Текст книги "Развод. Я ошибся, любимая (СИ)"

Автор книги: Светлана Синицына

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Глава 33

Татьяна

– Нет, это надо же – шизофрения! – восклицает Валя.

Весь Перинатальный Центр гудит. Врачи и медсёстры гадают, будет жалоба от Димы или нет, а пациентки боятся за своих детей.

На четвёртые сутки Аллу выписывают. Точнее, транспортируют в ПНД. Валя делала Алле контрольное УЗИ: всё чисто. Замерший на раннем сроке плод никак не повлиял на развитие другого.

У Аллы и Димы родилась здоровая девочка. У неё развилась небольшая желтушка, которую за неделю вылечат в отделении патологии. Малышка лежит там одна, но неонатологи говорят, что отец её стопроцентно заберёт.

– Шизофрения, как и было сказано, – цитирую Булгакова, борясь с подступающей к горлу тошнотой.

За прошедшие три дня дурнота никуда не делась. Меня больше не рвало, но состояние далеко от нормального.

А во внутреннем кармане моей сумки лежит тест на беременность.

Потому что я больше не могу закрывать глаза на очевидные сигналы моего организма. Но мне почему-то страшно получить ответ.

Не из-за того, что Сева может быть не готов.

А из-за того, что это меняет… всё.

Во мне.

Дома пусто.

Мама на смене. Пока не вернулась.

Сева обещал заехать позже: сегодня он помогает Олесе с детьми посетить кабинет катамнеза. Всё же мальчишки родились недоношенными и до года им необходимо пристальное наблюдение.

Я так редко бывают одна.

На работе пациенты. Дома – мама. У Севы – мы вместе.

Захожу в ванную и гляжу на себя в зеркало. Моя парикмахер Люда просто волшебница. Ей удалось выровнять окрашивание, и теперь мой природный цвет волос спокойно отрастает.

Я – это я.

В ярком кружевном платье сапфирового цвета.

С вьющимися светлыми волосами.

С чёрными стрелками.

Я.

Надо переодеться.

Приготовить еду.

Или просто полежать?..

Но стоит моей голове только коснуться подушки, как раздаётся звонок домофона.

Хмурюсь.

Сева?

Нет, он всегда пишет, что придёт.

Тогда кто?

Поднимаюсь и иду открывать.

– Алло?

– Тань, – раздаётся из динамика глухой голос. – Тань, это я.

Усмехаюсь.

Я не то чтобы ждала, что Дима придёт, но… столько разговоров о нём было в последнее время, что становилось ясно: он не может не появиться.

Что ж, тем лучше.

Я поставлю и эту точку.

– Тань, – продолжает Дима. – Пожалуйста, открой. Я… – пауза, – пришёл поговорить.

Моя рука замирает. Всего на миг. А затем я открываю домофон.

Жду.

Просто стою у двери и жду. Как жду курьера. Или слесаря.

Мне… всё равно.

Не больно, как раньше. Потому что моих чувств к Диме больше нет. Ему нечем ранить меня.

Слышу, как открываются двери лифта.

Шаги.

Гулкие. Тяжёлые. Не такие, какие были у Димы. Да и он сам изменился за те месяцы, что я его не видела.

Он не похудел. Не постарел. Не превратился в бомжа. Его как будто стало… меньше. Или просто я поднялась, а он всегда был таким?

Дима оглядывает меня воспалёнными покрасневшими глазами? Не спит, что ли? Так ведь его дочка пока в больнице.

Или это всё от крушения надежд. Розовые очки разбились стёклами вовнутрь.

– Привет, – сипло произносит Дима. – Хорошо выглядишь, – улыбается.

– Спасибо, – киваю. – А ты не очень.

– Я… – вздыхает. – Ты знаешь, что у меня.

– Знаю, – соглашаюсь. – Весь Перинатальный Центр знает.

– Чёрт, – усмехается невесело. – Вот она – популярность.

– Так себе популярность, – замечаю. – Дима, я думала поздравить тебя при встрече. Вот: поздравляю с рождением дочери.

Он дёргается, как от удара.

