Текст книги "Плоть и серебро"

Автор книги: Стивен Эмори Барнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Корпоративные и политические заговорщики почти полностью подчинили себе Внешнюю Зону и начали процесс инфильтрации в Медуправление целиком. Они собирались стать хозяевами жизни и смерти любого мужчины, женщины или ребенка, живущего вне Земли. Если бы их не остановили, все здравоохранение скатилось бы к примитивному, хаотическому и несправедливому состоянию, какое было у него где-то в конце двадцатого столетия.

Медицина стала бы предметом потребления. И потребление этого предмета они бы контролировали полностью. Только у них можно было бы получить этот товар, и ни на каком другом рынке. Для Марши это возвращение к кровавому средневековью было кошмарным видением, жестокостью, равной запрету на анальгетики и анестезию.

Не меньше пугало и то, что сам ККУ ООН был заражен. Людей на ключевых постах некоторых отделов подкупили или запугали и заставили сотрудничать. Некоторые документы, предоставленные Кулаком, намекали, что ККУ ООН, раздувшийся от гордости за свои достижения, стал главной целью «ОмниМат».

Весь этот мерзкий план распадался сейчас по швам, как чудовище Франкенштейна, сшитое растворимым шовным материалом. Некоторые детали были даже забавны. Когда журналисты говорили о Престоне Вальдемаре, обычно упоминалось, что он находится «под защитой ККУ ООН на станции Боза и на попечении своего представителя и личного врача, доктора Рафаэля Моро». Вальдемар часто упоминался как предполагаемый главный свидетель. Журналисты обычно пускались в объяснения, что Вальдемар недавно пережил нервный срыв и одновременно – что-то вроде внезапного обращения к религии.

Сал Бофанза и Людмила были все еще на пути к Ананке. К большому облегчению Марши, они уже не были беглецами. Сала уже упоминали несколько раз как возможного кандидата на пост главы Медуправления и новой метлы, которая вычистит и реорганизует этот гадючник.

Марши надеялся, что эта должность достанется Салу. Сам он слишком сильно обжегся, чтобы начать снова доверять этому ведомству, разве что его возглавит такой цельный человек, как его старый друг.

Главным образом вся эта деятельность не давала ему задумываться, как медленно приближается Ананке. Иначе быть не там, где ему хотелось быть, стало бы невыносимым.

Поздним утром четвертого дня он перестал отвечать на внешние вызовы, чтобы поговорить с Джоном Халеном ради первой из проверок состояния Ангела, которые он проводил не реже двух раз в день.

Ничего нового не было. В сознание она не приходила. У Марди и Элиаса не было аппаратуры для мониторинга деятельности мозга, да если бы и была, биометаллический череп не дал бы снять надежные показания. Несмотря на кому, не было признаков повреждений мозга от кислородного голодания. Жизненные показатели пониженные, но стабильные. Все, что можно было сделать, – это вести круглосуточное наблюдение и сообщить, если будут хоть малейшие изменения.

Сообщений не было, но Марши все равно продолжал проверять.

Разговор перешел на другие темы. Утверждение Кулака, что его имущество значительно, оказалось, мягко говоря, недооценкой. У него оказалось в буквальном смысле десятки номерных счетов на разные имена. Еще была недвижимость, доли в больших корпорациях и сотни сейфов, набитых наличностью, произведениями искусства, древностями и кто знает чем еще. Теперь приличная доля всего этого принадлежала Ананке.

Джон как раз смеялся над таким странным поворотом событий: в один миг от лохмотьев к роскоши, а за это – обязанность поставить Кулаку памятник, когда загудел сигнал из корабельной клиники. Марши попрощался и направился посмотреть своего пациента.

На полпути к двери он побежал, сообразив, что Кулак находится под действием поля сна и проснуться не может.

Но он проснулся. Как-то он преодолел эффект поля – действие, которое Марши счел бы невозможным даже для здорового человека.

