Текст книги "Быль и небыль"

Автор книги: Тамара Габбе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Служба солдатская

Стоял солдат на часах.

Стоял-стоял, скучал-скучал, и захотелось ему на родине побывать.

– Хоть бы, – говорит, – черт меня туды снес.

А он и тут как тут.

– Ты, – говорит, – меня звал?

– Звал.

– А на что?

– Да вот нельзя ли мне у своих побывать, на деревне?

– Отчего нельзя? Можно. Давай душу в обмен.

– Э, нет, – говорит солдат. – Кто же раньше сроку платит? Сначала на побывке побываю, а потом и душу вон.

– Ладно. Ступай себе.

– Да как же я службу брошу? Как с часов сойду?

– А я за тебя постою.

Так и уговорились: солдат год на деревне поживет, а черт за него службу отслужит.

– Ну, скидывай! – говорит черт.

Солдат все казенное с себя скинул – и сейчас дома! Оглянуться не успел.

А черт на часах стоит. Хорошо стоит, браво – эдаким чертом. Ну, прямо не солдат, а ефрейтор!

Подходит генерал – любуется.

– Молодец! Орел!

Да вдруг и осекся.

– Это что такое? Что случилось?

А то и случилось, что все на парне по форме, а ремни – нет. Ремни как полагается носить? Крест-накрест. А они у него все на одном плече.

Черт и так и сяк – не может по-правильному надеть. Не выносит он креста на груди.

Генерал его в зубы, а после – порку. И пороли черта кажный день. Так – всем бы хорош солдат, а ремни все на одном плече.

Начальство говорит:

– Что с этим солдатом подеялось? Никуда не годится. Надо его опять в исправность привесть.

Надо, так надо! Весь год приводили черта в исправность – пороли, как сидорову козу.

Он уж насилу-насилу солдатика своего дождался.

Только завидел его – очумел от радости.

– Ну вас, – говорит, – со службой вашей солдатской! И как это вы терпите!

Скинул с себя все долой – и бежать.

И про душеньку-то купленную вовсе забыл – так она, грешная, и осталась под казенной шинелькой, под солдатскими ремнями.

Копченое яйцо

Жил на свете один молодой офицер. И пришлось ему со своей ротой стоять в глухих лесных местах. Живут, службу служат – ничего.

И вот перевелся у них русский табак – махорка, значит.

Что тут делать? Собрал он свою команду – пять молодых солдат – и говорит:

– Ну, братцы, как мы теперича без русского табаку жить будем? Надо нам как-нибудь наживать. А коли нельзя – так напишем приговор, подпишем и уйдем.

Они так и сделали. Написали приговор и все пятеро подписались.

Офицер и говорит:

– Ну, братцы, этой ночью, как можно, не спите. Соберите одежу свою и отправимся.

Вот они стали собираться, а другие солдаты спрашивают:

– Это вы на что платье свое сбираете?

– Так что надо нам это все завтра утречком к прачке снесть.

Ну к прачке, так к прачке. Их больше и не спрашивают.

И вот пробило двенадцать часов. Караульный задремал. Они вышли за ворота, поклонились на все четыре стороны и пошли себе.

Офицер этот и говорит:

– Ну, братцы, куда же мы пойдем?

Солдаты отвечают:

– Пойдемте в лес, чтобы нас никто не видал, а не то увидят, дак поймают.

Пошли лесом – сначала по тропочке, а потом и тропинка потерялась. Без дороги идут.

Шли, шли. Видят – в самой чащобе стан стоит. И стан этот весь землей оброс.

– Зайдемте, – говорят, – братцы! Отдохнем малость – поутомилися.

Зашли в стан. Разложили огонек, наварили кой-какой пищи в котелках своих и пообедали. Все бы хорошо, одно плохо: после обеда еще пуще курить охота. Снарядились они поскорей и дальше пошли.

Лес кругом густой стоит, а меж дерев – глядят – дорожка вьется.

Офицер и говорит:

– Пойдемте, братцы, по этой дорожке, посмотрим, куда она ведет.

Пошли. Идут-идут, конца-краю ей нет, дорожке этой самой.

Наконец, выходят на поляну, а поляна вся, как есть, дровами заложена – земли не видать. Ну, словно биржа какая! Стенка за стенкой.

