Текст книги "Костяной Дом (ЛП)"

Автор книги: Стивен Лоухед

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА 23, в которой терпение и практика окупаются

– Вы уверены, что не пойдете с нами? – спросил Кит. Они снова стояли в конце аллеи сфинксов ранним утром. Томас Юнг и Хефри с опаской поглядывали на длинный ряд статуй, уходящий к храму перед отвесной скалой.

– Я уже все решил, – задумчиво ответил доктор. – Кто-то должен позаботиться о сокровищах из гробницы Анена. – Он положил руку на плечо молодого египтянина. – Теперь, благодаря тебе, нам с моим юным другом работа обеспечена на несколько лет вперед. Мы отлично поработали, но впереди еще больше. Я у тебя в долгу.

– Ничего подобного, – возмутился Кит. – Всё наоборот.

– Ты вернешься? – спросил Хефри. – Когда найдешь то, что ищешь, ты вернешься в Египет?

– Обязательно, – пообещал Кит. – Если у меня все получится, я вернусь даже раньше, чем ты думаешь.

Вильгельмина достала из кармана комбинезона свой прибор. Крошечный голубой огонек был едва виден в утреннем свете. – Нам пора идти, – глядя на странный инструмент, сказала она. Подойдя к доктору Юнгу, она протянула руку, но передумала и обняла его. – Спасибо вам за все, доктор Юнг. Я так и чувствовала, что могу доверять вам. И Кит прав – мы постараемся вернуться как можно скорее.

– А я, пока вас не будет, попробую разобраться с философским аспектом лей-путешествий, – сказал доктор Юнг, осторожно высвобождаясь из ее объятий. Он погладил копию Карты на Коже, которую теперь всюду носил с собой. – А если Бог даст, разберусь с этим шифром.

– Тогда мы уходим, – сказал Кит.

– Вот вернетесь, и я с радостью отправлюсь вместе с вами куда угодно, – с легкой завистью промолвил доктор. – Слово даю.

Мина коснулась руки Кита.

– Пора.

Вильгельмина и Джайлз появились накануне вечером, как раз когда компания праздновала удачное завершение раскопок. Кит отвел их в гробницу и показал настенные росписи.

– Смотрите сюда, – он указал на третью панель. – Раньше все времени не хватало, зато теперь можно спокойно посмотреть на портрет. Перед вами Артур Флиндерс-Питри, тот, что в полосатой мантии. Она нарочно распахнута на груди, чтобы видны были татуировки.

– Очень необычно, – согласилась Вильгельмина. – Наверное, это первый, если не единственный портрет этого человека с его картой.

Джайлз, запомнивший эту камеру по своему заключению, не мог не вспомнить о часах, проведенных рядом с телом своего хозяина, посмотрел на саркофаг, куда они с Китом положили тела сэра Генри и Козимо.

Кит заметил этот взгляд и понял, о чем думает кучер.

– Знаю, Джайлз, – сказал он. – Советую забыть о том эпизоде. Это вовсе не та гробница, где умерли сэр Генри и Козимо. Эта в другом измерении, в другом мире.

Джайлз кивнул, но ничего не ответил.

– А теперь, – сказал Кит, переходя к четвертой панели огромной настенной росписи, – посмотрите сюда. Верховный жрец Анен держит ту самую карту – причем, целую, – и указывает на звезду.

– Но у нас-то пока только часть карты, – с сомнением произнесла Вильгельмина. – Или я чего-то не поняла?

– Да, ты права. Скорее всего, у нас сейчас только четверть карты, а то и вовсе пятая часть, как полагал Козимо, и это как раз та часть, подделку которой я видел в подвале Крайст-Черч.

– Но там же была именно подделка, – заметила Мина.

– Да, – кивнул Кит, – хотя кто-то потрудился сделать ее примерно такого же размера, как оригинал.

– И что вы теперь собираетесь делать с вашей картой? – спросил доктор Юнг. – Теперь, когда вы ее нашли, каковы ваши планы?

