Текст книги "Сон в красном тереме. Том 1"

Автор книги: Сюэцинь Цао

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 67 страниц) [доступный отрывок для чтения: 28 страниц]

– Сяо-хун, – позвал ее вдруг кто-то в окно, – я нашел твой платок.

Сяо-хун поспешно вскочила с постели и выбежала во двор, где ее поджидал не кто иной, как Цзя Юнь.

Сяо-хун невольно смутилась и спросила:

– Где вы его подобрали, господин?

– А ты иди сюда, – с улыбкой сказал Цзя Юнь, – я тебе все расскажу.

С этими словами он приблизился и потянул девочку за рукав. Сяо-хун стыдливо отвернулась и бросилась бежать, но вдруг споткнулась о порог и упала.

Если вам интересно знать, что последовало за этим, прочтите следующую главу.

Глава двадцать пятая, повествующая о том, как с помощью ворожбы на Бао-юя и Фын-цзе навлекли злых духов и как оскверненная чудодейственная яшма попалась на глаза двум праведникам

В то время, как Сяо-хун находилась в состоянии крайнего душевного смятения и ее обуревали противоречивые чувства, она вдруг повстречалась с Цзя Юнем, который потянул ее за рукав и хотел увести с собой. Она бросилась бежать от него, но споткнулась о порог и упала. Тут она проснулась и поняла, что это был сон. Она стала ворочаться с боку на бок и не сомкнула глаз всю ночь.

На следующее утро, как только она встала, пришли служанки и позвали ее подметать полы в комнатах и таскать воду для умывания. Даже не успев причесаться, Сяо-хун мимоходом посмотрелась в зеркало, кое-как поправила волосы и поспешила в дом.

Следует сказать, что после того, как Бао-юй увидел ее накануне, он решил взять Сяо-хун к себе в услужение. Однако он боялся, что Си-жэнь отнесется к этому отрицательно, и кроме того, он не знал мнения самой Сяо-хун; поэтому он чувствовал грусть. Встав рано утром, он даже не стал умываться и причесываться и в задумчивости сидел на постели. Потом он вдруг подошел к окну и, прижавшись лицом к тонкому шелку, стал внимательно смотреть во двор. В это время несколько служанок подметали двор. Все они были нарумянены и напудрены, но среди них Бао-юй никак не мог найти ту, которую видел вчера. Тогда он вышел за дверь и сделал вид, что хочет полюбоваться цветами, но на самом деле метал взгляды во все стороны. Внезапно он увидел, что кто-то стоит поодаль, опершись на перила террасы. Однако он не мог рассмотреть, кто это, так как мешала ветка бегонии. Тогда он подошел поближе и внимательно присмотрелся: оказалось, это была та самая девочка-служанка, которую он вчера видел. Ему хотелось к ней подойти, но он счел это неприличным. Пока он раздумывал, к нему подошла Би-хэнь и позвала умываться. Пришлось подчиниться.

Между тем Сяо-хун, которая стояла в задумчивости, вдруг заметила, что Си-жэнь машет ей рукой.

– Наша лейка продырявилась, – сказала ей Си-жэнь, когда она подошла. – Сходи к барышне Линь Дай-юй и попроси у нее!

Сяо-хун кивнула в ответ и отправилась в «павильон реки Сяосян». Дойдя до «мостика Бирюзовой дымки», она подняла голову и вдруг заметила шатер, который стоял на небольшом холмике. Ей тотчас же вспомнилось, что это пришли рабочие, которые должны были сажать деревья в саду. Немного подальше люди вскапывали землю, а на камне сидел Цзя Юнь и наблюдал за работой.

Сяо-хун хотелось пройти мимо него, но она не осмелилась. Она пробралась в «павильон реки Сяосян» окружным путем, взяла лейку и так же осторожно вернулась обратно. Совершенно подавленная, она удалилась в свою комнату и легла на кровать. Все думали, что ей нездоровится, и не тревожили ее.

Прошли еще сутки. Наступил день рождения супруги Ван Цзы-тэна. Ван Цзы-тэн прислал приглашение матушке Цзя и госпоже Ван, но матушка Цзя не могла поехать, а глядя на нее, отказалась и госпожа Ван. Только тетушка Сюэ выразила желание поздравить именинницу. Вместе с нею отправились Фын-цзе, Бао-юй и его сестры. Вернулись они лишь вечером.