Вот они пробираются меж поленницами и видят: в этих дровах, в самой середине, сложена печка. И пламя из этой печки так и чешет, так и бьет, а никого около нету. Прямо – диво!

Офицер глядел-глядел и говорит:

– Ну, братцы, вы как желаете, а я тут и остался. Хочу я узнать, что это за печка такая. Кто со мной?

Никого нет. Не хотят солдаты в лесу оставаться.

– Пошли, – говорят, – за табаком, дак надо идти.

Офицер не спорит.

– Ладно, – говорит,– ступайте, куда собралися.

Дал он им хлебца, деньги дал, сколько было захвачено, и отпустил их.

Они все пятеро и пошли. А он остался.

Ходит меж дров – похаживает, – никого не видать.

А время к вечеру двигается. Уж и ночь близко. Туман поднялся – похолодало.

Офицер думает:

«Дай-ка я дров подкину да в печи помешаю».

Выбрал он поленце посуше, другое, третье, заслонку открыл – и давай подбрасывать.

Пламя в печи так и заревело.

И тут, – глядь, – появляется из-за печки мужик. Появляется и спрашивает:

– Чего тебе надо, человек?

Ну, офицер сразу и говорит:

– Как это «чего надо»? Пить и есть хочу.

Мужик повернулся и сейчас приносит узел. Большой узел – завязан в скатерке.

Развязал около печки, на дровах скатерку разостлал.

– Ну, – говорит, – садись, офицер! Ужинай!

Тот сел и давай за обе щеки закладывать. После ужина губы утер и спрашивает:

– А что, дяденька, нет ли у тебя табаку русского?

Мужик головой покачал и говорит:

– В здешнем месте табаку нажить трудно.

Офицер этот и говорит:

– Что ж так? Отчего?

– Да оттого, что больно уж далеко отсюда до жилья человечьего. Я-то ведь не такой человек, как ты. Я – полуверующий.

Испугался офицер, а тот говорит:

– Не бойся, добрый человек! Я тебе ничего не сделаю. А вот останься-ка ты здесь да протопи мне эту печку год. Я тебе четверку табаку предоставлю. И спичек цельный коробок. И бумаги – на копейку.

Подумал офицер и взялся шуровать эту печку за четверку табаку да за коробок спичек.

А полуверующий ему говорит:

– Смотри, брат, чтобы печка у тебя хорошо топилася. Там, в трубе, яичко подвешено. Надо его дочерна прокоптить. Твое дело простое – поддавай жару да шуруй, поддавай да шуруй. А в трубу не заглядывай.

Ладно. Уговорились. Остался офицер в лесу и целый год безотлучно жил меж поленниц – спал на дровах, ел на дровах. Два дела делал – дрова в топку метал да золу выгребал. Тут и вся забота, тут и вся радость.

Вот один только день остался ему до конца службы. Он и раздумался.

– Дай-ка посмотрю, прокоптилось это самое яичко или нет.

Только заглянул в трубу – опять появляется из-за печки тот мужик-полуверец – и спрашивает:

– Ты что – смотрел в трубу?

– Нет, – говорит, – не смотрел.

– Нет, смотрел!

– А ты почем знаешь, что я смотрел?

– А потому и знаю, что яичко уже черное было, а теперь опять белое стало. Еще, братец, шуруй год! Если этот год прошуруешь, я тебе две четверки табаку принесу и бумаги на две копейки и спичек два коробка.

Офицер подумал и остался в лесу еще на год.

Вот и второй год к концу подходит.

Еще день – и службе конец.

Подложил офицер дровец напоследок и думает:

«Дай-ка я хоть в трубу загляну, погляжу – готова ли моя работа».

Только заглянул – яичко опять белое стало. Хоть сначала начинай.

Рассердился офицер, протянул руку и хотел это яичко сорвать. И вдруг слышит, – будто кто на ухо ему сказал:

– Не тобой повешено, не тобой и сорвется.

Он туда-сюда глядит, – кто сказал? Никого не видать. А тут опять появляется этот его хозяин, мужик-полуверец.

– Не вытерпел? – спрашивает. – Поглядел в трубу?

– Так точно, – говорит офицер. – Не вытерпел. Поглядел.