– Для начала хорошо бы научиться ее понимать, – Кит похлопал себя по карману с картой, – а потом продолжим дело Козимо и сэра Генри, и постараемся найти сокровище Флиндерс-Питри.

Вильгельмина вплотную подошла к стене и поднесла лампу поближе.

– Как думаешь, это точная карта?

– Не уверен, – с сомнением сказал Кит. – Это же художник рисовал. Он же не знал, насколько важно отрисовать все символы в точности. Может оказаться, что он вообще никогда не видел настоящую карту.

– Дай-ка мне ее. Хочу сравнить, – сказала Вильгельмина.

Кит вопросительно повернулся к доктору. Тот достал из-за пазухи сверток и развернул почти прозрачный кусок человеческого пергамента. В мягком мерцающем свете ламп вытатуированные на коже символы цвета индиго, казалось, начали странно пульсировать.

– Позвольте, доктор, – Вильгельмина протянула руку. Юнг передал ей карту, и она поднесла ее к картине. На картине символы казались простыми закорючками, но, как выяснилось, в основном совпадали с отрисованными на карте. Часть, которую держала Мина, в точности соответствовала верхней правой части нарисованной на стене карты.

– Карту делили очень осторожно, – задумчиво заметила Мина. – Посмотрите, какой неровный край. – Она указала на нижнюю часть карты у себя в руке. – Видите, какая линия?

– Тот, кто делил, старался не задеть другие символы, – ответил Кит. – Поэтому и линия зубчатая.

– Тем лучше, – сказал доктор Юнг. – Когда найдутся другие части, сразу станет понятно, насколько они настоящие. Линия разрыва должна совпасть.

Вильгельмина аккуратно свернула пергамент и отдала доктору. Затем все четверо вернулись в лагерь вади, где Хефри организовал праздничный ужин из жареной козлятины, чтобы отпраздновать успешное завершение раскопок. Они проговорили до поздней ночи, и теперь, когда взошло солнце, пришло время уходить.

Вильгельмина двинулась по аллее к тому месту, где ждал Джайлз. Кит обернулся и поднял руку:

– Прощайте!

– Идите с Богом, друзья мои, – откликнулся доктор. – Да пребудет с вами благодать.

Но его слова затерялись в вое ветра, внезапно пронесшегося над древней мостовой. Мир превратился в туман из смеси пыли и песка, а потом сильный дождь хлестнул Кита по лицу. Рукава и полы одежды бились на ураганном ветру, и на этот раз ветер почему-то не стих после приземления.

– Кажется, мы угодили в ураган! – Кит попытался перекричать рев бури.

– Что? – невнятно донесся голос Вильгельмины, словно она оказалась в миле, а не в нескольких футах от него.

– Видишь, буря! – воскликнул он. – Мы угодили прямо в центр.

– Здесь всегда штормит, – крикнула она, заслоняясь рукой от ветра. – Ветер никогда не стихает.

– А ты бывала здесь раньше?

– Я провела здесь много времени.

Он почувствовал, как Мина сжала его руку.

– Сюда. Иди за мной. – Она повернула голову и крикнула через плечо. – Джайлз! Ты с нами?

– Да, миледи, – раздался ответ откуда-то сзади.

– Возьми-ка меня за руку. Я считаю до трех, а потом мы побежим вперед. Готовы? Вот так. Раз… два… три… Вперед! Бегом!

Кит выполнил команду, вслепую бросившись навстречу буре. На мгновение ему показалось, что ветер вот-вот сорвет его плоть с костей, а затем… темнота и тишина. Он кувыркался в безвоздушном пространстве, в пустоте, настолько полной, что здесь нечем было дышать.

Он почувствовал резкий удар на щеке.

– Дыши, Кит!

Над ним стояла Вильгельмина, готовая нанести новый удар.

– Ха! – выдохнул он, отшатываясь назад. – Хватит! Я в порядке.