В это время госпожа Ван, направлявшаяся к тетушке Сюэ, проходила через двор и увидела Цзя Хуаня, который возвращался из школы. Она подозвала мальчика к себе и велела ему, придя домой, переписать один псалом из «Цзиньганцзина»[103]103
  «Цзиньганцзин» – название буддийской канонической книги.


[Закрыть] и выучить его наизусть.

Цзя Хуань отправился в комнату госпожи Ван, приказал служанке зажечь восковую свечу, а сам с важным видом уселся на кан и принялся за дело. Он был раздражен, и все время что-нибудь требовал. То он звал Цай-ся, чтобы она налила ему чаю, то кричал, чтобы Юй-чуань сняла нагар со свечи, то говорил, что Цзинь-чуань загораживает свет. Но ни одна из служанок, которые вообще не любили его, не отзывалась. Лишь Цай-ся умела ладить с Цзя Хуанем. Она налила ему чаю и потихоньку сказала:

– Будьте сдержанней, зачем вы раздражаете служанок?

Цзя Хуань пристально посмотрел на нее и ответил:

– А ты не указывай, я знаю, как вести себя. Я уже давно заметил, что ты во всем стараешься угодить Бао-юю, а меня и в грош не ставишь!

Возмущенная Цай-ся ткнула пальцем ему в лоб и воскликнула:

– Бессовестный вы! Вы похожи на «собаку, которая, кусая Люй Дун-биня[104]104
  Люй Дун-бинь – один из восьми бессмертных у даосов.


[Закрыть], не понимала, что делает!»

В это время вошла госпожа Ван в сопровождении Фын-цзе. Она расспрашивала Фын-цзе, сколько гостей собралось у Ван Цзы-тэна, интересный ли был спектакль, что подавали к столу. Потом пришел Бао-юй. Увидев госпожу Ван, он поклонился ей, как требовал этикет, затем приказал служанкам снять с себя халат, повязку со лба, стащить сапоги и лишь после этого бросился матери на грудь. Госпожа Ван стала гладить его по голове. Обняв мать за шею, Бао-юй на ухо болтал ей все, что приходило в голову.

– Сынок! – сказала ему госпожа Ван. – Ты много выпил, и лицо твое горит. А теперь ты все время вертишься, и я боюсь, как бы тебе не стало плохо. Лучше полежи спокойно!

Она приказала подать подушку. Бао-юй лег позади госпожи Ван и приказал Цай-ся растирать себе спину. Ему хотелось пошутить и посмеяться с Цай-ся, но она была грустна и рассеянна и не обращала внимания на его шутки, а все время косилась в сторону Цзя Хуаня.

– Дорогая сестра, – сказал Бао-юй, дернув ее за руку, – ты и мне удели хоть немного внимания!

Он снова потянул ее за руку. Цай-ся недовольно отдернула руку и сказала:

– Если будешь баловаться, я закричу!

Цзя Хуань, который все еще находился тут, внимательно прислушивался к их разговору. Он давно ненавидел Бао-юя, а сейчас, когда Бао-юй пытался заигрывать с Цай-ся, его ненависть разгорелась с особой силой. Он долго сидел, глубоко задумавшись. Вдруг, как бы невзначай, он сделал неосторожное движение рукой и опрокинул светильник. Горячее масло из светильника выплеснулось прямо на лицо Бао-юя.

– Ай! – раздался возглас Бао-юя.

Все, находившиеся в комнате, испуганно вскочили, схватили стоявший на полу фонарь и при свете его увидели, что лицо Бао-юя залито маслом.

Взволнованная госпожа Ван тотчас же приказала служанкам умыть Бао-юя, а сама с бранью обрушилась на Цзя Хуаня.

К пострадавшему Бао-юю, который лежал на кане, подбежала Фын-цзе. Она принялась хлопотать возле него, одновременно приговаривая:

– Как неуклюж этот Цзя Хуань! Сколько раз я ему говорила – не вертись! А тетушке Чжао следовало бы получше воспитывать и поучать его!

Последняя фраза словно подтолкнула госпожу Ван, она велела позвать наложницу Чжао и стала упрекать ее:

– Вырастила паршивое отродье, а воспитать его не умеешь! Чем чаще я вас прощаю, тем больше вы распускаетесь!

Наложница молча снесла обиду и тоже принялась хлопотать возле Бао-юя. Она увидела, что на левой щеке у Бао-юя вскочил волдырь, но, к счастью, глаза остались невредимыми.