– Ну, ладно уж. Вот тебе табак, спички и бумага. Не за труды, не за грехи, а за то, что сам сознался. Придется тебе, видно, еще год у меня пожить, яичко докоптить. Останешься, что ли?

– Что ж, можно, – говорит офицер.

– А сколько ты за этот год возьмешь?

– А вот яичко докопчу, тогда и скажу.

– Ладно, копти.

Мужик опять за печкой пропал, а офицер сел на чурбачок и давай свое дело делать – поленья в огонь метать да в печи шуровать.

День за днем идет. Сжег офицер за три года шесть тысяч кубов. Осталось ему один день прослужить.

Вот он сидит перед печкой и думает:

«Что же мне за службу мою спросить?»

День думал, ночь думал, ничего не придумал. А утром является к нему полуверец и спрашивает:

– Ну, говори, чего тебе надо за твою службу?

Поглядел на него офицер и отвечает:

– Дай мне то яичко, что я коптил.

– Нет, – говорит хозяин. – Этого лучше и не проси. А вот – хочешь – я тебе мешок золота да мешок серебра дам?

– Нет, – отвечает офицер, – мне денег не надо.

– А хочешь три четверки табаку, три коробка спичек да бумаги на три копейки?

– Как не хотеть! – говорит офицер. – А только не возьму я ни табаку, ни бумаги, ни спичек. Дай мне то яичко, что я коптил.

– Нет, голубчик, не дам я тебе этого яичка, – говорит полуверец.

– Ну, коли не дашь, так мне ничего не надо.

Поклонился и пошел себе.

Только отошел немного, окликает его полуверец.

– Эй, человек, вернись!

Он вернулся.

– Ну, скажи ты мне все-таки, сколько тебе нужно за твою службу?

– Дай мне то яичко, что я коптил, и ничего я с тебя боле не спрошу.

– Да на что оно тебе так понадобилось?

– Нужно, – говорит офицер. – Посмотрю я на него и буду знать, за что я три года в лесу прожил, на дровах ел, на дровах спал, шесть тысяч кубов на угольки пережег.

Ну, тот руку в трубу запустил, сорвал яичко и подает ему.

– Жалко, – говорит, – а, видно, придется отдать. Уж больно ты хорошо в печи шуровал. Так и быть – бери копченое яичко и ступай себе. А коли дорогой будет у тебя какая неустойка, вспомни про меня. Я тебе помогу.

Взял офицер яичко, положил в карман и пошел. Три дня голодом шел. На четвертый уж и ноги не несут. Стал он по карманам шарить, не завалялась ли где корочка какая.

Шарил-шарил, ничего в карманах нет. Только яичко.

«Дай, – думает, – хоть не съем, так посмотрю».

Вытащил яичко из кармана, смотрит, а это не яичко вовсе, а так – уголек.

Ну, он рассердился – ажно до слез.

– Обманул меня, что ли, полуверец проклятый? Разве это яйцо? Это – уголь!

Размахнулся и хлопнул его об землю. Глядит, – что за чудо? Только уголек в землю, явилась перед ним барышня, да такая, что лучше и на свете не бывает.

– Ну, – говорит, – спасибо тебе, офицер, что избавил ты меня от долгой муки. Кабы не ты, мне бы век целый в трубе висеть да черным дымом дышать.

Он обрадовался. Не зря, выходит, три года перед печкой сидел да угли мешал.

А она спрашивает:

– Скажи мне, добрый человек, кто ты есть и как сюда попал?

Он рассказывает:

– Так и так. Офицером был, служил в этих местах. Да вот не стало у нас в роте табаку. Мы собрались вшестером и пошли табаку искать.

– А где же те пятеро?

– Да за табаком пошли. Я один остался. Уж больно мне узнать захотелося, что это за печка такая.

– Ну, счастье твое, что остался, – барышня говорит. – Я тебе за все отплачу – доволен будешь. Поедем скорей к моему отцу.

Он говорит:

– Поедем.

А сам думает: «Легко сказать, „поедем“, да вот ехать-то на чем? Кругом лес густой, до жилья далеко, и в какой оно стороне – вовсе неведомо».

Пригорюнился офицер.

– Эх, – говорит, – коли бы не ушел от печки на три дня ходу, вернулся бы да спросил у старика того, полуверующего, чем тут делу пособить. Как ни говори, а он тут здешний…

И только он это подумал, появился перед ним на поляне серый конь, будто из земли вырос.