– Тань… Я видел тебя на записи с камер. Там, в коридоре. С Аллой.

Хочется закатить глаза. Неужели даже в такой ситуации Дима будет обвинять меня? А то вдруг я Алле что-нибудь подсыпала, чтобы она сошла с ума?

– Алла… – повторяет Дима, и его лицо мучительно искажается. – Она врала мне. Всё время. С самого начала.

– Господи, – во все глаза смотрю на него. – Дочка не твоя, что ли?

– Моя! – горько восклицает. – Адель – моя. А Алла… использовала меня. Она и её родители. Тань, она сумасшедшая! Официально. А её сын… он не умер. Он жив. Инвалид. Алла бросила его, понимаешь? – кажется, Дима сейчас схватится за голову. – Берсеневы хотели, чтобы я заботился об Алле…

– Дима, – замечаю. – Но ты сам хотел заботится об Алле. Построил для неё дом. Женился. Пошёл на ЭКО. Оплатил всё. Ты… любил её.

– Я ошибся! – выпаливает Дима. – Ошибся, Тань! Я думал, что люблю Аллу, Но я просто хотел доказать её отцу, что я чего-то стою!

– И как? – спрашиваю тихо. – Доказал?

– Нет, – тяжело дышит. – Для Берсенева я так и остался нищебродом.

– Что ж, – отзываюсь. – Надеюсь, этого того стоило.

Произношу это без всякой задней мысли. Но глаза Димы тут же загораются.

– Нет, Тань! – шагает ко мне. – Не стоило!

– Не топчи, – киваю на его зимние ботинки. – Я пол вымыла.

– Да! – восклицает. – Ты вымыла пол. Ты всегда это делала. Поддерживала очаг. Создавала уют. Всю себя отдавала семье. А я этого не ценил.

Если бы я услышала это раньше, растаяла бы. Поверила, что Дима по-настоящему раскаивается. Но я слишком много раз за это время видела его истинное лицо.

– Не ценил, – повторяю. – Это так. Ты и сейчас не ценишь.

– Что? – Дима вздрагивает. – Тань, ты… Я понимаю, что ты обижена. Но я всё понял! Ты была настоящей! Ты любила меня. А Алла – использовала. Я… я запутался, Тань. Думал, что люблю Аллу…

– Ты повторяешься, – замечаю. – Дим, спасибо, что зашёл. Но тебе пора готовится к выписке дочери...

Вместо ответа Дима делает ещё шаг ко мне и падает на колени.

– Тань, ну прости! – тянет ко мне руки. – Прости меня. Я ошибался. Страшно ошибался. Прошу, давай всё забудем. Снова будем вместе.

– Ты женат, – напоминаю.

– Я разведусь, – уверяет. – Завтра же подам в суд. Тань, пожалуйста. Мы ещё можем всё исправить. У нас будет замечательная дочка.

– Дочка? – приподнимаю бровь. – Твоя и Аллы?

– Да!

Пазл складывается.

Нет, я не поверила. Даже на мгновение.

Но теперь точно всё понятно.

– Ты пришёл из-за дочки, – режу правду-матку. – Ты планировал, что ей будет заниматься Алла. Но Алла в диспансере. Значит, тебе срочно нужна бесплатная нянька…

– Таня, Танечка, не будь такой жестокой!

Ого!

Дима подтянул тяжёлую артиллерию.

В квартиру просачивается Римма. Оглядывается, ёжится, замечает коленопреклонённого Диму и ахает.

– Родненький! – бросается к сыну. – Танечка, прости его, дурака. Димочка уже на колени встал. Ради тебя. Бес его попутал. Ты вернись. Дочку воспитаете. Она здоровая…

– Я в курсе, – отзываюсь коротко и добавляю: – Но у меня мог бы быть свой сын. Ему было бы уже тринадцать лет. Но я потеряла его на ваших грядках, Римма. Знаете, вы когда сказали про порчу, – добавляю вдруг то, о чём не позволяла себе думать много лет, – я на мгновение поверила, что вы и правда меня прокляли. С самого начала. Чтобы мой сын не родился.