Мина тут же повернулась к Джайлзу, который стоял на коленях посреди широкой, усыпанной листьями тропы в нескольких шагах от нее.

– Ты в порядке? – Джайлз проворчал в ответ что-то неразборчивое. Мина облегченно вздохнула и сказала: – Извините, ребята. Идти через тот мир очень неприятно, зато он сэкономил нам еще четыре прыжка и, возможно, два дня пути по суше.

– Что угодно ради дела, – сказал Кит, отряхиваясь. Он еще не совсем пришел в себя. – Я промок до нитки.

– Высохнешь. – Вильгельмина встала. – Карту не потерял?

Кит похлопал себя по животу, где под рубашкой находился сверток.

– Вот и славно. – Она явно готова была идти дальше. – После следующего прыжка вам будет получше. И хорошо бы с ним не тянуть. Готовы?

– Где мы? – Кит растерянно озирался. Они стояли в какой-то сельской местности; воздух был прохладен и сильно пах опавшими листьями. В кустах жужжали насекомые.

– Примерно в трех милях к северу от Праги, – сказала Мина, сходя с тропы. – Там дальше есть еще дорога. Он идет рядом с рекой. По ней мы попадем в город. Если нам повезет, нас кто-нибудь подбросит.

– А что здесь за время? – спросил Кит.

– Осень 1607 года. Времена правления императора Рудольфа. Если мы все делали правильно, здесь начало сентября. – Она подошла к кусту черники рядом с тропой. – Или, может быть, август.

– И зачем мы сюда пришли? – удивился Кит.

– Живу я здесь, – откликнулась она. – Нам нужно безопасное место, чтобы переночевать, изучить карту и решить, что делать дальше. Стой здесь, – сказала она, отступая за куст. – Мне надо переодеться.

– У тебя что, здесь одежда припрятана? – спросил Кит. – Здорово!

– Нельзя же появляться в городе в таком виде. Меня тут слишком многие знают.

Кит посмотрел на себя.

– А насчет нас с Джайлзом как?

– Джайлзу и так хорошо, – донесся ответ из-за куста. – А ты сними свой дурацкий тюрбан и оберни его вокруг пояса. Завяжи как кушак; заодно это прикроет рубашку. Здесь таких не носят.

– А что не так с моей рубашкой? Да и не рубашка это никакая. Это джалабия, чтобы ты знала.

– Ты прав, конечно. С кушаком люди примут твое облачение за рабочий халат. А этого добра здесь хватает.

Кит сделал, как ему велено, не обращая внимания на иронический взгляд Джайлза.

– Слушай, а куда вы с Джайлзом отправились из Египта, ну, когда ты отправила меня к Юнгу?

– В Эдинбург, – донесся ответ из кустов. – Доктор Юнг в то время жил там. Я убедила его воспользоваться твоей помощью для раскопок гробницы.

– Но как же… Ведь он же был со мной в Египте… разве нет?

– Тогда еще нет, – сказала Вильгельмина. – Я думала, это очевидно.

– Только не для меня. Объясни, пожалуйста.

– Да все просто! Время, как мы знаем, зависит от системы отсчета.

– Знаем, – важно согласился Кит, хотя до сих пор эта мысль ему в голову не приходила.

– Ну вот. Мне нужно было связаться с ним до того, как он отправится в Египет с экспедицией.

– Выходит, мы с ним уже раскопали гробницу еще до того, как ты с ним говорила, – помотал головой Кит.

– Именно, – сказала Вильгельмина, появляясь из-за кустов. – Ну, как я выгляжу? – Девушка в камуфляжном комбинезоне, небесно-голубом шарфе и ботинках для пустыни исчезла без следа; на ее месте стояло симпатичное создание в длинной юбке, белой кофточке с пышными рукавами и цветастой шали. В руках она держала небольшой полотняный мешок, который, впрочем, тут же сунула Киту.