Смотрит, только не говорит: садитесь – свезу!

Погладил его офицер и думает:

«Мне-то хорошо, а барышне неловко будет. Вот не догадался старик тарантас подать».

Глядь – откуда ни возьмись – тарантас является. Колеса красные, гвоздики медные, – смотреть весело.

Ну, запрег коня, усадил барышню в тарантас.

– Куда, – говорит, – ехать?

А она отвечает:

– Этот конь лучше нас дорогу знает. Пусти его по вольной воле. Привезет, куда надобно.

Он так и сделал.

Бросил вожжи, а серый конь как с места взял, так и покатил. Где бы месяц идти, он, может, в час один домчал.

Вот уж и город видать. А Серый так и летит, так и летит – нигде не приворачивает.

Катит серединой города, по главной улице, и останавливается перед одним домом. А дом этот самый хороший в городе, и живет в нем богатейший купец с женой. Вдвоем живут, без детей, без внучат. Была у них дочка, да еще из люльки потерялась. И следов не нашли. Вот этот купец со своей хозяйкой смотрят в окно и видят – остановился перед ихними воротами тарантас. Серый конь в него запряжен, и сидят в тарантасе офицер молодой и барышня-красавица.

– Мать, а мать, – купец говорит. – Погляди-ка, вот такой самый тарантас пропал у нас лет пятнадцать назад. И колеса такие были, и гвоздики.

– Твоя правда, отец, – говорит купчиха. – И конек будто наш. Помнишь, из конюшни у нас такого конька свели. Погляди-ка, – и лысинка на лбу, и на спине ремень…

– И девицу я эту будто где видел, – говорит старик. – То ли во сне, то ли наяву, – то ли это она на тебя похожа, как ты молодая замуж за меня шла.

Купчиха так и охнула.

– Ох, дак ведь это, надо быть, дочка наша, что из люльки пропала. Никто как она.

Выбежали они оба на улицу и давай дочку обнимать, целовать. А та говорит:

– Вот, маменька, кабы не этот человек, что в тарантасе сидит, не видать бы мне свету белого. Три года он из-за меня в лесу один-одинешенек жил, три года спины не разгибал, снов не досыпал, и ничего за все свои труды не взял, только меня взял.

Отец с матерью спрашивают:

– Как же его за труды наградить?

А дочка отвечает:

– Повенчайте нас с ним, и буду я ему женой верною, а он вам будет заместо сына и наследника.

– Что ж, доченька, это можно. Сыновей у нас нету.

Ну, повенчали их, свадьбу справили, и говорит купец зятю:

– Вот что, зять милый, подписываю я под тебя все свои магазины и лавки, склады и погреба, корабли и подводы. Правь ты наши дела, а мне и отдохнуть пора.

– Ладно, папенька, – говорит офицер. – Управимся. Только надо мне хороших приказчиков нанять. Нет ли у вас в городе таких-то пятерых солдат, из такой-то роты, такого-то полка? Нужно мне их разыскать.

– Нужно, так нужно.

Послали сыщиков солдат разыскивать, – по пристаням да по баржам, по трактирам да по ночлежкам, по дворам да по задворкам. День искали, два искали, на третий день нашли и приводят всех пятерых к офицеру.

Узнали они начальника своего, сплакали – да в ноги ему:

– Ты уж прости нас, Иван Васильевич, что мы тебя в лесу одного бросили. Виноваты, дак и каемся. Теперь – хочешь, не хочешь, на час от тебя не отстанем. Хватили мы без тебя всячины – и холоду, и голоду.

– А табаку нажили?

– Какое – нажили! И дыму не нюхали.

– Ну, когда так, поставлю я вас всех в приказчики. Одну службу вместе служили, и другую послужим.

Они рады-радешеньки.

– Куды хошь ставь, только не бросай. А уж мы тебе угодим.

Ну он так и сделал – поставил их всех приказчиками, а сам сел хозяином.

Вот когда нажили табаку, спичек, бумаги! Вот когда курят!

Иван Репников

Жил на деревне старик, и было у него три сына. Вот он говорит им:

– Дети, надо бы нам дров нарубить. Какие вам топоры дать?