Госпоже Ван было очень жалко сына, и, кроме того, она не знала, как объяснить матушке Цзя, что случилось с Бао-юем, если та на следующий день спросит. Все это еще более усиливало ее гнев, который она срывала на наложнице Чжао.

Когда обожженное место на щеке Бао-юя присыпали целебным порошком, он сказал:

– Немного болит, но ничего. Если бабушка спросит, скажу ей, что сам обжегся.

– Тогда она станет бранить служанок, – возразила ему Фын-цзе. – Так или иначе, сердиться она все равно будет.

Затем госпожа Ван велела проводить Бао-юя во «двор Наслаждения розами». Здесь его встретили Си-жэнь и остальные служанки. Узнав о случившемся, все переполошились.

Надо сказать, что, когда Бао-юй уехал, Дай-юй очень расстроилась и вечером трижды присылала служанок справляться, не вернулся ли он. Когда же она узнала, что Бао-юй обжег лицо, она прибежала сама и увидела, что Бао-юй смотрится в зеркало, а вся левая щека его присыпана белым порошком. Дай-юй показалось, что ожог очень сильный, и она подбежала к Бао-юю с намерением посмотреть на щеку. Однако Бао-юй, заметив ее, сразу замахал руками, чтобы она уходила. Сделал он это потому, что Дай-юй любила все красивое, и он не хотел, чтобы она увидела его обезображенное лицо.

Однако Дай-юй не обратила на это внимания и спросила:

– Больно?

– Не очень, – ответил Бао-юй. – Дня через два все заживет.

Дай-юй посидела немного и ушла.

Хотя на следующий день Бао-юй уверил матушку Цзя, что обжегся сам, она не удержалась от того, чтобы не сделать выговор служанкам, присматривавшим за ним.

Прошел еще день, и случилось так, что даосская монахиня, ворожея Ма – названая мать Бао-юя – явилась во дворец Жунго. Увидев Бао-юя, она вздрогнула от испуга и спросила, что с ним произошло. Бао-юй сказал ей, что обжегся. Она только покачала головой и тяжело вздохнула. Нарисовав пальцем на лице Бао-юя какие-то таинственные знаки и пробормотав заклинание, она сказала:

– Могу поручиться, что все пройдет. Это несчастье ненадолго.

Обращаясь затем к матушке Цзя, она продолжала:

– Ведь вы, госпожа, не знаете, что все это произошло в точности так, как сказано в священных буддийских книгах! Стоит в богатой, знатной семье родиться наследнику, как к нему сразу привязываются злые демоны, которые при первом же удобном случае стараются либо ущипнуть, либо царапнуть его, либо выбить из его рук чашку с едой, а то и подставить ножку, чтобы он споткнулся и упал! Вот почему такие дети не живут долго!

Выслушав ее рассуждения, матушка Цзя встревоженно спросила:

– А есть какое-нибудь средство, чтобы избавиться от этого зла?

– Конечно есть, – заверила ее монахиня Ма, – для этого нужно совершать побольше тайных добрых дел, чтобы искупить грехи прежней жизни. А кроме того, в тех книгах, о которых я упомянула, говорится: в западных краях есть блистающий и все озаряющий Бодисатва, которому подвластны зло и коварство, чинимые злыми духами, и если искренне верующие делают ему подношения от чистого сердца, он оберегает их потомков, спасает их от всяких наваждений и колдовства.

– А как нужно делать подношения этому Бодисатве? – спросила матушка Цзя.

– В этом ничего сложного нет, – ответила монахиня. – Кроме ароматных свечей, которые вы воскуриваете в храме, следует добавить несколько цзиней благовонного масла, чтобы можно было зажечь большой светильник. Этот светильник, не угасающий ни днем, ни ночью, и есть воплощение Бодисатвы.

– Сколько же потребуется масла на один день для этого светильника? – поинтересовалась матушка Цзя. – Доброе дело я всегда готова сделать!

– Точно определить невозможно, – проговорила Ма, – это зависит от обета и добродетелей тех, кто делает подношение Бодисатве. Вот, например, в нашем храме уже давно делают подношения несколько княгинь и жен знатных сановников. Жена Наньаньского цзюньвана дала большой обет, на который требуется в день сорок восемь цзиней масла и один цзинь фитиля, причем светильник ее немного поменьше глиняного чана. В светильнике у жены Цзиньсянского хоу, который званием на одну ступень ниже, за день сгорает не больше двадцати цзиней масла. Что касается других семей, то тут цифра колеблется: у одних восемь-десять, у других пять-три и даже того меньше.

