Текст книги "Развод. Я ошибся, любимая (СИ)"

Автор книги: Светлана Синицына

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 21

Татьяна

Реанимация.

Я облачаюсь в одноразовый халат, надеваю перчатки.

Сердце не колотится. Не готовится выпрыгнуть из груди.

Я делаю свою работу. И врач. И сейчас мне надо сделать УЗИ малышам Олеси.

Мальчишки родились ровно через месяц после того, как их мама поступила к нам.

Святой Пантелеймон смотрит на меня из угла предбанника.

Я не подведу.

– Ребята молодцы, – произносит заведующий реанимацией новорождённых. – Всё же тридцать четыре недели – это не тридцать.

– Почему прооперировали? – спрашиваю спокойно. – Допплер с утра был в порядке.

– Мама пришла в обед и сказала, что чувствует себя как-то странно. Валя проверила. У одного из плодов началось нарушение кровотока. Тянуть не стали.

– Это хорошо, – киваю. – Дышат сами?

– Да. Слабоваты пока, дали кислород, но держатся. Ты уж посмотри, Татьяна Сергеевна.

Малыши Олеси лежат каждый в своё кувезе. Маловесные, маленькие, но живые. Для своей ситуации – просто чудо.

Стандартные исследования. Быстрые из-за недоношенности и нахождения в реанимации. Всё же беременность у Олеси была тяжёлой.

Начинаю с малыша, который ближе ко мне. Надпись на кувезе: Васнецова Олеся Георгиевна, дата рождения. И приписка маркером от руки: Марк.

Улыбаюсь.

Значит, Олеся уже дала малышам имена, а медсёстры подписали.

Начинаю осмотр. Марк недовольно возится, потягивается, покрикивает.

Сладкий звук, от которого что-то ёкает внутри. Голос своего ребёнка я так и не услышала.

Брюшная полость. Рентген грудной клетки уже делали для выявления внутриутробной пневмонии.

Насколько я знаю, у обоих малышей её нет.

Мочевыделительная система. Проблем не наблюдается.

Головной мозг. Самое ответственное. Страшное.

Аккуратно нахожу родничок Марка. Вглядываюсь в экран. Делаю замеры.

Всё в норме. Патологий нет.

Выдыхаю.

Совсем чуть-чуть. Расслабляться в нашем деле – непозволительная роскошь.

– Ты молодец, Марк, – улыбаюсь Олесиному малышу. – Набирайся сил. Мама тебя очень любит.

Второй мальчик – Артём.

Покрупнее Марка – он был реципиентом. Делаю всё то же самое.

Норма. Везде.

– Всё в пределах нормы, – сообщаю. – Перед выпиской посмотрю ещё.

– Ты просто их ангел-хранитель, Татьяна Сергеевна, – улыбается заведующий.

Зеркалю улыбку, хотя у самой душа не на месте. Олеся говорила Всеволоду, что я добрая. Дима постоянно напирал на мою доброту.

Но речь шла о разной доброте.

Выхожу из реанимации. Прикрываю глаза. Я вся взмокла в глухом костюме. Теперь пойду к себе. Сегодня у меня снова патология беременных.

Отворяю тяжёлую металлическую дверь и…

– Татьяна Сергеевна…

В коридоре стоит Олеся. Бледная, согнутая в три погибели, но полная решимости.

– Как вы? – подхожу к ней и помогаю присесть на одинокий стул. – Может, стоит полежать?

– Меня прокесарили почти сутки назад, – качает головой. – Я уже побывала на флюорографии. А здесь мои мальчики… – её голос срывается, зелёные глаза полны слёз.

– Олеся, Олеся, – беру её за руки. – Не плачьте. Нельзя. Особенно в реанимации. У ваших мальчиков всё в порядке. Я только что их смотрела. И… – смотрю ей в глаза. – Я не могу ничего гарантировать. Но скажу точно: самого страшного вы избежали.

Олеся смотрит на меня и пытается улыбнуться.

– Татьяна Сергеевна, спасибо! – стискивает мои пальцы. – Я так боялась. Одна, без мужа, с двумя детьми…

– У вас замечательный брат, – возражаю. – Он так о вас заботится.