Один говорит:

– Мне фунта в два!

Другой:

– Мне в три фунта!

А третий:

– Фунтов в десять.

Дал им старик по топору, и пошли они дрова сечь.

Первый день ходили – два брата по две сажени насекли, а меньшо́й, Иван, только время зря провел.

Приходит домой. Отец его спрашивает:

– А ты что ж? Топор нянчил?

Иван говорит:

– Да я лесу не мог прибрать: мелко́й лес.

На другой день братья по три сажени насекли, а Иван опять топора не наложил – все ходил, лесу искал.

На третий день пошли, сечь стали, слышат – и Иван сечет. Да как сечет! Только шум шумит, деревина деревину ломит.

Много он в тот день лесу нарубил. А уж дров насек! – всю зиму возить хватило.

Весной Иван пеньё выжег и репу посеял.

Осень пришла – поднялась репа до самого неба. Весь бор колыблется.

Надо репу караулить, чтобы воры не повыдергали.

Раскинули братья жребий: старшему первую ночь караулить досталось, среднему – другую ночь, Ивану – третью.

Вот пришел старшо́й в лес… Видит: репы много разворовано, с избу места, а следу нету и знаку нету, кто был да куда ушел.

Что станешь делать?

Он походил-походил да и прилег под кустиком. Прилег и заснул – и так-то крепко, что и снов не видал, и себя не слыхал.

А поутру встает смотрит: репы больше давешнего унесено, и следов нету.

То же и другой брат. Ходить – ходил, караулить – караулил, а никого не укараулил. Под кустиком сидел, сны глядел.

Вот настает Иванов черед. Пришел он на репище – спичья настрогал, в землю натыкал, а потом и огонечек расклал.

Разгорелся костерок, раздышался. Тепло стало Ивану, будто дома на печке. Пригрелся он и задремал. Клонит его сон – вперед и назад, назад и вперед, справа налево да слева направо. Пал он наземь, а в землю-то спичьё натыкано! Сон сразу и ободрало.

Пробудился он – видит середь репного поля огромадный мужик стоит – борода по колена, волоса по пояс. Стоит и репу в мешок складывает.

Схватил Иван свой топор-десятифунтовик, побежал.

– Ты почто репу воруешь? Вот я у тебя голову отсеку.

А тот кричит:

– Не машись топором! Я по своей земле хожу. Это место спокон веку наше. Я – здешний, озерской воденик.

А Иван ему:

– Будь кто хошь – хоть черт, хоть леший, хоть озерской воденик… Не ты лес рубил, не ты пеньё жег, не ты репу сеял. Не ты и печь будешь. Отдавай репу!

А тот говорит:

– Постой! Мне твоя репа в пондраву пришлась. Сладкая! Уступи-ка ты мне ее добром – я тебе огнивце дам да кремешок… А не отдашь добром, я и так возьму.

Усмехнулся Иван.

– Много берешь, мало даешь, – говорит. – Кремешок да огнивце! За эдакую-то гору репы!

– Да ведь не простой кремешок! Ты шорни, шорни об огнивце-то, а потом и говори.

– А что будет?

– А то и будет, что выскочат два молодца и скажут: что, Иван Репников, делать прикажешь? Станешь им, значит, приказывать…

– А они что?

– Они – сполнять.

– Покажь! – говорит Иван.

Взял он кремешок да огнивце, шорнул – выскочили два молодца.

– Что, Иван Репников, делать прикажешь?

Подумал Иван да и приказал им вора-то поймать да голову с него снести.

Не успел сказать – сделали и назад убрались. Ни видом их не видать, ни слыхом не слыхать, дымком растаяли.

А Иван кремешок да огнивце в карман положил и домой пошел. Приходит и говорит:

– Ну, братцы, ночью я потрудился, а теперь ваш черед. Подите-ка, скиньте вора в озеро, а то валяется поперек гряды, всю ботву примял.

Пошли братья на репище. Видят: бугор не бугор, мужик безголовый лежит. Ноги – что две сосны, руки – что две березки. Не то, чтобы в озеро его скинуть, а и сворохнуть-то не сворохнуть. Испугались они – и назад.

– Ваньк, а Ваньк! Да что ж это? К нему и к мертвому-то подойти боязно, а то ведь живой был… Да как ты с им управился?

