Текст книги "Подкидыш севера (СИ)"

Автор книги: Светлана Огнева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Глава 3.

Глава 3.

Глава 3.

Замок изнутри оказался ещё более мрачным, чем снаружи.

Айрин шла по длинному коридору, и её шаги гулко отдавались в тишине. Стены, сложенные из грубого чёрного камня, были покрыты копотью от факелов, а воздух здесь был холодным и затхлым, пахнущим сыростью и дымом. Кое-где на стенах висели старые гобелены, но их краски давно выцвели, и теперь они казались просто серыми лоскутами, дрожащими на сквозняке.

Никто не вышел встретить её по-настоящему. Слуги, которых она видела во дворе, куда-то растворились, и теперь Айрин шла одна, ориентируясь лишь на плач, который становился всё громче с каждым шагом.

Она не понимала, почему идёт. Лейф ясно дал понять: это не её забота. Он предупредил её, почти приказал не вмешиваться. Но плач – тонкий, жалобный, безнадёжный – тянул её за собой, как верёвка, обмотанная вокруг сердца. Она никогда не слышала, чтобы ребёнок плакал так. Будто он уже не верил, что кто-то придёт.

Айрин прошла через тёмный зал с высокими потолками, где от её дыхания поднимался пар, и свернула в узкий проход, ведущий, как ей показалось, вглубь замка. Здесь было ещё холоднее, и факелы горели реже, отбрасывая на стены дрожащие тени. Плач стал ближе, и теперь Айрин различала в нём не только отчаяние, но и слабость – как будто у ребёнка уже не осталось сил кричать.

Наконец она остановилась перед низкой деревянной дверью, из-под которой пробивался тусклый свет. Плач доносился оттуда.

Айрин на мгновение замерла, собираясь с духом. Потом толкнула дверь.

Комната была маленькой и тесной. У дальней стены горел очаг, дававший больше дыма, чем тепла, и в его неверном свете Айрин разглядела старую женщину, склонившуюся над деревянной колыбелью. Женщина была одета в выцветшее серое платье, её седые волосы выбились из-под чепца, а руки, худые и дрожащие, пытались укутать ребёнка в грубое одеяло.

Младенец лежал в колыбели и плакал.

Айрин шагнула вперед, и женщина резко обернулась. В её покрасневших, воспалённых глазах был испуг, смешанный с облегчением.

– Кто вы? – прошамкала она. – Откуда вы здесь?

– Я леди Айрин де Мортен, – ответила Айрин, сама удивляясь, как ровно прозвучал её голос. – Теперь... герцогиня Стормград.

Женщина вздрогнула и торопливо присела в неловком реверансе, едва не потеряв равновесие.

– Простите, миледи, я не узнала вас. Я Магра, нянька... – Она запнулась, бросив взгляд на колыбель. – Нянька этого бедного создания.

Айрин подошла ближе, не сводя глаз с колыбели. Младенец был крошечным – гораздо меньше, чем она ожидала. Его лицо, сморщенное и красное от плача, едва виднелось из-под грубого одеяла. Он дышал часто и прерывисто, как будто каждый вдох давался ему с трудом.

– Сколько ему? – спросила она тихо.

– Месяца три, может, четыре, – ответила Магра, теребя край передника. – Точно не знаю. Нашли его у ворот замка в страшную бурю. Думали, не выживет. Но он цеплялся за жизнь, бедняжка.

Айрин опустилась на колени рядом с колыбелью, не заботясь о платье, и приложила ладонь ко лбу младенца. Кожа была горячей, липкой от пота.

– У него жар, – сказала она, и в её голосе прозвучало обвинение. – Вы что, не видите?

Магра отступила на шаг, лицо её исказилось страданием.

– Вижу, миледи, всё вижу. Да что я могу? Травяной отвар ему даю, но он не помогает. Лекаря у нас нет, а герцог... – Она осеклась, опустив глаза.

– Что герцог? – резко спросила Айрин.