– Но у Севы должна быть своя жизнь, – Олеся качает головой. – У него свой автосервис. Да и вообще… ему уже сорок, Татьяна Сергеевна. А он совсем один. Без жены и детей. Я не хочу, чтобы он… жил не свою жизнь. Чтобы посвятил свою жизнь только мне.

Я смотрю на эту молодую отважную женщину, которая даже в такую минуту беспокоится о брате и… понимаю, что кровные узы существуют. Настоящие, искренние, а не то, что у Герасимовых.

– Я думаю, – подбираю слова. – Всеволод знает, что делает.

– Конечно, – отзывается Олеся. – Я… я рада, что брат помог вам. Как прошёл процесс?

– Я теперь разведёнка, – усмехаюсь. – А раздел имущества отложили из-за экспертизы.

– Не сдавайтесь, – серьёзно произносит Олеся. – Не дарите бывшему то, что по праву принадлежит вам. Я… – помогаю ей подняться. – Пойду к мальчикам.

Я смотрю, как Олеся скрывается за дверью.

Разведёнка.

Мерзкое слово. Уничижительное. Но в какой-то степени честное. Я сама развелась. Дима всё тянул кота за яйца, ждал, что я «одумаюсь».

Да вот чёрта с два!

День в патологии проходит рутинно. Валя поехала на конференцию, поэтому обедать я иду одна. Могла бы посидеть поболтать с той же Вороновой, но…

Смотрю на пустое место напротив.

Всеволод.

Наш обед в грузинском ресторанчике до сих пор стоит перед глазами. Тогда Всеволод был со мной.

Где же он сейчас?..

Заканчиваю работу. Сегодня ровно в четыре дня. Без дежурств.

Выхожу из Перинатального Центра и вижу «Мицубиси». А возле него – Всеволода.

Он разговаривает по телефону. А через мгновение замечает меня.

Я улыбаюсь.

Неровно, зажато, словно бы не должна радоваться.

Всеволод улыбается мне в ответ. Машет рукой.

– Всё, братан, добро, – отключается и подходит ко мне. – Добрый день, Татьяна.

– Добрый, – отзываюсь. – Вы к Олесе?

– Уже от неё, – кивает. – Она сказала, вы смотрели мальчиков. Всё хорошо?

– Да, – отвечаю честно. – Всё хорошо. Сейчас – точно да.

Лицо Всеволод на миг застывает. Становится каменным. В глаза… В них я читаю всё.

Заботу. Страх. Боль. Радость. Всепоглощающую радость. Облегчение человека, у которого камень с души упал.

– Слава Богу! – сипло восклицает Всеволод. – Татьяна, вы…

Он подходит ко мне. Всего один шаг, а, кажется, что Всеволод перешагнул пропасть.

Стоит передо мной. Надо мной. Запрокидываю голову, чтобы видеть его лицо. Его глаза.

Его душу.

– Татьяна, – хрипло повторяет Всеволод. – Простите.

– За что? – моргаю.

– За это.

Не понимаю. Не знаю.

А в следующий миг Всеволод берёт моё лицо в свои большие сильные ладони и… целует меня.

В губы.

Мир останавливается. Сердце на секунду перестаёт биться, а затем словно с цепи срывается.

Поцелуй длится мгновение, но мне кажется, что целую вечность.

Всеволод отступает. Мои губы горят.

– Простите ещё раз, – произносит. – Я не сдержался. Не стоило так делать.

– В-всё нормально, – стараюсь собрать мысли в кучу. – Я тоже очень переживала за вашу сестру.

– Вы удивительная женщина, – Всеволод отходит к внедорожнику и достаёт с заднего сиденья букет белоснежных роз. – В вас столько добра. Силы. Любви. Её жрали в три горла неблагодарные люди. Но этого больше не будет. Никогда. Я не позволю.

Он протягивает мне букет.

Я принимаю его, вдыхая сладкий аромат роз.

– Я буду рядом, – негромко и серьёзно говорит Всеволод. – А поцелуй… Простите ещё раз. Вас подвезти?

– Я на машине, – радуюсь возможности сменить тему.

– Запаска с собой? – улыбается.

– Но если я снова её забуду, вы ведь поможете?

Это вырывается у меня само собой. Уже кляну себя за несдержанность, но Всеволод только смеётся.