Матушка Цзя кивнула и погрузилась в размышления.

– Кроме того, – продолжала даосская монахиня, – от родителей или старших в роде подношений требуется больше. Но поскольку вы, матушка, делаете подношение ради Бао-юя, мне кажется, слишком большее количество масла будет для него незаслуженным. Вам нужно от пяти до семи цзиней масла на день, не больше.

– Ладно, пусть будет по пять цзиней, – согласилась матушка Цзя. – Рассчитываться будем сразу за месяц.

– Слава великому и милосердному Бодисатве! – воскликнула монахиня Ма.

Тогда матушка Цзя позвала служанку и сказала ей:

– Отныне, когда Бао-юй будет выезжать из дому, давайте его слугам по нескольку связок монет, чтобы они раздавали их даосским и буддийским монахам, бедным и страждущим.

Поговорив немного с матушкой Цзя, монахиня Ма отправилась по комнатам поболтать с другими женщинами и узнать, как их здоровье. Так она попала в комнату наложницы Чжао. Они поздоровались, и наложница Чжао велела подать монахине чаю.

В это время Чжао склеивала из лоскутов подошвы для туфель. Увидев на кане лоскуты атласа и шелка, монахиня сказала:

– У меня как раз нечем покрыть верх для туфель. Может быть, дадите мне несколько лоскутков?

– Посмотри сама! – вздохнула Чжао. – Думаешь, для тебя найдется подходящий кусок? Мне ведь никогда не попадет что-нибудь хорошее! Но если ты не брезгуешь, выбери себе несколько кусков!

Даосская монахиня выбрала лоскуты и спрятала их в рукав. Тогда наложница спросила ее:

– Недавно я послала тебе пятьсот монет, ты сделала на них подношение Яо-вану?[105]105
  Яо-ван – бог лекарств в китайской мифологии.


[Закрыть]

– Конечно сделала!

– Вот и хорошо! – кивнула головой наложница Чжао, тяжело вздохнув. – Я бы всегда делала подношения, если б жила лучше, а сейчас не могу. Желаний у меня много, да средств мало.

– Об этом незачем беспокоиться, – успокоила ее Ма. – Ваш сын Цзя Хуань скоро подрастет, станет чиновником, тогда сможете делать все, что заблагорассудится. Тогда вам не придется опасаться, что вы не сможете давать обеты и делать подношения.

– Ну ладно, ладно! – прервала ее Чжао. – Не будем говорить об этом! С кем мы в этом доме можем сравниться? Бао-юй еще мальчишка, внешность у него привлекательная, и если старшие любят и балуют его, в этом нет ничего особенного, но вот эту хозяйку я терпеть не могу!..

И, как бы желая пояснить, кого она имеет в виду, наложница подняла кверху два пальца. Даосская монахиня сразу догадалась, о ком идет речь, и спросила:

– Вы имеете в виду вторую госпожу – супругу господина Цзя Ляня?

Перепуганная наложница замахала на нее руками, бросилась к двери и, отодвинув занавеску, выглянула наружу. Убедившись, что там никого нет, она снова вернулась и потихоньку сказала:

– Молчи! Не то беда будет! Но раз ты о ней упомянула, скажу тебе, что я буду не я, если она не приберет к рукам и не перетащит к своим родственникам все богатства рода Цзя!

Услышав это, даосская монахиня Ма решила выведать, к чему клонит наложница, и спросила:

– Да чего вы мне это говорите? Неужели я сама не вижу? Все происходит потому, что вы молчите и позволяете ей делать все, что она хочет… А впрочем, может быть, это даже и лучше!

– Матушка ты моя! – воскликнула Чжао. – Разве она не делает все так, как ей угодно? Неужели кто-нибудь осмеливается ей перечить?

– Простите меня за мои грешные слова, – сказала Ма, – но у вас нет силы воли; ведь если вы боитесь действовать открыто, вы могли бы действовать тайно. А вы до сих пор чего-то ждете!

Уловив в словах монахини скрытый смысл, наложница в душе обрадовалась и спросила:

– Как это тайно? Я бы с удовольствием так поступила, но кто поможет мне осуществить мое желание? Может быть, ты научишь меня? Тогда я щедро тебя награжу!