Магра молчала, теребя передник. Потом тихо, едва слышно, произнесла:

– Герцог запретил беспокоить его из-за... из-за этого ребёнка. Сказал, что если Бог призвал его, значит, на то воля Божья. А если нет – пусть живёт, как знает.

Айрин почувствовала, как внутри закипает гнев. Она знала, что Лейф Стормград холоден, но это... это было бесчеловечно. Оставить беспомощного младенца умирать, потому что не хочешь «беспокоиться»?

– Принесите мне чистой воды, – приказала она, поднимаясь на ноги. – Тёплой, но не горячей. И чистые тряпки. Ещё – уксус, если есть, и сухие травы: ромашку, липу, шалфей. Всё, что найдёте.

Магра уставилась на неё с недоумением.

– Миледи, но герцог...

– Герцога я беру на себя, – перебила Айрин, и в её голосе было столько льда, что старуха вздрогнула. – А сейчас делайте, что я говорю. Быстро.

Магра засуетилась и выскочила из комнаты, что-то бормоча себе под нос. Айрин снова опустилась к колыбели, всматриваясь в крошечное личико. Младенец уже не плакал – он тихо хныкал, как будто силы оставили его, и это было ещё страшнее.

– Тш-ш-ш, – прошептала она, не узнавая собственного голоса. – Тише, маленький. Я здесь. Я не уйду.

Она не знала, откуда взялись эти слова. Она никогда не ухаживала за младенцами – в их доме не было малышей, а её опыт ограничивался тем, что она когда-то видела, как служанки возятся с детьми. Но сейчас, глядя на этого крошечного, беспомощного человека, она чувствовала что-то, чего не могла объяснить. Не просто жалость – а яростное, почти материнское желание защитить.

Младенец приоткрыл глаза – тёмные, блестящие от слёз – и посмотрел на неё. И в этом взгляде Айрин увидела такое безграничное доверие, такую молчаливую мольбу, что её сердце сжалось до боли.

– Я вытащу тебя, – прошептала она, касаясь его горячей щеки. – Слышишь? Я вытащу тебя, чего бы мне это ни стоило.

–

Магра вернулась с кувшином тёплой воды, стопкой чистых тряпок и узелком с сушёными травами. Айрин приказала ей развести огонь посильнее и заварить ромашку, а сама принялась осторожно обтирать младенца влажной тканью, стараясь сбить жар.

Ребёнок был худым – слишком худым для своего возраста. Рёбрышки выпирали под бледной, почти прозрачной кожей, и Айрин заметила на его ручках и ножках следы потёртостей, как будто его слишком долго держали в мокрых пелёнках.

– Кто его родители? – спросила она, не оборачиваясь.

– Никто не знает, миледи, – ответила Магра, помешивая что-то в котелке. – Подкинули к воротам в корзине. Записки не было. Только одеяльце старое да веточка рябины – от сглаза, видно. Люди говорят, мать его из деревни дальней, где мор прошёл. Может, умерла. А может, просто не смогла прокормить.

Айрин закрыла глаза, пережидая приступ горечи. Она вспомнила свою собственную мать, оставшуюся в столице, под надзором королевских шпионов. Вспомнила брата, которого, быть может, уже не увидит. И поняла, что этот ребёнок, сам того не зная, стал для неё не просто подкидышем – а отражением её собственной судьбы. Её тоже вырвали из привычной жизни и швырнули в чужой, холодный мир.

– Ему нужен лекарь, – сказала она наконец. – Настоящий лекарь, а не травяные отвары.

Магра вздохнула.

– В замке нет лекаря, миледи. Последний уехал лет пять назад, когда... – Она замолчала.

– Когда что?

– Когда умерла старая герцогиня, – тихо ответила Магра. – Мать герцога. После этого он будто... закрылся. Не хотел никого видеть. Даже лекаря, который не смог её спасти, выгнал.

Айрин переварила услышанное. Значит, Лейф Стормград потерял мать. И, возможно, не только её. Она снова посмотрела на младенца, который, кажется, немного успокоился в её руках, и почувствовала, как гнев на герцога начинает смешиваться с чем-то другим – с пониманием, от которого не становилось легче.