Кажется, Римму сейчас удар хватит. Она вцепляется в плечи сына, её колотит, глаза вылезают из орбит. А в следующее мгновение из неё фонтаном льётся правда:

– Танечка, я ошиблась! Но Димочка… он сидел после свадьбы с тобой. Несчастный. Пьяный. Плакал. Сказал: «Хоть бы этого ребёнка не было!» И я… Танечка, прости дуру старую! Я пошла к бабе. За травками…

Она призналась.

Призналась, чёрт возьми, что тринадцать лет назад убила моего сына. Про которого сказала:

– Это был не ребёнок. Выкидыш. Хорошо, что он умер.

Вот теперь всё точно встало на свои места.

– Мам, ты что – вызвала у Тани выкидыш?!

Дима подскакивает, как ужаленный. Римма в ужасе отшатывается от него.

– Димочка, родненький! – заливается слезами. – Я не в себе была! Переживала за тебя.

– Ты убила моего сына! – рявкает Дима. – Может, ты и мою вторую дочку уморила?!

– Сынок, побойся Бога! – Римма простирает к нему руки. – Таня, Танечка, – беспомощно оборачивается ко мне. – Видишь, что творится-то? Без тебя всё посыпалось…

– Нет, – качаю головой. – Я просто перестала за вами подметать.

– Таня, – Дима подходит ко мне, заглядывает мне в глаза. – Всё, маски сорваны. Я ошибся. Я люблю тебя. Возвращайся. Если не хочешь видеть мою мать – я тебя пойму. Изолирую её от тебя.

– Димочка! – Римма прислоняется к стене. – Ты что, пошёл против родной матери?!

– Таня, – Дима игнорирует её крики. – Я знаю тебя. Ты добрая. Несмотря ни на что. Мы всё забудем. Снова будем жить одной семьёй. Только пожалуйста, не бросай мою дочку. Ребёнок ни в чём не виноват.

Я смотрю ему в глаза. И чётко, коротко отвечаю:

– Нет.

Дима моргает. Наверняка он уже мысленно нарисовал себе картину счастливого воссоединения.

– Что?

– Нет, – повторяю громче. – Дим, эта не та ситуация, в которой можно прийти и сказать: «Я ошибся, любимая». Ты предал меня не когда вернулась Алла. Ты предавал меня тринадцать лет. Пользовался мной. Крал моё время…

– Мы родим общего ребёнка! – заверяет поспешно. – Когда захочешь…

– Никогда.

– Тань, – Дима качает головой. – Я понимаю, ты злишься. Но у меня дочка! Маленькая девочка. Совсем одна. Я не могу доверить её сумасшедшей матери. Тань, пожалуйста, помоги!

– Нет.

– Да что же ты такая?! – психует Дима. – Я перед тобой извинился. На колени встал. Готов порвать отношения с матерью. А ты…

– Ты опоздал. Таня больше не твоя.

Глава 34

Всеволод

Цирк.

Первое слово, которое приходит на ум, когда выхожу из лифта и слышу громогласные увещевания Герасимова и его дражайшей матушки.

– …Тань, пожалуйста, помоги!

– Нет.

– Да что же ты такая?! Я перед тобой извинился. На колени встал. Готов порвать отношения с матерью. А ты…

Всё.

Хватит.

Я достаточно слушал этого чудилу, чтобы составить о нём мнение.

Распахиваю приоткрытую дверь и захожу в квартиру Марии Алексеевны.

– Ты опоздал, – произношу спокойно. – Таня больше не твоя.

Герасимов дёргается, как перевёрнутый на спину жук. Его матушка сжимается, но сверкает на меня полными слёз глазами.

Оба – жалкое зрелище.

Приспособленцы и эгоисты, которые переобуваются в полёте, как только перестают обслуживать их хотелки.

– Вы кто? – Герасимов бросает на меня быстрый взгляд.

– Всеволод, – не мигая, гляжу ему в глаза. Раз он мнит себя мужиком, пусть сразится с равным, а не женщин мордует.