– За мной, ребята, – распорядилась она, и вскоре они уже шли по высокой траве, спускаясь со склона холма.

Кит увидел у подножия склона большую реку и, конечно же, дорогу.

– Если не будем медлить, сможем поужинать сегодня вечером в одном из лучших ресторанов города.

Кит остановился и уставился на нее, как будто видел впервые.

– Боже, Мина, ты великолепна. Откуда ты так много знаешь обо всем этом?

– Практика, – небрежно ответила она. – Много-много практики. И много ошибок.

ГЛАВА 24, в которой решается судьба

Конец, как это часто бывает, наступил быстро и неожиданно. Вечером лорд Гауэр пожаловался на плохое самочувствие. Он выпил чай, съел пару подсушенных тостов и удалился к себе. К утру ему не стало лучше. Вызвали врача. В тот же день, в лихорадочном поту и с жалобами на головную боль, он впал в прерывистое забытье, и в себя уже не приходил. Арчи был с ним, когда он умер два дня спустя; стоя у кровати графа, он услышал девятичасовой колокол с башни Святой Марии на Серебряной площади. Именно в этот момент дух его благодетеля покинул смертные пределы. Арчи склонил голову и пролил слезу над человеком, который был его учителем, другом и, как считал Арчи, единственным настоящим отцом.

Следующий день прошел в конторе Бичкрофта и Лехварда, поверенных лорда Гауэра; они занимались организацией похорон в соответствии с завещанием графа и особыми инструкциями. Сами похороны состоялись спустя семь дней в церкви Святой Марии, на них присутствовало около двухсот человек. После заупокойной службы скорбящих угостили чаем с пирожными в лондонском доме лорда Гауэра. Арчи с достоинством, которое граф наверняка одобрил бы, принимал соболезнования. Следующие две недели ушли на инвентаризацию собственности перед неизбежным грядущим вторжением.

Календарь сменил месяц, и однажды утром Джордж Гауэр, двоюродный брат графа, постучал в двери дома в сопровождении своей жены Бранки, судебного пристава Пекхэма и поверенного в цилиндре и черном сюртуке. Арчи принял их в гостиной.

– Передача имущества произойдет безотлагательно, – заявил адвокат. – Мы намерены вступить во владение немедленно. Рекомендую вам собрать личные вещи и освободить помещение как можно скорее.

Арчи, в общем-то готовившийся к этому моменту, тем не менее был ошеломлен резкостью и холодностью демонстративной жадности. Когда к нему вернулся голос, он сказал:

– Если вы не против, я подготовил опись…

– Спасибо, мы проведем собственную инвентаризацию, – фыркнул адвокат. – В любом случае, вам надлежит освободить помещение к трем часам пополудни. Судебный пристав поможет вам собраться. Он будет при вас, чтобы убедиться, что вы случайно не захватите какие-либо предметы, не принадлежащие вам и на которые вы не имеете права.

– Ваша предусмотрительность достойна восхищения. – Арчи мрачно улыбнулся новым жильцам. – Должно быть, вы долго ждали этого дня и молились о его наступлении.

– Silencee a sua lingua! {Прикусил бы язык! (порт.)} – не сдержавшись, рыкнула женщина. Португальский нрав давал себя знать. – Вы не член семьи. Вот и молчите.

– Вы правы, – согласился Арчи. – Уверяю вас, у меня нет никакого желания оставаться в вашем гнусном обществе ни одной лишней минуты.

– Послушайте, вы... – пробормотал Джордж Гауэр. – Болван!

Но Арчи уже вышел, не сказав больше ни слова.

– Вызови Бичкрофта, – сказал он слуге графа. – И соберите свои вещи. На твоем месте я подумал бы о том, как жить дальше, если ты меня понимаешь. – Слуга кивнул. – И передай остальным то же самое.

– Хорошо, сэр.

