулютки ему помогали.

Достал он спрыг-траву в Жегулевских горах, на самой вершинке. Там озера есть, и в озерах этих – ни бодяги, ни коряги, ни одного паучка, ни одного червячка… И от ветра озера никогда не колышутся. Вода в них словно стекло, а сквозь нее все видно, что там на дне есть.

Только такое озеро не скоро найдешь. Иные по целому месяцу ищут, да и то не находят.

Там-то вот и растет спрыг-трава. Цветет она на Ивана-Купала, в полночь.

В эту ночь все дно озера видно. Жемчуг словно жар переливается – инда в небе от него зарево стоит. Серебро, золото, кораллы так и просвечивают. Кораллы то и черные, и красные, и все будто узором выложены – хоть сейчас на шею надевай.

Идти за спрыг-травой – надо молитву особую знать, а то в клочки разорвут.

А назад пойдешь – нельзя оглядываться. Оглянешься – и не воротишься домой: от «черных» несдобровать.

Да и доставать спрыг-траву больно мудрено. Страх при этом большой.

Рассказывал Петр Васильич про себя, как он доставал.

– Накануне Купалина дня, – говорит, – вымылся я в бане как можно чище, надел чистую рубаху и штаны и ничего не ел, а молился богу. Вот заснули все в деревне, я и пошел к тому месту, где озеро. Пришел туда раньше полуночи, встал и стою – ожидаюсь, слушаю, что будет. Сперва тихо-тихо было, а потом – слышу, зашумело в лесу, будто звери какие дерутся. В другом месте – стук! – чего-то делают. Потом словно земля вся начинает качаться. Стою я – дрожкой дрожу, волосы у меня дыбом, сам ни жив ни мертв.

Вдруг затрещало вокруг, загремело – будто гром грянул. Вихорь набежал, и все осветилось.

Это – значит, полночь пришла. Папоротник расцвел.

Я схватил несколько цветков с правой стороны, завернул их в беленький платочек, повернулся на правую сторону и пошел.

Откуда ни возьмись, начальство! Два жандарма. Саблями на меня так и машут.

– Брось! – кричат. – А то голову долой!

И за руки хотят схватить, а не хватают. Ну, я траву-то завернул да под правую мышку. Так и держу. Долго они меня стращали, все бросить приказывали. А потом и пропали совсем. Я скорей дальше. Как могу, тороплюсь.

Вдруг вижу: война около меня началась! Такая пошла, что резня – беда! Из ружей бьют, из пушек палят. Раненые валяются, и все кричат мне:

– Из-за тебя кровь проливаем! Брось!

Потом и это пропало.

Вижу – зажгли нашу деревню. Горит она передо мной, и мой дом горит, и родня моя вся там, а черные кричат:

– Не пускай! Не пускай евонную-то родню! Пущай сгорят там! Он не бросает!

И вот запылала передо мной вся деревня костром.

Ветер так и воёт, бревна кверху подкидывает и уносит далеко, а я иду среди самого пожара.

Все мне кричат, все меня просят:

– Брось ты скорей эту траву проклятую. Мы через нее погибаем.

А я глаза закрыл, держу свой платочек.

Вдруг провалилась около меня земля. Остался я на одной кочке, а вокруг все водой заливает. Как шагнешь, так и в воде, а остановиться нельзя, не то как раз разорвут. Буря на воде страшная: волны эти так и хлещут, выше избы, а потом снег пошел с градом. Качается моя кочка, вот-вот повалюсь…

Вдруг опять пропало все. И появилась высокая каменная стена, и в ней копья воткнуты, прямо перед глазами – того гляди выколют.

Потом и это пропало. Показалось мне, будто солнце на землю падает и вся земля горит страшным пламенем.

Народ тоже горит. И кричат все, и стонут, и просят меня… И детки-то и старики старые:

– Брось спрыг-траву!

– Измаялись наши душеньки!

А я молчу да платочек покрепче держу!

Потом сгорело все, ничего не видать стало, только одно пламя, да я на кочке стою и все жду.

Огонь этот всего дольше полыхал. Потом угас, и явились передо мной монахи – цельной толпой. Встали поперек пути, кланяются и просят кинуть бесовский цветок. Так вот и увещевают не губить душу в эдаком грехе. А и слышу, да не слушаю. Иду себе. А ка́к иду – и самому не понять.

Как только дошел я до своих ворот и взялся за скобу, провалились монахи, а ступил на двор да поглядел по сторонам – опять они тут.

– Не отстанем, – говорят, – ежели не бросишь!

Показывают мне ад, где грешники мучаются, и то место, что я себе приготовил. Ужас, как там люди маются. А мне всех хуже…

Они и говорят:

– Если бросишь, то вот тебе иное место – в раю, и такая хорошая жизнь, что и сказать нельзя.

Смотрю я – лес зеленый, пташки на разные голоса щебечут – заслушаешься. Прохлада, тишь, покой… И так мне туда захотелось, что взял я свой платочек, да и думаю:

«Брошу – и все тут!» – И бросил бы, да как раз петухи спели. Они и провалились – монахи эти…

Очутился я в избе весь мокрый – от макушки до пят: роса в ту ночь была сильная, а я за кусты задевал, шел.

Так и добыл себе Петр Васильич траву эту самую.

Тоже сказать – не всякий может… А силу она дает большую: в ночь и полночь ничего не случится, везде ходи.

Соберется, бывало, Петр Васильич на мельницу, а ключи у приказчика. Он подойдет со своей травой, и замок сам отпирается. Вот те и ключи!

И от хвори всякой, особо от черной немочи, шибко спрыг-трава помогает. Недаром Петр Васильич по всей округе лекарем слыл. Верст за триста народ к нему привозили. Сколько он этих бесов выгонял – и не сочтешь! А брал за это мало, по совести.