– Что вы здесь делаете? – продолжает хорохорится Герасимов.

Нет, у него точно нет никакого понимания текущего момента!

– Я пришёл к своей любимой женщине.

С этими словами я прохожу и становлюсь рядом с Таней. Спокойно. С достоинством. Тем, что Герасимову неведомо.

На него жалко смотреть. Его взгляд мечется от Тани ко мне, а его матушка вообще слилась с обоями.

– Тань, – наконец выдавливает Герасимов. – Ты поэтому мне отказываешь? Из-за него?

– Дима, – качает головой Таня. – Я отказалась бы тебе, даже если бы была одна. Я отказываю тебе из-за тебя.

– У меня дочка, – Герасимов снова заводит шарманку, – ты должна…

– Правда? – усмехается Таня. – Должна растить твою дочку, потому что ты так решил. Думаешь, сможешь таким образом заменить сына, которого убила твоя мать?

– Танечка… – хрипит Герасимова. – Я раскаиваюсь…

– Нет, – Таня продолжает резать без ножа. – Вы просто остались без жертвы, которую можно выхлёбывать одна. Но больше я вам не позволю вампирить. Паразитировать на мне. Оставайтесь со своим сыном. Воспитывайте внучку.

Я молчу.

Таня сама поставить точку. А Герасимову я в любом случае скажу пару ласковых.

Этот урод мучил мою женщину. Ни за что. Просто потому что мог.

– Тань, – подаёт голос Герасимов. – Пожалуйста…

– Нет.

– Тань…

– Она сказала «нет», – отрезаю. – Значит «нет».

– Я не с тобой разговариваю! – огрызается Герасимов. – А со своей бывшей женой.

– Вот. Бывшей. Выйдем, Дмитрий. Поговорим.

– Димочка… – давится слюной Герасимова. – Танечка…

– Уходите, – отрубает Таня. – Вон.

Они подчиняются. Сначала мимо меня шаркает матушка Герасимова, а затем – он сам.

Оборачиваюсь к Тане.

– Я сейчас, – киваю. – Закончу одно дело и вернусь к тебе. Зайти в магазин?

– Не надо, – Таниных губ касается улыбка. – Просто приходи.

Надо видеть, с какой бессильной яростью на меня смотрит Герасимов. Словно это я украл у него жену, а не он сам вышвырнул её из своей жизни.

Герасимова с гордо поднятой головой уходит в сторону автобусной остановки, а он сам нервно протирает зеркало заднего вида своего «Хавейла».

– Ну, – бурчит. – Какое у тебя ко мне дело?

– Самое обыкновенное, – пожимаю плечами. – Исчезни из жизни Тани. Резко. Как понос.

– Оскорбления, – усмехается Герасимов. – Конечно. Удобно бить лежачего…

– Ты сам лёг, – отбрасываю эвфемизмы. – Уселся в лужу и радовался, что тебя допустили к телу. Тебе плевать. На Таню, на Аллу, на дочь, на мать. Ты обосрёшь любого, кто рискнёт не почесать твоё эго. Тебе стала неудобна жена – ты избавился от неё. Стала неудобна племянница – туда же. Затем последовала мать. Теперь – вторая жена. Интересно, после Таниного отказа, как быстро тебе станет неудобна дочь? Или уже стала, просто ты боишься, что тебя предадут анафеме, если ты бросишь ребёнка? Дай угадаю: родители Аллы предлагали тебе забрать малышку, но ты упёрся рогом, чтобы доказать им, какой Дима Герасимов крутой?

Он во все глаза смотрит на меня. Его ноздри раздуваются. Как бы удар не хватил.

Бедная девочка: мать сумасшедшая, отец – эгоцентрик.

– Ты ничего обо мне не знаешь! – восклицает Герасимов. – Я люблю свою дочь. Меня предали. Я ошибся. А Таня…

– Таня не твоя, – повторяю. – Она – не вещь. Она – человек. Прекрасный, любимый. И я, чёрт возьми, сделаю её счастливой.

Да, метаю бисер перед свиньёй. Но только так, открытым текстом, Герасимов поймёт, что ему тут не рады.