Пока новые владельцы пересчитывали серебро, Арчи прошел в свои комнаты и принялся паковать вещи. Через несколько минут к нему присоединился судебный пристав – подозрительный грубиян, настоявший на проверке уже сложенных чемоданов. Арчи предложил ему уже подготовленную опись того, что он брал с собой.

– У меня такая работа, – пробормотал мужчина, извиняясь.

Бичкрофт, поверенный графа, прибыл с копией завещания лорда Гауэра как раз в тот момент, когда Арчи вынес чемоданы в фойе. В присутствии наследников и их адвоката Бичкрофт зачитал соответствующую часть последней воли и завещания графа, в которых прямо говорилось, что Арчибальду Берли разрешено выбрать любые пять предметов из обширной коллекции экзотических ценностей графа.

– Любые пять предметов по его желанию, – подчеркнул Уолтер Бичкрофт, – без помех и препятствий.

Вскоре Арчи покинул дом графа с пятью маленькими безделушками, которые по мнению наследников, не представляли никакого интереса. Если бы Джордж и Бранка поняли, что именно унес с собой Арчи, и какова ценность этих «безделушек», их хватил бы удар. Но их невежество позволило им сохранить жизнь. Пять вещей из коллекции графа стоили вполне достаточно, чтобы Арчи мог начать свое дело, то есть заняться торговлей древностями. Но это было, конечно, не всё. По правде говоря, гораздо большая часть значительного теперь состояния Арчи спокойно дожидалась его в шести больших жестянках из-под чая в одном из хранилищ банка Ллойда, а еще кое-что доставили вместе с еще одним чемоданом на вокзал Кингс-Кросс неделей ранее. После выдворения из лондонской резиденции лорда Гауэра Арчи посетил мать и оставил ей чековую книжку Ллойда. Книжка была оформлена на ее имя. Счет составлял пятьсот фунтов. Арчи поцеловал мать, и сел на вечерний пароход, идущий на континент.

Он посетил Париж, Кельн, Вену и Рим, а потом добрался до Праги, Константинополя, Иерусалима и Каира. В каждом из этих городов он приобретал предметы искусства и экзотические артефакты, ставшие основой его легендарной коллекции, предмета зависти всех лондонских коллекционеров.

Единственной весточкой из Англии за это время стало письмо поверенного Бичкрофта, в котором он сообщал, что поместье графа продано сахарному магнату. Джордж и Бранка получили деньги и отбыли в Лиссабон, где, по-видимому, проживут свои дни в комфорте за счет своего покойного родственника.

На вторую годовщину смерти графа Сазерленда в Лондоне появился лихой магнат, отзывавшийся на имя Архелея Берли, графа Сазерленда. Смуглый, знатный молодой лорд снял квартиру в обширном особняке на Кенсингтон-Гарден. Следующие недели и месяцы город гудел от слухов, касавшихся антикварного магазина пришельца. Этот во всех отношениях почтенный джентльмен, изъяснявшийся на прекрасном языке, казался фокусником, достававшим из невидимой шляпы все новые и новые дорогие и очень дорогие предметы. Говорили об обширных связях графа с аристократией Старой Европы и королевскими дворами Ближнего Востока. Они, дескать, и были главными источниками чудесных предметов, которыми он торговал. И стоили эти предметы очень недешево. Прекрасные кольца, браслеты и ожерелья; украшенные драгоценными камнями подвески, статуэтки, кинжалы и диадемы; резные рельефы с античных фронтонов; фигурные красно-черные амфоры, чаши, лампы, урны и все прочее продавалось по умопомрачительным ценам. Но больше таких превосходных экземпляров никто не предлагал.

– Красота мимолетна в этом мире, – обычно замечал лорд Берли. – Я делаю все возможное, чтобы сохранить ее и помочь пережить века.