– Я буду заботиться о нём, – сказала она, и слова прозвучали как клятва. – Независимо от того, что думает герцог.

Магра уставилась на неё, открыв рот.

– Но, миледи, герцог...

– Герцог не король, – отрезала Айрин. – И это не его ребёнок. Если он не хочет об этом знать – его право. Но я не позволю младенцу умереть только потому, что ему неудобно.

Она повернулась к Магре и увидела в её глазах страх. Старуха боялась герцога, боялась его гнева, и Айрин не могла её винить. Но и отступать не собиралась.

– Уходите, если хотите, – сказала она мягче. – Я справлюсь сама.

Магра помялась, потом покачала головой.

– Нет, миледи. Я останусь. Всё-таки я нянька, хоть и плохая. – Она всхлипнула, вытирая нос рукавом. – Просто руки у меня старые, дрожат. Да и сердце... сердце не выдерживает, когда он кричит. Я думала, он умрёт. Думала, не доживёт до рассвета.

Айрин подошла к ней и неожиданно для себя положила руку на плечо старухи.

– Он не умрёт, – сказала она тихо. – Я не дам.

–

Она провела у колыбели всю ночь.

Магра давно ушла спать, но Айрин не могла заставить себя оставить ребёнка даже на час. Она сидела на грубом табурете, придвинутом к колыбели, и время от времени меняла прохладные компрессы на горячем лбу младенца, понемногу поила его ромашковым отваром, капая жидкость в крошечный ротик с ложечки.

Жар не спадал. Ребёнок то затихал, проваливаясь в тяжёлое забытьё, то снова начинал хныкать, слабо, безнадёжно, как будто даже плакать у него не было сил. Айрин держала его на руках, прижимая к груди, и что-то тихо напевала – старую колыбельную, которую сама не помнила, откуда знала.

– Спи, маленький, – шептала она. – Всё будет хорошо. Я рядом.

Её спина затекла, глаза слипались от усталости, но она не сдавалась. Где-то в глубине души она понимала, что эта ночь – первое испытание, которое Север посылает ей. И она не имела права его провалить.

Ближе к рассвету, когда серый свет начал просачиваться сквозь узкое окно, Айрин почувствовала, что кожа ребёнка стала чуть прохладнее. Она не поверила себе, приложила ладонь ещё раз. Да, жар отступал – медленно, но отступал.

Она выдохнула, чувствуя, как из глаз невольно текут слёзы. Не от горя – от облегчения, от усталости, от пережитого страха, который она старалась не показывать.

– Ты справился, – прошептала она, касаясь губами его влажного лба. – Ты сильный, мой хороший. Ты справился.

Младенец открыл глаза – уже не мутные от жара, а ясные, любопытные – и уставился на неё так, будто впервые видел. Айрин улыбнулась дрожащими губами.

– Доброе утро, – сказала она. – Я Айрин. А тебе нужно имя, но это мы решим позже.

–

Дверь распахнулась.

Айрин вздрогнула и обернулась, всё ещё прижимая ребёнка к груди. На пороге стоял Лейф Стормград.

Он был без плаща, в простой тёмной рубахе, с растрёпанными волосами, и вид у него был такой, будто он не спал всю ночь. Его серые глаза сверкнули, когда он увидел её, сидящую у колыбели с младенцем на руках.

– Что вы здесь делаете? – спросил он, и его голос, низкий и опасный, прорезал тишину.

Айрин не отвела взгляда.

– Спасаю жизнь, которую вы решили списать со счетов, – ответила она, и её голос, несмотря на усталость, прозвучал твёрдо.

Лейф шагнул в комнату, и воздух, казалось, сгустился. Он был выше неё на целую голову, и Айрин почувствовала, как внутри поднимается страх, но не отступила.

– Я же сказал вам, – процедил он, – не лезть в это.