– Конечно, Татьяна.

Я иду к своей «Хонде», прижимая к себе букет. Нужно поставить его в воду. А мама… Скажу, что на работе подарили. Благодарные пациенты. Это ведь не ложь, правда?

Мама ничего не спрашивает насчёт букета. Только советует:

– Добавь в воду аспирин.

– Я уже добавила сахар.

Розы стоят долго. Неделю. Удивительно просто.

А ещё удивительно то, что ровно через неделю мне приходит сообщение от Димы:

«Я согласен на твои условия».

Глава 22

Дмитрий

Я зол.

Неимоверно.

Судебная экспертиза фирмы, Танины чеки… Почему она все эти годы хранила их? Зачем? Чтобы однажды использовать против меня?

Неужели Таня меня никогда не любила?..

– Димон, – устало произносит мой юрист, которому я заплатил сто тысяч, чтобы он сделал всё, как надо. – Не мельтеши.

– Ты обещал! – рычу. – Клялся, что сможешь оставить всё за мной. А что в итоге?

– Ну и что я мог поделать? – разводит руками. – Сам посуди: всё нажито в браке. Делится пополам. И… Димон, положа руку на сердце, тебе нереально увеличить свою долю.

– Ты, – хватаю его за воротник. – Я отвалил тебе…

– Руки убери, – бросает холодно. – Ты тоже много чего говорил. Что твоя жена мямля, которая всего боится. А оказалось – продуманная. Впрочем, надо отдать ей должное: она не наглеет. Просто хочет забрать своё. Вот и всё. Димон, отдал бы ты ей всё по-хорошему…

– Ты не понимаешь, – отмахиваюсь. Не хочу марать руки о лжеца. Уволю к чёртовой матери. – У меня семья. Любимая женщина. Племянница. Я не могу оторвать такой кусок от семьи.

– Так плати по частям, – поднимается. – Договорись. Я, конечно, доведу твоё дело до конца. Но… Димон, подлечил бы ты нервишки.

С этими словами юрист уходит, а я остаюсь один в кабинете злой, как чёрт.

Решение суда для меня настоящий плевок в лицо. Чувствую себя отвратительно.

Виски давит. Надо отвлечься. Поехать к Алле. Я отправил её к своей матери, чтобы, не дай Бог, Таня и её адвокат не попытались надавить на мою любимую.

И где только Таня нашла деньги на такую акулу?..

Всю неделю я не живу, а существую. Обзваниваю друзей, знакомых, ищу юриста, который поможет мне. Но у всех один ответ:

– Братан, ничего не выйдет. Если только криминал.

Я не хочу криминал. Я хочу, чтобы Таня меня поняла!

Еду к матери нервный. Надо успокоиться. Алла не должна видеть меня таким. Раздавленным, побитым. Я люблю её. Вместе мы всё преодолеем.

Подъезжаю к дому матери. Я подарил его ей. Как и квартиру.

Чёрт, наверное, нужно было и отцовскую засыпушку на мать оформлять. И фирму. Но я не хотел грязи. Доверял Тане.

А теперь…

Поворачиваю в просёлок. Так, улыбаюсь…

Чёрт!

Возле ограды стоит чёрный «Ленд Ровер» с характерными номерами.

Сжимаю руль.

Спокойно. Вадим Викторович просто приехал повидать дочку. Вот и всё. Ничего страшного.

Но как же страшно перед ним опозориться. Ничего. Кроме матери никто не знает, что Таня размазала меня в суде. Даже Алле я не говорил. Было стыдно. Ведь любимой так нравится мой дом...

Поднимаюсь по ступенькам. Прокручиваю в голове диалог. Что я скажу Берсеневу, что он мне ответит.

Я больше не тот Дима Герасимов, которого можно было прогнать. Посчитать недостойным. Теперь Дмитрий Алексеевич. У меня своя фирма. Я имею вес. Связи.

В конце концов, Алла носит мою дочь!

– Димочка! – мать буквально вылетает ко мне. – Родненький! Наконец-то! Ну как? – понижает голос. – Разобрался с Таней?

– Нет, – цежу. – Юристы говорят, шансов нет.