Даосская монахиня приблизилась к ней и прошептала:

– Амитофо! Лучше меня об этом не спрашивайте! Откуда мне знать о таких делах? Это же грех!

– Опять ты за свое! – упрекнула ее наложница Чжао. – Ведь ты по своему положению обязана помогать людям, попавшим в беду. Неужели ты можешь равнодушно смотреть, как губят нашу жизнь? Или ты не уверена в том, что я отблагодарю?

– О том, что я не могу равнодушно смотреть, как вы с сыном терпите обиды, сказано совершенно верно, – ответила монахиня, – но что касается награды, я о ней вовсе и не думаю.

От слов монахини на душе Чжао сразу стало легче, и она проговорила:

– Ведь ты всегда была женщиной умной, и как ты могла настолько поглупеть? Если твое заклинание окажется достаточно сильным и изведет их обоих, разве все богатство не перейдет к нам? Неужели ты тогда не получишь все, что пожелаешь?

Даосская монахиня опустила голову и задумалась.

– Но если все окончится благополучно, а у нас с вами не будет никакого договора, разве вы вспомните обо мне! – произнесла она после продолжительной паузы.

– За этим дело не станет! – заверила ее Чжао. – Я собрала несколько лян серебра, кое-какую одежду и драгоценные украшения. Можешь взять часть из них, а на остальную сумму я выдам тебе долговую расписку, по которой полностью рассчитаюсь с тобой, как только разбогатею!

Подумав еще немного, монахиня согласилась.

– Ладно, – заключила она, – придется для начала взять кое-какие расходы на себя.

Не давая ей времени задать какой-нибудь вопрос, наложница удалила из комнаты девочку-служанку, торопливо открыла сундук, вынула оттуда серебро и драгоценные украшения, собственноручно написала долговую расписку на пятьдесят лян серебра и все это вручила даосской монахине со словами:

– Пока возьми это!

Ма поблагодарила ее, приняла серебро и украшения, затем взяла расписку и тщательно спрятала ее. Потом она попросила у наложницы Чжао бумагу и ножницы и вырезала две человеческие фигурки, на обратной стороне которых записала возраст Фын-цзе и Бао-юя. Кроме того, она вырезала из куска черной бумаги фигурки пяти злых духов, сколола их вместе иголкой и сказала:

– Когда я вернусь домой, сразу сотворю заклинание. Я уверена, что оно подействует.

Едва она успела это произнести, как на пороге появилась служанка госпожи Ван и сказала наложнице:

– Вы здесь? Моя госпожа ждет вас.

Монахиня простилась с наложницей Чжао и вышла. Но об этом рассказывать не будем.

Между тем Дай-юй часто и подолгу бывала у Бао-юя, когда тот обжег лицо и не мог выходить из дому. Однажды после обеда она немного почитала, позанималась вышиванием вместе с Цзы-цзюань и вдруг почувствовала какую-то непонятную тоску. Чтобы рассеяться, она вышла во двор, намереваясь полюбоваться только что распустившимся молодым бамбуком. Но, сама того не замечая, она миновала дворовые ворота и очутилась в саду. Оглядевшись вокруг, она не заметила ни души; всюду лишь пестрели яркие цветы да слышалось разноголосое щебетание птиц. Бродя без цели, она приблизилась ко «двору Наслаждения розами». Здесь она увидела нескольких служанок, которые черпали воду и наблюдали, как на террасе купаются попугайчики. Из дома доносился смех Ли Вань, Фын-цзе и Бао-чай. При появлении Дай-юй все рассмеялись:

– Ну вот, и опять они вместе!

– О, сегодня все в сборе! – засмеялась в ответ Дай-юй. – Кто же рассылал приглашения?

– Барышня, – осведомилась Фын-цзе, – ты пробовала чай, который я прислала? Понравился?

– Ах, совсем забыла! – воскликнула Дай-юй. – Очень благодарна вам за внимание.

– Я тоже пробовал этот чай, но мне он не понравился, – отозвался Бао-юй. – Не знаю, как другим.

– На вкус он неплохой, – заметила Бао-чай.

– Этот чай привезен в дань Сиама, – сказала Фын-цзе. – Мне он тоже не очень понравился, все же он уступает нашему обычному.

– А мне понравился, – заявила Дай-юй, – не знаю, какой у вас вкус.

– Если тебе нравится, забери и мой, – предложил Бао-юй.