Подобные высказывания и манеры молодого аристократа производили сильное впечатление на его клиентов, а среди них было немало молодых женщин, недавно вышедших замуж. Слухи о завидном холостяке множились и дошло до того, что он не мог посетить ни одного представления в Ковент-Гарден, не привлекая стайку ухоженных и богато одетых молодых девушек. Как сказал один слегка завистливый наблюдатель:

– Думаю, граф Сазерленд должен очень любить садоводство.

– Что вы имеете в виду, Мортимер?

– Чтобы поддерживать этот восхитительный цветник, ему, наверное, приходится работать на грядках, как рабу на плантациях.

Сам молодой граф, казалось, наслаждался женским вниманием, но держал дистанцию, дразня окружающих своей кажущейся доступностью. Фавориток у него не замечалось, однако каждую ночь его видели на публике с новой красавицей. В конце концов одна из них начала выделяться из стаи: стройная белокурая девица по имени Филиппа Харви-Джонс, дочь и единственная наследница известного промышленника Реджинальда Харви-Джонса, человека, у которого был единственный свет в окошке – рыцарское звание, всем остальным он уже владел. Реджи, как его звали друзья и поклонники, пользовался репутацией жесткого бизнесмена, единственным удовольствием в жизни которого была его дочь.

Само собой, когда ее имя стало ассоциироваться с лихим графом Берли, Реджинальд заинтересовался. Через несколько минут после их первой встречи он сразу же перешел к делу.

– Ваше состояние, сэр. Каково его происхождение?

– Прошу прощения? – Архелей задрал бровь.

– Мы светские люди, – произнес в ответ Редж. – Не стоит скромничать, особенно когда дело касается денег. В лучшем случае они способны определить место человека в этом мире. – Он смотрел прямо в глаза молодому лорду. – Так сколько же у вас есть?

– Трудно сказать, – ответил Берли, легко переходя на конфиденциальный тон. – Северные владения, южные владения, лондонский дом... Конечно, большая часть принадлежит семье. – Арчи давно научился играть на врожденном невежестве лондонцев, мало знавших о Шотландии вообще и ее дворянстве в частности.

– Хорошо. А каковы ваши личные активы? Те, которыми вы можете свободно распоряжаться?

– Думаю, тысяч десять.

– Неплохо.

– Я имею в виду годовой доход, – скромно добавил Берли.

– Я впечатлен. – Харви-Джонс взглянул на собеседника с уважением. – Это в два раза больше моих доходов, а я много работаю, выколачивая свою долю.

– Да, я наслышан, – мягко согласился молодой лорд. – Моя собственная работа мне самому больше напоминает досуг.

– То есть это у вас хобби такое, сэр?

– Ну да, что-то в этом роде. – Молодой джентльмен вздохнул. – Но иногда так хочется заполнить чем-нибудь пустые часы.

– Так женитесь, – предложил промышленник, – у вас появится отличный способ заполнять свободное время.

– Думаю, вы правы…

– Полагаю, скоро у вас будет недоставать свободных часов!

– Папочка, – защебетал теплый женский голос, – ты монополизировал нашего хозяина своей болтовней, – она неодобрительно нахмурилась. – Опять о деньгах? Скажи, наконец, что у вас другая тема разговора.

– Знаешь, дорогая Пиппа, другие темы мне просто в голову не лезут. – Реджи поцеловал свою златовласую дочь в щеку. – Мы тут говорили о хобби и прочих увлечениях. Граф жалуется, что у него слишком много времени. Я сказал ему, что ему нужна жена.

– Ах, папочка! – Филиппа выглядела испуганной и смущенной одновременно. Она взглянула на Берли, чтобы оценить его реакцию. – О, простите, пожалуйста, моего отца. Иногда он может показаться таким грубияном.

– Да, простите меня, – повторил Реджи. – У меня не было такого воспитания, как у моей дочурки. Однако мужчине нужна жена. Это факт. Ну, сэр, что вы скажете?

– Я говорю, – медленно произнес Берли, не сводя глаз с Филиппы, – что счастье, как и богатство, ничего не значит, если их не с кем разделить.