– А я вам не подчинилась. – Она медленно поднялась, не выпуская ребёнка, и встретила его взгляд. – И не собираюсь подчиняться. Этот ребёнок не виноват в том, что его бросили. И я не позволю вам дать ему умереть.

Лейф смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чему Айрин не могла дать название. Гнев? Да, определённо. Но ещё – удивление, смешанное с чем-то похожим на боль.

– Вы не понимаете, – начал он, но Айрин перебила его:

– Так объясните. Объясните, почему человек, у которого есть всё – замок, земли, власть – не может защитить беззащитного ребёнка. Объясните, почему вы боитесь этого малыша больше, чем королевского гнева.

Лейф вздрогнул, как от пощёчины. На его лице промелькнуло выражение, которое Айрин не ожидала увидеть – растерянность. Живая, человеческая растерянность, которая на мгновение смыла с его черт маску ледяного безразличия.

Он открыл рот, но не сказал ни слова. Потом резко развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что стены задрожали.

Айрин осталась стоять, прижимая к себе младенца, и сердце её колотилось где-то в горле. Она сделала это. Она бросила ему вызов – и выжила.

Но она знала, что это только начало.

Младенец тихо завозился у неё на руках, и Айрин опустила глаза, встречаясь с его вопросительным взглядом.

– Всё хорошо, – прошептала она, хотя сама не была в этом уверена. – Всё будет хорошо.

Глава 4.

Глава 4.

Глава 4.

Утро пришло в замок Стормград серым и бесшумным.

Айрин сидела на подоконнике в комнате, где провела ночь, и смотрела, как за окном медленно кружатся редкие снежинки. Младенец спал у неё на руках – впервые за долгие часы его дыхание стало ровным и спокойным, а личико порозовело. Она боялась пошевелиться, чтобы не разбудить его, хотя спина затекла, а руки онемели от долгого неподвижного сидения.

После ухода Лейфа она осталась одна. Магра не вернулась, и Айрин подозревала, что старуха попросту боится попадаться герцогу на глаза после того, что произошло. Но ей не было страшно. По крайней мере, она убеждала себя в этом.

Странное дело: ночью, когда она боролась за жизнь ребёнка, в ней не было места для страха. Только решимость, яростная и всепоглощающая. А теперь, в тишине рассвета, когда самое страшное осталось позади, пришёл страх. Не за себя – за этого крошечного человечка, который доверчиво спал на её руках, не зная, что его судьба висит на волоске.

Айрин погладила его по голове, чувствуя под пальцами мягкий пушок. Ребёнок завозился, причмокнул губами и снова затих.

– Ты даже не знаешь, какой переполох устроил, – прошептала она. – А ведь ты всего лишь маленький подкидыш.

Дверь скрипнула. Айрин подняла голову, ожидая увидеть Лейфа, но на пороге стояла служанка – молоденькая девушка лет шестнадцати, с круглым испуганным лицом и корзиной в руках.

– Миледи, – пролепетала она, приседая в неловком реверансе. – Я Бритта. Меня прислали... прислали узнать, не нужно ли вам чего.

Айрин внимательно посмотрела на неё. Девушка дрожала, хотя в комнате было не так уж холодно, и не поднимала глаз.

– Кто тебя прислал?

Бритта замялась, переступая с ноги на ногу.

– Экономка, миледи. Госпожа Ирма. Она велела спросить... – Девушка запнулась, и её щёки залились краской. – Велела спросить, будете ли вы завтракать, или вы... при смерти.

Айрин удивлённо приподняла бровь.

– При смерти?

– Ну, – Бритта совсем смутилась, – говорят, вы всю ночь не спали, ходили по замку, как призрак, и... и что вы с герцогом повздорили. А те, кто с герцогом ссорится, обычно... – Она не договорила, но Айрин и так всё поняла.

– Я не при смерти, – сухо ответила она. – И завтракать буду. Но сначала мне нужно молоко для ребёнка. Свежее, если есть. И чистые пелёнки.

Бритта кивнула, явно испытывая облегчение от того, что разговор не закончился чем-то страшным.