Быстрый взгляд на показания приборов сообщил ему, что Кулак этим усилием почти наверняка подписал приказ на исполнение своего смертного приговора. Все индикаторы зашкалили в красную зону. Марши приглушил поле и попытался не показать на лице увиденного на приборах. Он наклонился к койке.

Но притворяться не было необходимости.

– Это… оно… – просипел Кулак, и шелест его голоса был так тих, что Марши пришлось наклониться. Кулак улыбнулся, как Веселый Роджер. – Вам… будет… меня… не хватать?

Марши заставил себя улыбнуться.

– Я год прохожу в черном.

Ха-а-а-а.

Смех Кулака прозвучал лязгом костей смерти, но он еще не перестал цепляться за жизнь.

– Последняя… загадка… вам… друг мой. Проверьте имена… Байрон Форсайт… Брэдли Фрилинг… и… Браун Фастикс.

– Зачем? – тихо спросил Марши.

– Я прожил… много жизней. Охватил… многое, – выдохнул Кулак, и мертвая улыбка расплылась в злобной радости. – Но… кто я? – Иссохший палец показал на него. – И какой… след… оставил я… в вас… мой самый способный… ученик? Кем… и каким… вы стали… под моим… гениальным… руководством?

Ха-а-а-а-а-а-а.

Смех перешел в булькающий хрип сдувающегося шарика. Жизнь ушла, и наступило бездыханное молчание.

Мониторы остановились одновременно, сказав Марши то, что он уже знал и без них. Он их отключил. Опустилась тишина, звенящая, окончательная.

Кулак лежал неподвижно, глядя невидящими желтыми глазами, и злобная улыбка застыла на иссохшем до черепа лице.

Да, старик, ты смеялся последним, – подумал Марши, удивляясь, что опечален его кончиной. – Надеюсь, ты доволен.

Вполне в характере Кулака было умереть смеясь. Смеясь жить, смеясь умереть. Смеясь, что оставил решать последнюю загадку, ткнув последний раз туда, где был источник сомнения в себе.

Да, Кулак изменил его, с этим не поспоришь. И только время покажет, насколько и как.

– Сказал бы я, старик, что хотел бы видеть тебя в Аду, да только для тебя там будет как вечный Диснейленд.

Марши наклонился и тихо закрыл эти желтые глаза в последний раз. Потом дал медкойке инструкцию закрыться и заморозить безжизненные останки.

Выходя из клиники, он закрыл дверь и погасил свет.

Прежде всего записав названные Кулаком имена, чтобы не забыть, он налил себе сильно разбавленное виски и поднял бокал во имя и в память старика – отметил торжество справедливости и конец эпохи.

Наконец-то ожидание подходило к концу. Странно, но нетерпения больше не было. В основном было чувство возвращения домой. Чувство завершения.

Когда корабль входил в зазубренный купол, торчащий в рябой пустыне Ананке, Марши невольно вспомнил, как попал сюда в первый раз. Тогда он был пленником, и не только Сциллы. Апатия и безразличие держали его цепями, и он сам держался за эти цепи. Привычка выковала оковы, собственные мрачные ожидания надели их на его руки.

Кажется, это было целую жизнь тому назад, или вообще совсем в другой жизни.

В глубине сознания хитрый сиплый голос прошептал:

Я прожил много жизней.

Марши все еще не знал, что ему делать с тем, что он узнал о трех именах, названных Кулаком. У старика была причина их назвать, но какая? Признание, предупреждение, скрытый урок или что-то, что будет тревожить его сны еще многие годы? Наверное, все вместе, связанное вместе каким-то побуждением, которое мог понять только сам старик.

Как бы там ни было, теперь он куда больше знал о человеке, называвшем себя Брат Кулак, и понимал его еще меньше.

Байрон Форсайт окончил военную академию на базе ККУ ООН на Архимеде и был в своем выпуске лучшим. Его направили в отдел разведки тайных операций, как раз когда новая «холодная война» с Марсом перешла в Бунт. В разведке он быстро достиг высших постов и ушел в отставку сразу после конца Бунта при обстоятельствах, до сих пор не рассекреченных.