Мать качает головой, то и дело поглядывая в сторону гостиной.

– Мам, – напрягаюсь. – Ты что-то рассказала Берсеневу?

Нет! Стучит набатом в голове. Только не это.

– Димочка, ты только не сердись, – мать заглядывает мне в глаза. – Я просто хотела, как лучше. У Вадима Викторовича связи. Он легко поставит Таню на место…

– Зачем, мам? – хватаюсь за голову. – Я же просил ничего не говорить!

– Я мать! – заявляет. – Я не могу спокойно смотреть, как ты себя изводишь. А в любви и на войне все средства хороши. Да, я попросила Вадима Викторовича помочь тебе. Что в этом плохого?

Что плохого?

Трижды ха.

Да ничего, если отбросить, что мать меня только что опозорила! Втоптала в грязь, показав Берсеневу, что я ничего сам решить не могу!

Сжимаю кулаки.

Я найду, что сказать. Выставлю всё так, что мать ошиблась. Перепутала по старости и глупости. Она ведь всего лишь продавщица и не разбирается в юридических тонкостях…

Вадим Викторович сидит на диване и смотрит новости.

Краем глаза замечаю репортаж: что-то об аварии на разрезе. Экскаватор вышел из строя, пострадал водитель. Интересно, какой это разрез? Поставляю ли я туда запчасти…

Чёрт, мне сейчас вообще не до этого!

– Трагедия, – коротко произносит Берсенев, когда я останавливаюсь рядом.

– Ужасно, – киваю. – Техника изношена.

– Хорошие запчасти нынче дороги, – замечает Вадим Викторович.

– Цена моих изделий соответствует качеству.

Слова Берсенева царапают. На что он намекает?

Нет, никаких намёков. Мы просто беседуем.

– Вадим Викторович, – начинаю осторожно. – Мать сказала, что она просила вас кое о чём. Скажу сразу: это лишнее. Мать неверно меня поняла…

– Напротив, – отзывается Берсенев. – Римма довольно точно передала суть дела. – Взгляд его карих, таких же, как у Аллы, глаз врезается в меня, точно лезвие. – Ты так и остался крохобором и жлобом.

Мне словно кислотой в лицо плеснули.

Задыхаюсь. Кислород перекрыли.

А Берсенев продолжает:

– Ты хочешь оставить жену, которая прожила с тобой тринадцать лет, ни с чем. Ты выкручиваешься. Считаешь, что если заплатил деньги, то имеешь право на всё. Это не так, Дмитрий.

– Вадим Викторович, – стараюсь держать лицо. – Я делаю всё это только ради Аллы.

– Алла не нуждается в деньгах, – отрезает. – Ей нужна здоровая атмосфера. Спокойствие. Тишина. А не судебные разборки.

– Поэтому я и хотел, чтобы дом остался мне! – восклицаю. – Чтобы Алла чувствовала себя в нём хозяйкой.

– Ты идиот, или прикидываешься? – жёстко спрашивает Берсенев. – Единственный вариант, как это может получиться: мировое соглашение. Вы делите с Татьяной всё пополам. И точка. Без экспертиз. Без возни. Без грязи. Римма сказала, что Татьяна только это и требует. А ты хочешь одобрать её, как липку. Это недостойно мужчины, Дмитрий. Это, как говорит моложёжь, «красный флаг». Заставляет задуматься. Если ты способен на такое, то где гарантии, что не поступить однажды так и с моей дочерью?

Он говорит. Каждое его слово – удар.

Обтекаю. Натурально обтекаю. Слышу, как за прикрытой дверью тихо охает мать. Она, как всегда подслушивала.

Вот кто её просил открывать рот?

Я бы всё уладил…

Берсенев смотрит на меня, ожидая ответа.

– Я люблю Аллу, – пытаюсь не отводить взгляда и не краснеть, хотя уши пылают. – Больше всего на свете. Я хочу, чтобы она была счастлива. Я подпишу с Таней мировое соглашение.

– Я рад, что человек в тебе победил, – кивает Вадим Викторович. – А то уже испугался, что дочка снова… разочаруется.

– А где Алла? – выдавливаю.

– В огороде. У неё трансляция для подписчиков.