– Молоко есть, миледи. У нас коза во дворе. А пелёнки... поищу. – Она снова присела и выскользнула за дверь, оставив Айрин одну.

Та вздохнула и снова посмотрела на младенца. Значит, о её ночном бдении уже ходят слухи. И о ссоре с герцогом – тоже. Что ж, этого следовало ожидать. В замке, где жизнь течёт по суровым, неизменным правилам, любое нарушение порядка становится событием.

Она осторожно переложила ребёнка в колыбель, укутала его одеялом и поднялась, разминая затёкшие ноги. Тело ныло, в голове гудело от усталости, но останавливаться было нельзя. Она не знала, что принесёт новый день, и хотела быть готовой ко всему.

–

Госпожа Ирма оказалась невысокой сухонькой женщиной лет пятидесяти, с седыми, гладко зачёсанными волосами и цепким, оценивающим взглядом. Она встретила Айрин в малой столовой – тёмной комнате с длинным дубовым столом, на котором уже был накрыт скудный завтрак: овсяная каша, ржаной хлеб и кружка слабого травяного чая.

– Миледи, – произнесла Ирма, и в её голосе не было ни тепла, ни враждебности. Только спокойная, деловая отстранённость. – Вы, должно быть, устали. Присаживайтесь.

Айрин заняла место за столом, чувствуя на себе изучающий взгляд экономки. Она понимала, что эта женщина – не просто служанка. Ирма была из тех, кто держит дом на своих плечах, кто знает все секреты и всех обитателей, кто решает, кого принять, а кого терпеть. И сейчас она оценивала новую герцогиню.

– Как ребёнок? – спросила Ирма, не меняя выражения лица.

– Лучше, – ответила Айрин. – Жар спал. Но ему нужен постоянный уход. И молоко.

Ирма кивнула, как будто и не ожидала другого ответа.

– Козье молоко принесут. Разбавлять водой?

– Да, на треть. Он слишком мал, чтобы пить неразбавленное.

Ирма снова кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение – едва уловимое, но Айрин заметила.

– Вы разбираетесь в уходе за младенцами, – констатировала экономка.

– Нет, – честно призналась Айрин. – Но я умею слушать здравый смысл. И я не могу сидеть сложа руки, когда кто-то умирает.

Ирма помолчала, разглядывая её. Потом подошла к столу и сама налила Айрин чаю.

– Герцог был в ярости, – тихо сказала она. – Но не из-за ребёнка. Он боится, что вы... привяжетесь. И потом, если ребёнок умрёт, вам будет больно.

Айрин подняла глаза, поражённая такой прямотой.

– Откуда вы знаете?

– Я служу этому дому тридцать лет, миледи. – Ирма смотрела на неё спокойно и устало. – Я видела, как рождались и умирали его надежды. Герцог не жесток. Он просто не умеет... по-другому. Он уже терял тех, кого любил. И теперь предпочитает не любить вовсе.

Айрин смотрела в свою тарелку, не притрагиваясь к еде. Слова Ирмы всколыхнули в ней то самое смутное понимание, которое она почувствовала ещё ночью.

– Он поэтому не захотел взять ребёнка? – спросила она.

Ирма покачала головой.

– Он испугался. Когда малыша подкинули, герцог велел его в дом не пускать. Сказал: «Не для того я пережил смерть всей семьи, чтобы снова привязаться к кому-то, кого отнимет судьба». Но потом... – Ирма вздохнула. – Потом он сам вынес его из метели. Своими руками. Магра говорит, он держал его, как стеклянного, и смотрел так, будто видел призрака.

Айрин почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Значит, Лейф не был равнодушен. Он просто боялся. И от этого его холодность была не чёрствостью, а броней – толстой, закалённой годами боли.

– Где сейчас герцог? – спросила она.

– Уехал на рассвете, – ответила Ирма. – Сказал, что проверит дозорные башни. Вернётся к вечеру. Или не вернётся, если буря разыграется.