– У своего-то добра не хитро управиться. А вот как вы эдакого вора не приметили? Чай, не мышка, не воробьишка.

Опустили братья головы.

– Что уж там, – говорят, – проспали мы. А ты скажи-ка нам лучше, Ва́нюшка, как убрать его. Не под силу нам…

– Ладно, – Иван говорит, – уберется. Вы двое не сворохнули, я и один скину.

Пошел он в лес, стукнул кремешком об огнивце. Откуда ни возьмись, явились мо́лодцы.

– Приказывай, Иван, крестьянский сын!

Приказал он им воденика в озеро бросить, в самый омут.

– Из воды, – говорит, – вылез, в воду его и сволоките.

Им велено – они сейчас все исполнили. Спустили воденика в омут и пропали, как не бывали.

А Иван к себе на двор воротился.

День да ночь – сутки прочь. Нынче денек, а завтра другой. Ко времени оборвали братья всю репу.

Иван говорит:

– Ну, братцы, вы репой торгуйте!

– А ты что?

– Я новый огород городить стану.

– Это на зиму-то глядя?

– Ничего! Не всякая овощь морозу боится.

Пошел он на репище, стукнул кремешком об огнивце. Явились два мо́лодца, и велел он им лес обрать и на чистом месте город построить, чтобы улицы широкие, дома высокие, площади мощеные, ворота точеные…

Как повелел, так все и сделалось.

Утром зовет Иван отца да братьев репище посмотреть.

Приходят, смотрят, – что за чудо? Был огород, а стал город – да ведь какой! Чисто – столица!

Иван говорит:

– Ну, батюшка! Ну, братцы! Что нам в деревне жить? Надо в город перебираться.

Ладно. Перебрались в город. Живут – не тужат. Все у них есть, что надо, чего не надо. Легкая жизнь пошла.

А не по дальности от тех мест – за лесом, другой город стоял. И жил там царь вдовый, с дочкой, с царевной.

Прослышал Иван про эту царевну и думает:

«Что же я все холостой хожу? Не пора ли жениться?»

Шорнул кремешком об огнивце – явились перед ним два молодца. Приказывает им Иван – карету золотую подать, да пару вороных в нее заложить, да одежу хорошу принесть, – кафтан парчовый, шубу соболью – прынцем ему охота срядиться!

Глядь-поглядь – стоит перед крыльцом пара коней, карета золотая, полозья серебряные.

Срядился Иван, в карету сел – погнали!

Приезжают к самому к царскому дворцу.

Там видят, – лошади хороши, карета лучше, да и седок – молодец. Докладывают царю: так и так, знатный гость пожаловал.

Сейчас царь навстречу ему выходит, в горницу повел, на стул посадил.

– Откуль? Как? – спрашивает.

– А вот – неподалеку живем… Соседи, стало быть… Жениться я надумал, ваше царское величество. Выдавай-ка ты за меня дочку замуж, а?

Царь думает: «Как быть?»

Понравился ему жених, а только дочка у него уже просватана была за другого – за прынца одного заморского.

Пошел он к дочке.

– Эх, – говорит, – жалости подобно! Прогадали мы. Не было у тебя старого жениха, я бы тебе нового дал.

А дочка ему:

– Ну, что за беда! Жених обрученный – не муж венчанный. Я за этого пойду. Этот, видать, побогаче.

Так и сделалось.

У Ивана не пиво варить, не вино курить. Слуги из огнивца все приготовят.

Поехали к царю, сыграли свадьбу – всем на диво.

А после свадьбы зовет Иван тестя к себе – «погляди, мол, как мы живем».

Поехали всем поездом. Царь дивуется.

Что поделалось! Дико место было, а теперь город стоит. Хитрый ты человек!

Ну вот, проводили молодые гостей со двора и остались парочкой в своем домку жить.

Живут-поживают, горя не знают, а молва про них по всему свету идет. И на коне скачет, и на корабле плывет – и дошла под самый под конец до старого жениха.

Обиделся он, сейчас собирает войска. На корабль посадили, пушки зарядили – плывут.

Приплыли – стали вкруг царского города.

Посылает заморский прынц бумагу царю:

– Отдавай дочку! А выдана – дак биться будем!

Царь скорей посла к зятю.