Поднимаюсь и быстро иду в огород. Таня потеряла ребёнка на грядках. Я не позволю Алле гнуть спину.

Любимая позирует возле аккуратно подвязанной и подрезанной малины. Улыбается в камеры и говорит:

– …а это вкусная и полезная экологически чистая малинка для наших девочек…

Режет слух. Неужели Алла никому до сих пор не сказала про потерю?..

Холодок по спине. Перед глазами – следы ножовки на детской кроватке.

Глупости.

Алла просто имела в виду малышку и Кристинку. Ведь племянница тоже наша девочка.

Смотрю на любимую и понимаю: ради неё я готов на всё. И если ради этого придётся пойти на условия Тани, значит, так тому и быть.

И пусть Тане будет стыдно за это!

Дорогие мои!

Приглашаю в мой завершённый роман

РАЗВОД. ТЫ ПОТЕРЯЕШЬ ВСЁ

– Мой мужчина – твой муж, – сестра наслаждается вниманием. – Он закрыл мою ипотеку. Свозит меня и детей на море.

Задыхаюсь.

Хочется перевернуть стол.

Разбить все тарелки, размазать еду по мерзким рожам предателей. Останавливает только то, что готовила мама.

И дочка.

– Кайфово, сестра? – улыбаюсь. – Путаться с моим мужем и прожирать деньги моей семьи?

– Юль! – багровеет муж. – Ты всё не так поняла…

– Не унижайся! – сестра вцепляется в моего мужа. – Скажи, что мы вместе! Что ты любишь меня…

– Да отцепись ты! – рявкает. – Юля, это всё не то, что ты думаешь…

– А что надо думать?

По спине – холодок.

Это спросила не я.

Оборачиваюсь.

Дочка стоит и смотрит на нас.

Муж прятал деньги от семьи и обеспечивал мою сестру. А я брала кредит на лечение дочери.

Он обещает, что я потеряю всё. Квартиру, маму, дочь.

Нет, любимый. Это ты – всё!

И развод не самое страшное, что тебя ждёт!

ИСТОРИЯ ЖИВЁТ ЗДЕСЬ

Глава 23

Татьяна

Платье.

Красное. Вульгарное, как сказал бы Димы.

Но его здесь нет. Решаю я.

Завязываю бант на воротнике. Платье лёгкое, летнее. Такое, какое я сто лет не носила. Потому что постоянно была либо на работе, либо в огороде у Риммы Яковлевны.

Больше никакого огорода. Никакого «своего» дома. Я куплю себе квартиру, когда Дима выплатит мне компенсацию. Уже присмотрела евродвушку в новостройке недалеко от Перинатального Центра. Сделаю ремонт. Такой, как хочу я. А остальное положу на депозит, пусть идут проценты.

Смотрю на себя в зеркало.

Я уложила волосы. Ничего особенного, но смотреть на светлые пряди по-прежнему непривычно, потому что тринадцать лет на меня из зеркала глядело чужое лицо.

Встреча у нотариуса назначена на десять утра.

Подъезжаю на «Хонде». Димы ещё нет, поэтому могу немного прогуляться. Подышать остатками аромата сирени.

В кармане вибрирует смартфон. Сердце сладко замирает.

Сева.

«Удачи. Я с тобой».

Четыре слова, но от них меня бросает в жар. Я ведь так и не выбросила все белоснежные розы, а засушила самый красивый бутон. Сейчас он лежит в атласе анатомии человека.

– Признайся, Таня, – сказала мама, когда увидела, – ты влюбилась.

Я пока не хочу заглядывать в своё сердце. Оно всё покрыто шрамами от предательства.

Но сегодня будет поставлена точка. После сегодняшнего дня Дима больше никогда не сможет меня ранить. Я понимаю, что до последних выплат пройдёт ещё какое-то время, но согласна подождать. Это я умею делать лучше всех.

– Доброе утро, Татьяна Сергеевна, – ко мне подходит Логинов. – Как настрой?

– Прекрасный, – улыбаюсь. – И знаете… я так удивилась, когда Дима согласился на мировое.

– Признаться, я тоже, – соглашается Логинов. – Обычно такие люди идут до конца, тратят космические деньги на попытку купить свои иллюзии, мотают нервы себе и окружающим, обрастают презрением. Видимо, кто-то или что-то повлияло на решение вашего бывшего мужа.