– Вот это романтик, я понимаю! – прогудел Реджи.

– О, папа, веди себя прилично. – Девушка положила руку на безупречный черный рукав смокинга Берли. – Однако, милорд, должна сказать, я согласна с папой.

– Тогда, возможно, вы окажете мне честь посидеть рядом со мной за ужином сегодня вечером, чтобы мы могли обсудить этот вопрос, как он того заслуживает. – Берли снял ее руку с рукава, поднес к губам и поцеловал. – Разумеется, – сказал он, бросив взгляд на промышленника, – если мне удастся убедить вашего отца выпустить вас из поля зрения хотя бы на час.

– Да уж как-нибудь переживу, сэр. – Он махнул рукой. – Идите, развлекайтесь.

– Предлагаю воспользоваться этим мудрым советом. – Берли предложил руку, дама любезно приняла приглашение, и они вдвоем направились через мраморный вестибюль в большой зал. Позже их снова видели в компании друг друга – так что у людей появились законные подозрения. Они стали предметом обсуждений в высших кругах общества, и к ним стали относиться как к будущей паре – и не без основания, – хотя всякий раз, когда кто-нибудь осмеливался задать вопрос о перспективах, его начинали уверять, что имеется в виду только дружба. Однако сами окружающие думали иначе. В сплетнях в аристократических домах все чаще говорили о близкой помолвке.

Увы, те, кто ждал скорого приглашения на торжественную свадьбу, были разочарованы. Лето пришло и ушло, сменилось осенью, и, хотя ухаживания продолжались, никакого объявления о свадьбе не делалось. Люди, близкие к графу, намекали, что расписание поездок молодого джентльмена в настоящее время затрудняет такие приготовления; его деловые контакты требовали возвращения на Ближний Восток, и, возможно, еще дальше. Как бы то ни было, предположения о свадьбе к следующей весне, как только граф вернется в город, звучали все чаще.

Однако молодой джентльмен не вернулся ни следующей весной, ни через год. Поток его писем к любимой Филиппе резко прекратился, а огонь спекуляций начал распространяться в новых направлениях. Время шло и постепенно возобладало мнение о том, что с графом случилось нечто ужасное. Хотя причина его гибели не называлась, воображение ничем не сдерживалось: говорили, что корабль Берли затонул на обратном пути; он попал в лапы пиратам; граф похищен и его удерживают с целью получения выкупа; он ввязался в какие-то местные беспорядки, стал жертвой войны; принял аравийское подданство; томится в иностранной тюрьме по ложному обвинению… каждый старался придумать свое объяснение и подливал воды на мельницу слухов.

Прошло целых три года, прежде чем Архелей Берли вернулся в Англию. Причина его отсутствия и то, что случилось с ним во время его путешествий, так и не стали известны; ни слова, объясняющего его задержку, никогда не было произнесено вслух. Но человек, вернувшийся в Лондон, был совсем не тем человеком, который покинул город почти четыре года назад.

В молодом лорде поселился ненасытный голод. Теперь его привлекали знания, причем, чем более таинственные, тем лучше. Они стали его всепоглощающей страстью. Его видели только с книгой в руках, а когда он не читал, то делал записи в одном из блокнотов, которые держал под замком в своем столе. Бальный зал его просторного особняка выпотрошила армия плотников; вдоль стен выстроились стеллажи, а на них – редкие тома букинистических книг. Эта трансформация подчеркивала тот простой факт, что богатый молодой человек стал прилежным ученым.

Торговля древностями шла своим чередом, но графа Сазерленда теперь чаще можно было увидеть на лекциях Королевского общества, чем на аукционах Sotheby’s или Christie’s. Когда, наконец, Филлипа поняла, что она никак не может повлиять на новую страсть своего избранника, молодая женщина не стала терпеть соперника, в виде ученых штудий, и постепенно исчезла из жизни Архелея Берли, обрекая его на одиночество и холостяцкую жизнь.