Браун Фастикс – это был псевдоним темного организатора и вдохновителя фаговой войны, который, собственно, и ввел этот термин. Мрачная фигура, по слухам, связанная с деятелями культа оружия на Армагеддоне и пользующаяся их защитой. Перечень приписываемых ему преступлений занимал несколько страниц. Он исчез лет десять назад и с тех пор о нем никто ничего не слышал.

Брэдли Фрилинг был анонимный писатель-затворник, автор двух высоко оцененных романов, связанных именем общего антигероя Брюса Фуллертона.

В первой книге рассказывалось, как Фуллертон, талантливый, но со странностями молодой офицер ККУ ООН погружается в темный мир разведки, тайных операций и только что зародившегося искусства фаговой войны и обнаруживает в себе невероятные к этому способности. Этим дьявольским искусством он овладевает настолько легко – а оно овладевает им, – что к концу он совершает в нем революцию, а оно поглощает его, превращая в полностью лишенное морали воплощение расчетливого зверства.

В конце, когда Марс сдался и был установлен мир, начинает выходить на свет список военных преступлений отдела разведки и тайных операций. Отдел распускают, и принимается решение, что в интересах общества Фуллертон должен быть объявлен невменяемым и посажен под замок. В конце книги, в процессе бегства от тюрьмы ККУ ООН, Фуллертон узнает, что его взяли на службу прежде всего из-за того, что психологические тесты обнаружили у него латентную социопатию, которую отдел РТО сумел направить и использовать. Они исподволь провоцировали ее развитие, поощряя развивающуюся эгопатию и паранойю, намеренно превращая его в безжалостное аморальное чудовище, которым он и стал. В конце концов война есть война.

Вторая книга была короче и еще неприятнее. В ней описывалось, как Фуллертон, на десять лет постаревший и живущий под чужим именем как наемник для тайных операций, как-то до сих пор удерживавший под контролем свои социопатические тенденции – или хотя бы каналируя их, – начинает понимать, что теряет контакт с реальностью.

Фуллертон знает, что необратимо сходит с ума, и обрывками здравого рассудка понимает, как будет страшно, если это произойдет с ним в густонаселенных околоземных секторах. Поскольку он физически не способен даже подумать о самоубийстве, он изгоняет себя на изолированную и редко населенную микропланетку на окраине обитаемого космоса, чтобы уменьшить тот вред, который он принесет. Таким образом спасая от себя обитаемые миры.

Место, принесенное в жертву ради меньшего зла, не называлось, но сомневаться не приходилось.

Марши вспомнил, как назвал однажды Кулака человеком Ренессанса. Тот захихикал, указав, что слово «ренессанс» означает возрождение, и намекнув, что Марши ближе к истине, чем сам думает. Смог ли Кулак к концу объединить эти три личности в одно? Вспомнил ли он, кем он был, как попал на эту дорогу и нашел ли в своих воспоминаниях что-то вроде здравого рассудка? Считал ли он себя самого каким-то темным героем?

Теперь уже никогда не узнать. Корабль вздрогнул – закрылись причальные зажимы. Заслонки закрыли звезды под ногами. Желудок неохотно согласился, что внутрь – это и есть вверх.

Марши знал, что он уже не тот человек, который прилетал сюда в прошлый раз. Некоторые изменения были к лучшему. Но другие… действительно метка Кулака? Доказательство, что он такой способный ученик, как говорил старый монстр, и в нем самом есть что-то от Брюса Фуллертона?

Нельзя было скрыть, что он проявил хитрость, лицемерие, умение расчетливо манипулировать и даже безжалостность. В нем открылись неизвестные ранее источники гнева, презрения, даже жестокости.

Старый психопат его изменил, и бесполезно притворяться, что этого не было.

Но при всей своей гениальности некоторых вещей Кулак просто не мог понять. Вопреки всему, что он сделал с Братством, испортить этих людей он не смог. То, что они его избегали, а не пытались отомстить, это подтверждало. Он их подмял под себя, но не развратил.