– Я догадываюсь, кто это был, – киваю. – Его будущий тесть, Вадим Берсенев.

– Слышал о таком человеке. Он сам юрист, причём весьма грамотный. Так сказать, старой закалки.

Киваю.

И, в принципе, понимаю Берсенева. Тётя Нина говорила про эту семью, как про «старые деньги». А, значит, они весьма разборчивы в связях. Уверена, отец Аллы терпит Диму исключительно ради дочери. Потому что люди не меняются. Разве только в худшую сторону.

В этот момент из-за поворота показывается «Хавейл». Прямо смотрю на выбивающегося из него бывшего мужа.

Бывший. Значит, никто.

Дима бросает на меня быстрый взгляд. У него всё на лице написано. Он зол и разочарован. Но видимо жить с заблокированными счетами трудно, а экспертизы на фирмах, тем более связанных с угледобычей, всегда могут принести много чудных открытий, которые никому не нужны.

Следом прибывает Димин юрист, который держится подальше от своего клиента. Неужели Дима достал даже того, кому он заплатил.

Это, разумеется, риторический вопрос.

– Ты покрасила волосы, – вдруг замечает Дима.

– Нет, – без стеснения смотрю на него. – Я просто вернула свой цвет.

– Ты изменилась, – замечает. – Стала циничной.

– У меня были хорошие учителя.

Дима молча проходит в контору. Галантный Логинов придерживает мне дверь, а Димин юрист, идя за ним следом, закатывает глаза.

Нотариус – полная жёсткая женщина в строгом костюме – придирчиво проверяет все пункты мирового соглашения.

– Тринадцать миллионов, – наконец произносит она. – Ровно по годам брака.

Я сижу прямая.

Она права. Тринадцать миллионов. По миллиону за каждый год.

Дима молча берёт ручку. Подписывает бумагу. Пододвигает ко мне.

– Ты же этого хотела, – бросает. – Давай.

Я пододвигаю к себе мировое соглашение. В последний раз пробегаю взглядом текст. Ничего нового. Все те требования, которые Логинов озвучил на первом заседании. Половина дома, стоимости фирмы, семейных счетов, средств, которые Дима потратил на Аллу. Половина всего того, что прописано в чеках, которые я собирала.

Ставлю подпись.

Рука не дрожит. Буквы получаются аккуратными.

Всё.

– Прекрасно, – резюмирует Логинов. – Теперь осталось дождаться второго заседания и утверждения мирового соглашения. Всем спасибо.

Юрист Димы кивает. Поднимается, прощается со всеми и уходит.

– На связи, Татьяна Сергеевна. – Логинов забирает сумку. – Следующее заседание через три недели. До свидания.

Я спускаюсь по ступенькам. Вдыхаю аромат сирени.

Ноги не подкашиваются. Руки не дрожат. Только губы сами собой растягиваются в улыбке.

– Постеснялась бы хоть.

Оборачиваюсь. Дима стоит на крыльце и смотрят на меня сверху вниз. Но в этом взгляде нет превосходства. Только недовольство избалованного ребёнка, которому не достали луну с неба.

– Чего мне стесняться, Дима?

– Ты так открыто злорадствует, – он спускается и направляется к «Хавейлу». – Ободрала меня как липку.

– Не я писала Семейный Кодекс, – развожу руками.

– Мне придётся изъять эти деньги из оборота, – цедит Дима. – Это много. Это ударит по моей семье, которую я должен обеспечивать.

– Ты знал, на что шёл, когда разводился, – возражаю. – Хотя… нет, ты думал, я просто исчезну, а всё останется, как раньше. Только жена поменяется на ту, что тебе по сердцу. Но нет, Дим, так не бывает. Есть выбор. Есть его последствия.

– Когда ты заберёшь вещи? – переводит тему. – Алле нужно переехать. Быть в доме настоящей хозяйкой.

– Я свободна в субботу, – отзываюсь. – Сама всё соберу.

– Договорились.

* * *

– С тобой поехать? – мама смотрит, как я собираюсь.

– У тебя же ночная смена, – обуваю удобные новые кроссовки.