– Ты не понимаешь, – хрипит вдруг. – Я надеялся на Таню. Она всегда была так добра…

– Вы сели ей на шею, – качаю головой. – И она не выдержала. Всё. Больше такого не будет. Лавочка закрылась.

– И что мне теперь делать? – Герасимов растерянно смотрит на меня. – Кто будет сидеть с моей дочкой?

– Ты, – отвечаю просто. – Она твоя дочь. Ты ждал её. Так позаботься о ней, раз на данный момент она осталась без матери.

Разворачиваюсь и ухожу, оставляя Герасимова наедине с новой для него информацией.

Подхожу к подъезду, как вдруг замечаю знакомую фигуру на скамейке.

Что ж, к этому разговору я тоже готов.

– Здравствуйте, Мария Алексеевна, – подхожу к Таниной матери. – Всё в порядке?

– Не совсем, – она поднимает на меня взгляд таких же голубых, как у её дочери, глаз. – Всеволод, я беспокоюсь. За Таню.

Я знал, что Мария Алексеевна скажет это. Видел по её взгляду.

– Вам не о чем волноваться, – присаживаюсь рядом. – Я люблю Таню. И я – не Дима Герасимов. Моя сестра и её дети – мои родственники. И я никоим образом не собираюсь вешать на Таню заботу о них. Клянусь вам. Памятью моих родителей.

Говорю, как на духу. Потому что это – правда.

Я люблю Таню. С первого взгляда. И сделаю всё, чтобы она была счастлива.

Мария Алексеевна долго смотрит на меня.

– Спасибо, Сева, – кивает наконец. – Спасибо тебе.

Киваю.

Мария Алексеевна поднимается, и мы вместе заходим в подъезд.

Таня встречает нас удивительно спокойная. Она не плакала, но я чувствую, как бьётся её сердце.

– Пойдём? – зову. – Прокатимся.

В кармане у меня – коробочка. Алая, бархатная. С кольцом.

Я купил его ещё на прошлой неделе. Хотел сделать предложение на даче у Толика, но решил, что это – слишком личное.

Мы едем по зимнему вечернему городу. Новогодняя иллюминация радует глаз.

Таня молчит. Глядит в окно. А когда мы останавливаемся на светофоре, произносит:

– Это мать Димы спровоцировала у меня выкидыш. – И добавляет: – Мне больно. Но не так, как раньше.

– Почему?

Сердце ёкает. Я знаю, что ответит Таня. Вижу по её глазам. Чувствовал все эти дни, но молчал. Не давил. Потому что понимаю, что это значит для моей любимой.

Таня смотрит мне в глаза. И улыбается. Тихо произносит:

– Сева, я беременна.

В её глазах – неверие. И капля страха. Обрадоваться. Разрешить себе ждать. Быть счастливой. Потому что однажды её уже ранили.

Любимая пережила сильную травму – потерю ребёнка в середине беременности.

Я помню, как было у Олеси, когда врачи сказали, что нужно срочно делать внутриутробную операцию, иначе дети погибнут. Но и операция не даёт гарантий. А сроки у Тани и Олеси были почти одинаковыми.

Это страшно. Ведь я не эмоциональный инвалид, как Герасимов, которому на новорождённую-то дочь плевать, а уж на нерождённого сына – тем более.

– Таня, – сворачиваю на обочину и останавливаюсь. – Я понимаю.

– Это была Римма, – продолжает любимая. – Тогда, тринадцать лет назад. Это она подмешала мне травы. Для выкидыша. – Таня сглатывает и смотрит в окно. – И знаешь… мне больно. Но и легко. Да. Я не виновата. Сева, я все эти годы винила себя. Что не смогла. Не удержала. Оказалась слабой. Ждала, когда Дима созреет для ребёнка. А сейчас я понимаю: моей вины тут нет. То, что случилось – дело рук недалёкой женщины, которая была уверена, что делает для своего родненького сыночка всё. Я не оправдываю её. Но понимаю, чем она руководствовалась. И я не хочу, чтобы эти люди ещё хоть раз оказались рядом со мной.