– У меня еще есть много этого чая, – добавила Фын-цзе.

– Тогда я пошлю за ним служанку, – сказала Дай-юй.

– Не нужно, я сама пришлю, – ответила Фын-цзе. – Я завтра хочу тебя кое о чем попросить, а заодно велю отнести тебе чай.

– Вы только послушайте! – воскликнула Дай-юй. – Я выпила чашку ее чая, а она уже хочет распоряжаться мною!

Фын-цзе рассмеялась:

– Раз ты пила наш чай, почему до сих пор не вышла замуж за кого-нибудь из наших родственников?

Все расхохотались. Лицо Дай-юй залилось густой краской, и она молча отвернулась.

– Вы замечательно подшутили, вторая тетушка! – заметила Бао-чай.

– Какое там подшутила! – раздраженно возразила Дай-юй. – Это лишь одна из ее жалких острот, которые уже всем надоели! Тьфу! – Дай-юй даже плюнула с досады.

– Если ты выйдешь замуж за кого-нибудь из наших родственников, разве в этом есть что-нибудь для тебя обидное? – с улыбкой спросила Фын-цзе и, указывая на Бао-юя, добавила: – Или он для тебя такая уж неподходящая пара? Может быть, родословная его тебе не нравится? Или имущественное положение не удовлетворяет? Что из того, что я перечислила, унижает твое достоинство?

Дай-юй встала и собралась уходить.

– Смотрите-ка, Чернобровая рассердилась! – воскликнула Бао-чай. – Куда ты уходишь? У тебя нет никаких оснований обижаться.

С этими словами она встала, чтобы удержать Дай-юй. Но едва она дошла до двери, как столкнулась с наложницей Чжао и наложницей Чжоу, которые пришли навестить Бао-юя. Бао-юй и девушки встали и пригласили наложниц сесть, и только Фын-цзе продолжала сидеть, не обращая ни малейшего внимания на вошедших.

Едва Бао-чай собралась заговорить, как на пороге появилась служанка госпожи Ван.

– Приехала супруга господина Ван Цзы-тэна, – сообщила она, – и наша госпожа приглашает барышень к себе.

Ли Вань и Фын-цзе поспешили к госпоже Ван. За ними вышли также наложницы Чжао и Чжоу.

– Я не выхожу из дому, – крикнул им вслед Бао-юй, – так что вы уж скажите супруге моего дяди Ван Цзы-тэна, чтобы она себя не утруждала приходом сюда.

Обратившись затем к Дай-юй, он добавил:

– Сестрица, не уходи, я хочу с тобой поговорить!

Услышав это, Фын-цзе повернулась и сказала Дай-юй:

– Вернись назад, с тобой хотят поговорить.

Она потихоньку втолкнула Дай-юй в комнату, а сама вместе с Ли Вань удалилась.

Бао-юй, смеясь, схватил Дай-юй за руку и молча смотрел на нее. Дай-юй невольно покраснела и сделала попытку вырваться.

– Ой-ой-ой! – вдруг воскликнул Бао-юй. – Как болит голова!

– И поделом! – ответила Дай-юй.

Неожиданно Бао-юй вскрикнул, вскочил с места и начал выделывать прыжки по три-четыре чи в высоту, бормоча всякий вздор.

Перепуганная Дай-юй вместе со служанками бросилась к матушке Цзя и госпоже Ван. В это время там находилась и супруга Ван Цзы-тэна, и они втроем поспешили к Бао-юю, чтобы посмотреть, что с ним происходит. Бао-юй схватил в одну руку нож, в другую – палку и стал неистово бросаться на окружающих, разбрасывая и переворачивая все, что попадалось ему под руки.

При виде такой картины матушка Цзя и госпожа Ван задрожали от страха и разразились громкими рыданиями, которые чередовались с возгласами: «мальчик», «родной». Переполошился весь дом, в сад сбежались Цзя Шэ, госпожа Син, Цзя Чжэн, Цзя Чжэнь, Цзя Лянь, Цзя Жун, Цзя Юнь, Цзя Пин, а также тетушка Сюэ, Сюэ Пань, жена Чжоу Жуя и многие слуги и служанки.