Раньше я всё время ходила на каблуках. Терпеть их ненавижу.

– Я подменяюсь, – мама подходит ко мне. – Таня, я серьёзно. Вдруг там Римма. Или Кристина. Будут тебя доводить.

– Мам, – вздыхаю. – Они доводили меня тринадцать лет. Теперь они мне никто. Мне наплевать. Пусть говорят что хотят. Я просто заберу свои вещи и уеду, чтобы больше никогда не видеть никого из Герасимовых.

– А тебе влезет всё в машину? – сомневается мама. – Таскать долго.

– Я справлюсь, мам, – улыбаюсь. – Я сама пришла к Герасимовым. Сама же и уйду.

Первое, что вижу, когда захожу в ограду, – ведро с грязной водой. Римма в переднике моет полы. Вытряхивает коврики.

Наверняка она сейчас зальёт керамику каким-нибудь агрессивным средством, и та превратиться в чёрти что. Но меня это уже не касается.

А ведь Римма раньше постоянно приезжала с «инспекциями» и следила, чтобы её родненький Димочка жил в чистоте.

– А, пришла, – бормочет Римма, поглядывая на меня исподлобья. – Что тебе нужно?

– Собрать свои вещи, – отвечаю спокойно. – Освободить жизненное пространство.

– Не по-людски это, – качает головой. – Так поступать. Но Димочка у меня щедрый. Он решил, что ты заслужила хотя бы деньги. Раз детей не вышло.

Она хочет укусить меня побольней, но за эти полтора месяца я отрастила броню, которой позавидовали бы средневековые рыцари.

Поднимаюсь на второй этаж и принимаюсь методично складывать вещи в пакеты. Одну за одной.

Беру кремовую блузку, запихиваю прямую строгую юбку.

Замираю.

Это всё не моё.

Я не буду это носить. Никогда. Но всё равно заберу. Отдам в кризисный центр. Тем людям, кому эти вещи нужны. Ведь иначе Дима наверняка пристроит их через «Авито». Он никогда не упускает свою выгоду.

Дима приезжает, когда я загружаю в «Хонду» последний мешок. Оказывается, у меня за тринадцать лет накопилось порядочно вещей. Нужно всё это разобрать, определиться, нужно мне это или нет.

Вот блендер точно оставлю себе, как и миксер. Алла пусть покупает своё.

Я люблю готовить, как и моя мама. У нас хватает кухонной утвари. Только времени нет. Питаемся очень быстро и просто. Так, что я даже похудела килограмма на четыре. Ведь раньше мне приходилось есть то же, что и Дима с Кристиной, а они всегда «заказывали» калорийные разносолы.

Дима молча смотрит, как я тащу мешок. А когда я захлопываю багажник, вдруг спрашивает:

– Тань, я всё понимаю. Ты зла на нас. Но у Кристинки через неделю выпускной. Это очень важный для неё день. Ты придёшь?

– Нет, – смотрю Диме в глаза. – Я не приду.

– Другого ответа я и не ждал, – качает головой. – А ведь она тебе не чужая…

– Чужая. – Вытираю руки влажной салфеткой. – Чужая, Дим. И не надо говорить про воспитание и прочее. Потому что, положа руку на сердце, Кристина и тебе чужая. Тебе наплевать на неё. И Алле наплевать. Она советует ей чёрти что… Но это не моё дело, – улыбаюсь. – Живите как знаете. Просто… не упустите девчонку.

С этими словами я сажусь в машину и уезжаю.

Я сказала, что должна была.

И мне всё равно, что там Дима с Риммой будут говорить за моей спиной. Потому что им потом разгребать последствия. Ведь это они избаловали Кристину.

Я помню её глаза, когда она рассказывала Алле о Сашке. Понимаю, чем это всё может закончиться. Уповаю только на то, что вседозволенность не до конца вышибла Кристине мозги.

Но сделать с собой ничего не могу: всё равно переживаю. Хоть и сказала, что Кристина мне чужая.

Бедная девочка.

Дома я сортирую вещи.

Живу.

Готовим с мамой чизкейк из покупной ташкентской клубники.

Двадцать пятого июня не продают алкоголь. У школьников выпускные.

Я не была на празднике.

Кристина сама пришла ко мне.