– Приезжай, зять любезный, – беда!

Тот приезжает.

– Что такое подеялось?

– Да вот, зятюшко, помоги ты мне своей хитростью. Надо бы мне войска прибавить.

А зять только усмехается:

– Да на что прибавлять-то? И так много! Выгоняй-ка, тесть, всю силу поле да вывози сороковки с вином. Только нам и надобно. Справимся.

Послушался царь. Войска вывел и вино вывез.

Тут приезжает сам Иван, крестьянский сын, по прозванью Репников.

– Ну, братцы, – говорит, – пейте вино, веселитесь да кричите ура!

А сам ударил кремешком об огнивце, кликнул своих молодцов да и велел на заморское войско туману напустить, чтоб само себя било, а людям не вредило.

Эти пьют, веселятся, ура кричат, а те друг дружку колют. Так и перекололи один одного.

Утром пошел Иван с тестем по полю. Царь идет, радуется – на веках такого не бывало: все неверное войско перебито, а свое цело-невредимо, только что не особо тверезое. Эдак – с похмелья – пошатывает.

Воротился Иван домой с большой победой. А жена думает: «Что такое? Какие это у него хитрости! Надо узнать».

Стала она его допрашивать да упрашивать…

Как ни подбивается, он все молчит. Она с другой стороны подъехала: давай мужа вином поить.

– Выпей, – говорит, – голубчик! С устатку-то не грех…

Поила, поила да и напоила допьяна.

А как повалились они спать, подкатилась она ему под бочок и просит:

– Скажи да скажи! Ведь я тебе не чужая!

Иван тверезый-то молчать горазд, а пьяный-то говорить горазд. Не удержался он, проговорился спьяна – обсказал все, как есть, и огнивце показал.

Жена слушает и только ахает.

А когда заснул Иван, взяла она да и вытащила тихохонько у него огнивце.

Сходила в город, велела приготовить другое огнивце, точь-в-точь, как старое. Фальшивое мужу в карман положила, а настоящее себе прибрала.

После того написала старому жениху письмецо: «Надоело мне с мужиком сиволапым жить. Приходи брать меня да войско небольшое приводи. А большого не надобно!»

Прынц сейчас войска наряжает, а к царю посла шлет.

– Отдавай дочку или на поединку выходи!

Царь по-старому зовет на подмогу Ивана. А Иван по-старому команду дает:

– Войска выводи да вино вывози!

Пьет войско, песни поет, а Иван огнивце вынимает. Шорнул раз, шорнул другой – ничего не действует. Сменено огнивце.

Напали прынцевы солдаты на царевых – пьяненьких – и всех перекололи.

Что будешь делать?

Говорит Иван тестю:

– Ну, тестюшко, царство твое прожжено. Подавайся ко мне.

Побежали они в Иванов город, на репище, а жена завидела их с башни и сейчас кремешком об огнивце шорнула.

Ниоткуда взявши, явились перед ней двое. Кажись, немного, да могут много.

– Что прикажешь делать, хозяюшка?

– Вон того молодца обратите в жеребца, а меня вместе с кроватью отнесите к старопрежнему дружку – за море!

Не успела мигнуть, а уж где была, там ее нет. Очутилась на новом месте – в прынцевом дворце.

А Иван жеребцом обратился.

Хорош жеребец: глаз огненный, кажна шерстинка что серебринка, повод шелковый, узда золоченая.

Смотрит на него тесть, глазам не верит, а зять-жеребец говорит ему:

– Что ж, тесть, садись на меня, бери повод в руки. Побегу я жену искать. Уж на что я хитрый был, а она и того хитрей. Мало что в разор разорила, еще жеребцом оборотила.

Сел царь в седло, и поскакал конь. Скакал, скакал, ажно в уши воет.

Цельное море кругом обогнул, прискакал к прынцеву парадному крыльцу и сгорготал.

Проснулся прынц, выглянул на парадное крыльцо.

Видит: стоит лошадь бравая, а на ней седой старик сидит.

– Ты почто мне в ночное время покою не даешь?

– Помилуйте, ваше сиятельство. Это не я. Это лошадь. Принесла меня к вашему крыльцу да и стала. А мне с ей не совладать – слаб я.