Айрин кивнула, хотя внутри у неё всё сжалось. Лейф уехал, и она не знала, злиться ей на это или испытывать облегчение. Наверное, и то и другое.

–

День прошёл в заботах.

Айрин устроила ребёнка в своей комнате – вернее, в той, которую ей отвели. Это была небольшая спальня на третьем этаже, с каменными стенами, завешенными гобеленами, и большим камином, который, к счастью, исправно грел. Айрин поставила колыбель у огня, но не слишком близко, чтобы жар не был чрезмерным, и приказала Бритте принести все тёплые вещи, какие найдутся в замке.

К обеду младенец проснулся и начал требовательно кричать. Айрин накормила его разбавленным козьим молоком, капая его в рот с ложечки, потому что соски в замке не было, а сам он ещё не мог сосать из кружки. Ребёнок кряхтел, плевался, но в конце концов наелся и снова уснул, а Айрин осталась сидеть рядом, вытирая молоко с его подбородка.

– Ну и аппетит у тебя, – пробормотала она, чувствуя неожиданную нежность. – Прямо как у взрослого.

Вошла Бритта с охапкой чистых пелёнок и нерешительно остановилась в дверях.

– Миледи, вы... вы умеете с младенцами? – спросила она, с любопытством разглядывая ребёнка.

– Нет, – ответила Айрин. – Но учусь. Хочешь помочь?

Девушка смутилась, но подошла ближе. Вдвоём они перепеленали младенца, обтёрли его влажной тряпочкой и укутали в сухое. Айрин заметила, что у Бритты ловкие, хотя и грубоватые руки, и что она, кажется, относится к ребёнку с искренним интересом, а не с брезгливостью.

– Ты разбираешься в детях? – спросила Айрин.

– У меня младших братьев пятеро, – призналась Бритта, и её глаза потеплели. – Я старшая. Так что... разбираюсь немного.

Айрин кивнула.

– Тогда будешь помогать мне. Если, конечно, тебя не оторвут от других дел.

Бритта просияла.

– Конечно, миледи! Госпожа Ирма сказала, что вы теперь... что вы здесь главная. Что вы распоряжаетесь.

Айрин удивлённо приподняла бровь. Значит, экономка решила признать её – или, по крайней мере, не мешать. Это было неожиданно, но приятно.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда вот моё первое распоряжение: принеси мне список того, что есть в кладовых. Я хочу знать, чем кормить ребёнка, когда молока будет мало. И ещё – узнай, есть ли в замке женщина, которая недавно родила. Возможно, у неё есть молоко.

Бритта кивнула и умчалась, а Айрин осталась с младенцем, чувствуя, как в груди разливается странное, незнакомое тепло. Она не была одна. У неё было дело, была цель, и – теперь она это понимала – был кто-то, кто нуждался в ней больше, чем когда-либо кто-то нуждался.

–

Вечером, когда за окнами уже стемнело, а метель начала набирать силу, Айрин услышала шаги в коридоре.

Она сидела у колыбели, читая при тусклом свете свечи старую книгу по травничеству, которую нашла в замковой библиотеке. В ней были рецепты отваров, описания целебных растений и – что самое главное – глава о детских болезнях, которую Айрин жадно проглатывала, стараясь запомнить как можно больше.

Шаги остановились у двери. Айрин подняла голову, прислушиваясь. Сердце забилось чаще, но она заставила себя сидеть неподвижно.

Дверь приоткрылась.

На пороге стоял Лейф.

Он был всё в том же тёмном плаще, припорошённый снегом, с каплями растаявшего льда в волосах. Его лицо было усталым, но не злым – скорее, странно задумчивым. Он посмотрел на Айрин, потом на колыбель, и что-то в его взгляде дрогнуло.

– Можно? – спросил он хрипло.

Айрин кивнула, не находя слов. Она не ожидала, что он придёт. И не ожидала, что он спросит разрешения.