– Этого не будет, – произношу уверенно. – Ни один Герасимов не подойдёт к тебе. Я никому не позволю докучать матери своего ребёнка. Своей любимой женщине. Своей жене.

Я достаю из кармана коробочку и открываю её.

Да, здесь.

Да, сейчас.

Потому что тянуть нет смысла.

Таня беременна. От меня.

Это – наш ребёнок. И только наш.

Таня глядит на кольцо, тускло поблёскивающее в электрическом свете. Поднимает на меня взгляд своих прекрасных глаз и просто отвечает:

– Да.

Я привлекаю Таню к себе. Глажу по волосам. Опускаю ладонь ей на живот. Защищаю. Оберегаю. Как поклялся.

– Люблю тебя, – произношу тихо и целую любимую.

Глава 35

Дмитрий

Месяц спустя…

Я почти сломался.

Держусь из последних сил. Фирмой теперь занимается управляющий, потому что весь мой мир сузился до громоздкой двойной кроватки в детской, укропной водички и сосок правильной формы.

Мать порывалась помочь, но я психанул и прогнал её. Она убила моего сына от Тани. Я не хочу, чтобы мать навредила Адели.

У дочки колики. Я потратил херову гору денег на няню с медицинским образованием. Но всё равно постоянно нахожусь дома.

– Интересно, как быстро тебе станет неудобна дочь? Или уже стала, просто ты боишься, что тебя предадут анафеме?

Да, боюсь.

Не за себя – за Адель. Она такая маленькая. Врачи осматривали её и говорят, что дочка – здоровый ребёнок, но она… здесь. Со мной. Живая. Со своими младенческими желаниями. Няня как-то их угадывает, а я – когда как.

Господи, во что я ввязался?

Алла всё ещё в клинике. Вадим Викторович перевёл её из государственного диспансера туда, где она лечилась в прошлый раз. Меня даже пускают к ней.

А я… ничего не чувствую.

Алла больше не пытается никого украсть. Она не лежит пластом, глядя в одну точку. Нет, моя жена вполне себе бодрая. Но я вижу её другой. От прежнего ангельского образа не осталось ничего.

– Дим, – зовёт Алла. – Как наша дочка?

– Хорошо, – киваю. – С няней.

– С няней, – повторяет Алла. – Дим… я скоро вернусь. Мы будем вместе. Теперь ты всё знаешь, – вздыхает. – Я ведь… перестала тогда принимать таблетки. Перед ЭКО. Никому ничего не сказала. Дим, прости! Я буду следить за своим состоянием. Я чувствую, когда меня накроет. Только не бросай меня! – Алла смотрит умоляюще. – Я же не смогу одна! А Стасик… мне правда жаль его. Но я ничего не могу с собой поделать.

– Ты обманывала меня, – качаю головой. – Ал… почему ты сразу мне всё не сказала?

– Я боялась, – шепчет. – Что ты отвернёшься от меня. Я думала – пронесёт…

– Ага, – усмехаюсь. – Пронесло.

– Дим, – Алла обхватывает себя руками. – Прости меня. Врачи говорят, что меня скоро выпишут. Лекарства действуют. Ты же меня не бросишь? – заглядывает мне в глаза. – Не бросишь, Дим?

– Ал, – сиплю. – Мне нужно время.

– Дима!

– Мне нужно идти, – поднимаюсь. – У няни сегодня короткий день.

– Дима! – Алла хватает меня за руку. – Дима, не бросай меня!..

Сбегаю.

Трусливо. Позорно. Выхожу из клиники и долго сижу в своём «Хавейле», который я героически отвоевал у Тани.

Зачем я всё это делал? Нахрена прессовал бывшую жену? Чтобы доказать, какой я крутой?

Меня обманули. Легко и просто. Навесили ответственность. Я же не так всё себе представлял!

Думал, что буду жить с Аллой и дочкой. Кристинка сначала будет на подхвате, потом куда-нибудь съедет. Мать будет заниматься своими грядками, и по воскресеньям мы будем собираться большой счастливой семьёй у неё.