Прынц говорит:

– И то правда. На что старику такая лошадь? Отведите ее ко мне на конюшню. А деду дайте пятьдесят рублей денег и гоните со двора.

Слуги взяли жеребца, старого царя взашей вытолкали и про пятьдесят рублей забыли.

Пошел старик в рощу, сел на пенек, давай плакать.

– Вот, – говорит, – зятюшка, уходили нас с тобой злые люди.

А прынц приходит к прынцессе и говорит:

– Душечка, погляди в окно, какую я лошадь купил.

Поглядела она и всполохнулась.

– Это ты не лошадь, это ты беду себе купил. Ведь это мой прежний муж – Репников Иван. Прикажи его, государь, удавить или заколоть, а не то худо нам будет.

Вот ведь какая баба! Удавить – говорит!

А прынц – ничего, согласен.

– Отчего же? – говорит. – Это в наших руках. Сделаем.

Позвал он конюхов, отдал им такое приказание.

Те – рады стараться. Сейчас лошадь в кольцо подернули, аж ноги до земли не дотыкаются.

Давится лошадь, уж и смерть глазами видит. А в тое время пришла на конюшню девушка – сена коням подбросить.

Видит – эдакая лошадь хорошая зря помирает, и пожалела – отпустила цепь.

Отдышалась лошадь и говорит ей человечьим голосом:

– Коли уж ты меня пожалела, де́вица, – сделай, как я прошу. Чует мое сердце, сейчас колоть меня придут. Так ты уж подвернись как-нибудь и крови моей в чашечку нацеди. А вечерком поди, вырой перед прынцевым окошком ямку, в ямку кровь мою вылей и землицей прикрой. За ночь вырастет перед окошком яблонька и яблочки на ней поспеют. Ты верхнее яблочко-то сорви и разломи – увидишь там перстенек. Надень его на палец, будешь невеста моя. А коли прикажет царевна дерево срубить – ты первую щепу подбери и в озеро брось. Увидишь, что будет.

Девушка видит, что лошадь не простая, – простые-то по-человечьи не говорят, – и обещалась.

– Все, – говорит, – сделаю. Как вот сказано, так и сделаю.

– Ну, – говорит конь, – смотри же! А то уж слышно – идут!

И вправду, чуть сказал, привалило в конюшню народу. Закололи коня и назад ушли. А девушка крови в чашечку нацедила и в ямку вылила.

Выросла на том месте яблонька, а царевна как увидела ее, так и приказала срубить и сжечь.

Сожги яблоньку, – да не всю. Девушка-служаночка первую щепу подобрала, на озеро снесла и в воду кинула. А на том озере много всякой птицы было – гуси, утки, лебеди. Плавают, ныряют, купарандаются.

Вот щепина-то поплыла, поплыла, до середки дошла, да и оборотилась гусем златоперым. Оборотилась – и ну всех гусей-лебедей гонять. Те крехчут, гогочут, крылами хлопают. А он их так и гвоздит. А в тое самое время прынц по саду гулял. Услыхал он на озере шум, кряк, и пошел на берег.

Стал на песочке, смотрит, удивляется. Что за гусь такой? Перо золотое, глаз огневой, хорош гусь! Только драчлив больно – всю птицу разогнал.

Прынц и думает:

«Ну-кася! Надо этого гуся поймать».

Снял он портки, положил на травку и полез в воду за гусем.

Он за гусем, а гусь от него. Он за гусем, а гусь от него. Манил, манил и заманил на другой бережок. А сам крылья распустил – и назад, туда, где прынцевы портки лежали. Забрал их в лапы и полетел. А в тех портках, в кармане-то, огнивце спрятано было.

Вот гусь этот на лужок сел, огнивце достал – шорнул, и сейчас являются перед ним два молодца.

– Что прикажешь делать, гусь златопер?

– Оборотите меня опять в мо́лодца!

Сказано – сделано. Где гусь сидел, Иван стоит, по прозванию Репников.

– А ну, братцы, предоставьте мне сюда тестя старого и невесту новую, а прынца с прынцессой оборотите в гуся с гусынею. Им безбедно, и другим не вредно.

Те слов не говорят, а дело делают. Приказано – исполнено.

Оставил Иван гуся с гусынею на озере гоготать да плавать, взял с собой невесту, взял старичка и пошел жить на свое репище.