Лейф вошёл в комнату, но не подошёл к колыбели. Остановился у камина, протянув руки к огню, и Айрин видела, как дрожат его пальцы – то ли от холода, то ли от чего-то ещё.

– Я слышал, вы не отходили от него весь день, – сказал он, не оборачиваясь.

– Откуда вы знаете?

– Ирма доложила. – Он помолчал. – Она редко говорит о ком-то хорошо. Но о вас... она сказала, что вы упрямая.

Айрин невольно улыбнулась, хотя улыбка вышла усталой.

– Спасибо, – ответила она. – Наверное, это комплимент.

Лейф повернулся, и теперь она видела его лицо в отблесках пламени. Оно было суровым, но не враждебным. В его серых глазах было что-то, чего Айрин не видела раньше: сомнение.

– Я должен извиниться, – сказал он, и слова, казалось, давались ему с трудом. – За то, что накричал на вас. Вы были правы. Я... испугался.

Айрин смотрела на него, не веря своим ушам. Герцог Стормград, человек, которого называли северным медведем, извинялся перед ней. Перед женщиной, которую сам же назвал багажом.

– Я понимаю, – тихо ответила она. – Ирма рассказала мне о вашей семье. О вашей матери.

Лейф вздрогнул, и его лицо снова окаменело.

– Ирма слишком много болтает.

– Она не болтала. Она просто объяснила то, что я и сама могла бы понять, если бы не была так зла на вас.

Они помолчали. Ветер завывал за окнами, и пламя в камине металось, отбрасывая на стены причудливые тени.

– Как он? – спросил наконец Лейф, кивнув на колыбель.

– Лучше. Жар спал. Он ел. И спит.

Лейф медленно, словно через силу, подошёл к колыбели и заглянул внутрь. Айрин видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. Он смотрел на ребёнка, и в его лице было столько боли, что у Айрин перехватило дыхание.

– Маленький, – произнёс он глухо. – Совсем крошечный.

– Да, – согласилась Айрин. – Но живучий.

Лейф протянул руку и осторожно, одним пальцем, коснулся щеки младенца. Ребёнок пошевелился, но не проснулся, и Лейф отшатнулся, как будто обжёгся.

– Я не умею, – сказал он, и в его голосе было столько беспомощности, что у Айрин защипало в глазах. – Я не знаю, как это – заботиться о ком-то. Я забыл.

Айрин подошла к нему и, сама не зная зачем, положила свою ладонь поверх его, всё ещё лежащей на краю колыбели.

– Вы научитесь, – сказала она мягко. – Если захотите.

Лейф посмотрел на неё – долго, пристально, как будто видел впервые. И в его глазах было столько всего, что Айрин не смогла отвести взгляд.

– А вы? – спросил он тихо. – Вы хотите?

– Я уже здесь, – ответила она. – Уже забочусь. Уже не ушла.

Он кивнул, не сводя с неё глаз, и что-то в его лице смягчилось. Лёд, сковывавший его черты, дрогнул, и на мгновение Айрин увидела не герцога, не северного медведя, а просто мужчину, измученного одиночеством.

– Спасибо, – прошептал он.

И в этом одном слове было столько всего, что Айрин не нашлась с ответом. Она просто стояла рядом, держа его за руку, и слушала, как за окнами метель поёт свою бесконечную зимнюю песню.

–

Ночью, когда Лейф ушёл, а младенец спал, Айрин лежала в своей кровати и смотрела в темноту.

Она думала о том, как странно повернулась её жизнь. Ещё вчера она ненавидела человека, который разрушил её будущее. А сегодня – держала его за руку и говорила слова утешения.

Что-то менялось. Медленно, незаметно, как меняется русло реки подо льдом. Она не знала, куда приведёт это течение, но чувствовала, что уже не может – и не хочет – плыть против.

Где-то вдалеке часы пробили полночь. Айрин закрыла глаза и позволила усталости утащить себя в сон. А в соседней комнате, у самой колыбели, сидел Лейф Стормград, не в силах уйти, и смотрел, как дышит во сне маленький подкидыш, изменивший всё.