Все пребывали в состоянии крайней растерянности и не знали, что предпринять. И вдруг в саду появилась Фын-цзе. Она размахивала сверкающим кинжалом и убивала попадавшихся на пути кур и собак. Увидев людей, она страшно вытаращила глаза и хотела броситься на них. Поднялся еще больший переполох. Не растерялась только жена Чжоу Жуя, которая поспешила привести в сад нескольких женщин посильнее. Они вместе набросились на Фын-цзе, отобрали у нее кинжал, а ее отнесли в дом. Пин-эр и Фын-эр разразились воплями. Цзя Чжэн тоже был крайне взволнован.

Пошли толки и пересуды: одни говорили, что надо совершить обряд изгнания наваждения, другие доказывали, что необходимо позвать кудесника, некоторые советовали пригласить из храма Яшмового владыки даоса Чжана, который умел изгонять нечистую силу. Шумели очень долго, устраивали молебствия, произносили заклинания, перепробовали многие лекарства, но все безрезультатно.

Когда солнце стало садиться, жена Ван Цзы-тэна попрощалась и уехала.

На следующий день приехал сам Ван Цзы-тэн, чтобы справиться о состоянии больных. Затем стали приезжать родственники из семьи Ши-хоу, братья госпожи Син и многие другие. Одни привозили наговорную воду, другие рекомендовали буддийских и даосских монахов, третьи предлагали опытных врачей.

Фын-цзе и Бао-юй лишились рассудка и перестали узнавать окружающих. Они лежали, разметавшись в жару, беспрерывно бредили. К ночи их состояние ухудшилось. Женщины и девочки-служанки не осмеливались к ним приближаться. Вследствие этого больных перенесли наверх в комнату госпожи Ван и приставили к ним людей, которые должны были посменно дежурить у постели.

Матушка Цзя, госпожа Ван, госпожа Син и тетушка Сюэ ни на шаг не отходили от больных и все время плакали. Цзя Шэ и Цзя Чжэн, которые опасались, как бы слезы не причинили вреда здоровью матушки Цзя, тоже бодрствовали по ночам и не давали покоя никому из домашних.

Цзя Шэ созвал, откуда только можно было, буддийских и даосских монахов, но Цзя Чжэн, видя, что от них нет никакого толку, сказал ему:

– Судьба человека зависит от неба, и бороться с нею бесполезно. Мы лечили наших больных всеми способами, но ничего не помогло. Видимо, на то воля Неба. Придется покориться!

Однако Цзя Шэ не слушал его и продолжал суетиться.

Прошло три дня. Фын-цзе и Бао-юй лежали неподвижно, дыхание у них было еле заметно. В доме стали поговаривать о том, что никакой надежды на выздоровление нет, и даже подумывали о необходимости сделать приготовления к похоронам. Матушка Цзя, госпожа Ван, Цзя Лянь, Пин-эр и Си-жэнь безутешно рыдали. Одна только наложница Чжао делала вид, что опечалена, а в душе ликовала, что наконец ее желание исполняется.

На четвертое утро Бао-юй вдруг широко раскрыл глаза и, глядя на матушку Цзя, сказал:

– Больше я не буду жить в вашем доме, скорее проводите меня отсюда!

От этих слов матушке Цзя показалось, будто у нее вырвали сердце. Наложница Чжао, стоявшая с нею рядом, стала уговаривать:

– Не нужно так убиваться, почтенная госпожа! Мальчик все равно не выживет, поэтому было бы самым благоразумным обрядить его как следует, и пусть он уйдет из этого мира немного раньше. Это избавит его от излишних страданий. Если вы все время будете так скорбеть, это лишь увеличит страдания мальчика на том свете.

Возмущенная этими словами, матушка Цзя плюнула ей в лицо и разразилась бранью:

– Подлая баба! Откуда тебе известно, что он не выживет? Может быть, ты мечтаешь из его смерти извлечь пользу? И не помышляй об этом! Если только он умрет, я из тебя душу вытряхну! Это все вы подстрекаете его отца, чтобы он заставлял мальчика целыми днями читать и писать! Запугали так, что он от родного отца прячется, как мышь от кошки! Кто, как не ваша свора, строит эти козни? Довели мальчика до смерти и радуетесь, что добились своего! Нет, я этого не прощу!

Она бранилась, а слезы ручьями катились по ее щекам. Стоявший возле нее Цзя Чжэн тоже разволновался. Крикнув наложнице Чжао, чтобы она убиралась, он осторожно принялся утешать мать. Но в этот момент на пороге появился слуга и громко объявил:

– Два гроба готовы!

Матушке Цзя будто вонзили нож в сердце, и она испустила горестный вопль.