Но мать выбрала престарелого альфонса. Кристинка узнала правду о «гостинке». А Алла просто не может жить одна.

В груди ноет.

Алла не любит меня.

А я её?

Не знаю.

Я думал, что люблю. Безумно. Засыпал и просыпался с мыслями о ней.

Но сейчас…

Этот Всеволод прав: мне нужно было чувствовать себя важным. Значимым. Доказать Берсневу, что я не грязь под ногами.

Но я только убедил его в этом. Своими скандалами. Метаниями.

Алла…

Сердце царапает. Я ведь к ней неравнодушен. На самом деле. И у нас дочка…

Когда возвращаюсь домой, няня уже ждёт меня.

– Всё в порядке, Дмитрий Алексеевич, – отчитывается. – Мы с Адель сделали гимнастику, учились прослеживать взглядом цветные предметы…

Голова пухнет от подробностей. А ведь ещё есть грудничковое плавание и прочие приблуды.

Вечер.

Я теперь боюсь вечеров, потому что у дочки именно в это время начинаются колики.

Адель лежит в кроватке и глядит на меня моими карими глазками. Машет руками и ногами, но уже как будто не так хаотично.

Надо бы взять её на руки, пока она не спит. Походить по комнате. Попоказывать эти дурацкие чёрно-белые картинки…

С ужасом поглядываю на часы. Девятнадцать ноль-ноль. На улице темно. Сейчас начнётся…

Адель крутит головой и… плачет.

Да. Снова колики. И время кушать.

Готовлю смесь. Я уже наловчился. Знаю количество ложек, миллилитров воды, температуру.

Усмехаюсь.

Всеволод был прав.

Я забочусь об Адели. Делаю для неё всё, что могу.

– Иди сюда, – бормочу. – Ням-ням…

Адель поворачивает голову ко мне. Беру её на руки, как учила няня. Телесный контакт во время еды очень важен для младенца.

Адель сосёт смесь.

Дочка прибавила в весе. Тёплая. Пахнущая чем-то приятным. Моя.

И вот сейчас начнётся колики…

Но проходит пять минут, затем десять. Держу дочку столбиком. Всё хорошо.

Колик нет.

– Господи, – выдавливаю из себя. – Господи, спасибо!

Из моих глаз текут слёзы. Я не плакал со школы. Даже когда Алла бросила меня, сдерживался. Я же мужик.

Ничего.

Первая маленькая победа.

Укладываю Адель спать. Оставляю щель, чтобы слышать, если дочка проснётся. А затем беру смартфон и звоню Берсеневу.

– Вадим Викторович, – стараюсь говорить как можно спокойнее. – Я обдумал ваше предложение. Насчёт Адель.

– И что ты решил? – голос тестя звучит устало.

– Я сам буду воспитывать дочь, – отвечаю прямо. – Но мне… нужна помощь. Няню на постоянной основе я не тяну. Мне выкатили штрафы. Из-за экскаватора. И Алла… Я был у неё. Про развод ничего не говорил. Я не буду разводиться. И в опеку насчёт лишения её прав не пойду. Когда Алла вернётся, мы попробуем жить семьёй.

– Неужели, – усмехается после недолгого молчания Берсенев, – ты, наконец, решил взять на себя ответственность?

– Да, – отзываюсь. – Я признаю, что облажался. По всем фронтам.

– Хорошо, – соглашается тесть. – Принято. Ольга Львовна приедет завтра к тебе на выручку. Побудет немного. И после возвращения Аллы – тоже. И, Дмитрий, – паузы, – я пойму тебя, если ты захочешь развестись. Чинить препятствий не буду. Только не лишай Аллу дочери.

– Конечно, – киваю. – Договорились. Спасибо, Вадим Викторович.

Берсенев кладёт трубку.

Ложусь на кровать и смотрю в потолок.

Я сделал это. Обозначил свой дальнейший путь. Теперь надо разобраться со штрафами. И спасти из-под залога материну дачу.

А Таня…

Пусть она будет счастлива. Не лезть – это всё, что я могу для неё сделать.