И он не понимал истинную природу своего тигля. Пламя не только уничтожает, но и очищает.

Несчастья могут закалить, а не разрушить; железная рука, сгибающая тебя под свою волю, может укрепить и очистить твой дух.

Но прежде всего несчастье нужно принять и встретить лицом к лицу. Иногда Марши приходила мысль, во всех ли крушениях его жизни виновата бергманская хирургия. Не то что он отдал руки ради сумасшедшей мечты, но…

Сигнал шлюза сменил цвет на оранжевый – процедура прервалась в середине цикла и дала предупреждение о плохом качестве воздуха. Он велел все равно продолжать, потом сложил серебряные руки, ожидая конца цикла.

…но бергманская хирургия должна была быть совершенной хирургией. Без крови. Без боли. Шанс лечить ранее неизлечимое.

Но когда выяснилось, что в ней есть дефект, они позволили этому дефекту диктовать, как использовать новую технику. С этого момента они исходили не из того, что могут делать, а из того, чего делать не могут.

Это и еще многое хотелось ему прояснить в своих мыслях. Все прошлые ошибки должны быть поняты, и будущее ляжет перед ним ясно и точно, как стерилизованные хирургические инструменты на лотке. Высокая цена жизни без будущего была выжжена у него в мозгу так, что забыться уже не могла.

И эти мысли, как и все другие последнее время, вели к одному пункту. Одному человеку. Как бы много ни узнал он, сколь бы многое ни сделал правильно, все это не могло искупить вреда, принесенного одной-единственной ошибкой, и все остальное теряло значение.

Замок замигал зеленым. Двери открылись. Навстречу хлынула волна спертого воздуха Ананке.

Он начал последний этап своего маршрута, в который раз осторожно выходя по провисающей, во многих местах залатанной соединительной трубе. В каком-то смысле это был конец пути, который начал он молодым тридцатилетним идеалистом с кудрявой головой и без малейшего понятия, с чем имеет дело. Сейчас он стал куда старше. Оставалось только узнать, стал ли хоть чуть умнее.

Он шел по трубе.

На этот раз за ним не было ангела, выдавливающего его из безопасного чрева корабля.

На этот раз женщина, заключенная в этом ангеле, вызывала его к себе.

Он вышел из шлюза и появился в разбитых и наскоро починенных внутренних дверях, где ждал его Джон Хален, опираясь на костыль. Джон неловко обнял его одной рукой, отступил назад, крепко сжимая неуклюжими теплыми пальцами его плечо.

– С возвращением, – спокойно сказал Джон.

Марши кивнул, накрывая руку Джона своей – серебро на черноте.

– Спасибо.

Он действительно чувствовал, что вернулся домой.

Не только Джон ждал его прибытия. В ангаре собрались почти все, кто смог сюда втиснуться. Они стояли плечом к плечу, знакомые и полузнакомые лица обращены к нему. Были лица серьезные, но в основном – улыбающиеся. Кое-кто кивал и подмигивал, встречая его взгляд.

И все, сколько их ни было, стояли очень тихо. Даже шепот не нарушал тишины, и молчание было куда красноречивее любых радостных выкриков.

Марши пошел вниз по пандусу, и Джон все еще придерживал его за руку. Люди Ананке расступались перед ним, как воды перед Моисеем, открывая проход к дальней двери. И каждый, когда он проходил, тихо шептал: «С возвращением!», и этот шепот наполнял тишину как шум моря. Но никто не пытался его остановить. Все и каждый знали, почему он вернулся и куда идет.

Море лиц превратилось в реку, когда они вошли в туннели, и с обоих берегов неслось все то же тихое приветствие. Марши дал Джону вести его через эти волны, настолько тронутый такой встречей, что сам не заметил, как они оказались в церкви перед дверью комнаты Ангела.

Джон подтолкнул его внутрь. Там его встретила молчаливая стража, стоявшая тут с той минуты, как сюда принесли лежащее без сознания тело Ангела. Люди, которых когда-то терроризировала Сцилла, молились, чтобы она выжила. Что бы ни сделала она им плохого, это было тысячекратно искуплено, когда она защитила их.