– Кто распорядился готовить гробы? – выкрикнула она. – Хватайте этих людей и бейте палками до смерти!

Матушка Цзя так разбушевалась, что готова была перевернуть все в доме вверх дном.

И вдруг среди этой суматохи откуда-то издалека донеслись еле различимые удары в деревянную рыбу и послышался голос:

– Слава избавляющему от возмездия и освобождающему от мирских пут всемогущему Бодисатве! Если кого-нибудь постигло несчастье, если нет спокойствия в доме, если кто-то одержим нечистой силой, если кому-то грозит опасность – зовите нас, и мы исцелим его!

Матушка Цзя и госпожа Ван тотчас приказали слугам бежать на улицу и разузнать, кто там. Оказалось, это были буддийский монах с коростой на голове и хромой даос.

Внешность буддийского монаха можно было бы описать следующим образом:

 
Нос его – будто печенки кусок,
    длинные брови висят.
Очи похожи на яркие звезды,
    блещет пронзительно взгляд.
Ряса изодрана, рваные туфли
    не оставляют следов,
На голове и вонючей и грязной
    гнойные чирьи сидят.
 

Какова же была наружность даоса?

 
Разные ноги: одна коротка,
    длинная слишком другая.
Видно, по лужам тащили его —
    так его грязь покрывает.
Если при встрече захочешь спросить,
    где отыскать его дом? —
В землях на запад от речки Жошуй,
    в рощах бессмертных Пэнлая.
 

Цзя Чжэн велел пригласить монахов и первым делом осведомился у них, в каких горах они занимались самоусовершенствованием.

– Вам это знать ни к чему, почтенный господин, – ответил буддийский монах. – Нам стало известно, что в вашем дворце есть страждущие, и мы пришли, чтобы их исцелить.

– В моем доме двое людей подверглись наваждению, – сказал им Цзя Чжэн. – Не знаю, какими чудесами можно их исцелить.

– И вы спрашиваете об этом у нас? – вмешался в разговор даос. – Ведь у вас есть редчайшая драгоценность, которая может излечить недуг!

– Да, мой сын родился с яшмой во рту, – подтвердил Цзя Чжэн, взволнованный словами даоса, – и на ней написано, что она способна охранять от зла и изгонять наваждения. Однако мне еще ни разу не доводилось убедиться в ее чудодейственных свойствах!

– Это потому, что в ней кроется кое-что неведомое вам, почтенный господин, – пояснил буддийский монах. – Прежде «бао-юй» обладала чудесными свойствами, но заключенный в ней дух ныне лишился своей волшебной силы, ибо увлечение музыкой и женщинами, жажда славы и богатства и другие мирские страсти, словно сетью, опутали ее обладателя. Дайте мне эту драгоценность, я прочту над ней заклинание, и она вновь обретет свои прежние чудесные свойства.

Цзя Чжэн снял яшму с шеи Бао-юя и передал монахам. Буддийский монах взвесил яшму на ладони и глубоко вздохнул:

– Вот уже тринадцать лет, как расстались мы с тобой у подножия хребта Цингэн! Хоть и быстро течет время в мире людском, но твои земные узы еще не оборваны! Что поделаешь, что поделаешь! Как счастлив ты был когда-то!

 
Был в прежнее время ты с небом не связан
    и не был в союзе с землей.
Хотя твое сердце не знало про радость,
    и скорбь не владела душой.
Лишь после того, как расплавили камни,
    вселилась душа и в тебя,
И ты, меж людей очутившись, столкнулся
    с неправдой и правдой мирской.
 

И как жаль, что нынче приходится тебе нести бремя земного существования!

 
Румяна запачкали блеск драгоценный,
    покрыл его пудры налет.
Решетка окна неразлучницам-уткам
    свободы никак не дает.
Минует твой сон и глубокий и сладкий,
    в конце пробужденье настанет,
Придет воздаянье за зло и обиды,
    уйдет с представленья народ.
 

Буддийский монах замолчал, несколько раз погладил яшму рукой, что-то пробормотал над нею и, протягивая ее Цзя Чжэну, сказал:

– Эта вещь вновь обрела чудодейственную силу, будьте осторожны и не пренебрегайте ею! Повесьте яшму в спальне мальчика и не позволяйте никому из грешных людей, за исключением близких родственников, прикасаться к ней. Через тридцать три дня ваш сын поправится!