Марди отошла от кровати, встретив его на полпути. Она кивнула с серьезным лицом, но ничего не сказала – говорить было нечего. Состояние Ангела за эти дни не изменилось. Она только лишь поцеловала его в щеку, потом вышла к остальным, стоявшим в церкви.

Джон подвел его к кровати Ангела. Они остановились бок о бок, и Джон, опираясь на костыль, смотрел в лицо Марши.

Ангел лежала неподвижно, как смерть, ушибы и ожоги выделялись на молочной бледности лица. Черты ее были так спокойны, как не бывает при обычном сне; тот дух, который делал ее тем, кем она была, больше не был виден в безжизненном ландшафте лица. И только показания примитивного сердечного монитора у кровати и медленный подъем и опускание бронированной груди говорили, что она жива. Когтистые руки остались в том положении, в каком их вырезали из дверей шлюза, будто хотели сложиться в молитве.

Марши снова и снова просматривал запись ее героических деяний, крутил их до того, что они стали являться ему во сне. Хотя от вида ее страданий разрывалось сердце, ее неукротимый дух внушал ему надежду.

Он стал по-новому понимать, что возможно на этом свете.

– Она очень храбрая девочка, – сказал он тихо.

Джон все еще смотрел на него с непроницаемым лицом.

– Она очень храбрая женщина, – уточнил он. – И я думаю, она достаточно долго вас ждала.

Он стиснул плечо Марши, потом вышел наружу, оставив его наедине с пациенткой.

Марши медленно обошел матрац, не отрывая глаз от лица Ангела. Он вспомнил, как впервые увидел это лицо без татуированной маски, как она улыбнулась, когда он эту маску убрал. Вспомнил, как сам был глубоко тронут и почему-то испугался, будто встретился с чем-то, угрожающим его существованию в том виде, в каком оно шло. Встретился с угрозой, от которой у него нет защиты.

Он удрал и спрятался, но она его все равно достала. Она бросила розовые лепестки в воздвигнутую им каменную стену, и стена рухнула быстрее, чем от чугунных ядер.

Марши задержал дыхание и коснулся рукой ее щеки, ощутив под серебряными пальцами мягкость кожи. Пальцы сообщили ему температуру тела с точностью до сотой доли градуса. Пульс и электрическую реакцию кожи. Он не обратил внимания, занятый другим.

Плоть и серебро.

Все, что произошло с ними и между ними, пришло к одному – плоть и серебро. Каждый из них большую часть своей жизни пожертвовал суровым требованиям серебра – она, как искалеченное создание по имени Сцилла, и он, привязанный к потускневшему обещанию бергманской хирургии.

Металл свел их вместе и дал каждому из них возможность освободить другого.

Иногда взгляд назад позволяет тебе понять, каким же ты был кретином. В ретроспективе это ясно до боли. Ангел решила сохранить на себе экзот не только из страха, но еще из-за понимания: сбросить внешнюю металлическую оболочку – это ничего не значит. Надо освободить себя изнутри.

Она пыталась стать свободной, остерегаясь – и давая ему знать, что она чувствует, – неудержимого прилива тяги плоти.

Он, старший, который должен был быть умнее, цеплялся за свой собственный серебряный экзот. Он спрятался в этой скорлупе от нее, от людей Ананке, от выбора, от самой жизни. Слишком испуганный, чтобы выйти из ржавой брони и стать человеком.

Всю жизнь он негодовал, что люди видят только его серебряные протезы, серебряную эмблему, а все остальное ничего не значит. А она заглянула за них и увидела больше, увидела что-то не менее, если не более ценное. Она тянулась к нему, и они могли оба выйти из своих серебряных клеток, но он не стал даже глядеть на то, что она предлагает, и не подумал, чего может стоить отказ.

Теперь ему досталась самая редкая и драгоценная в мире вещь: второй шанс. Осталось только протянуть руки и взять.

Он выпрямился. Ощущение ее кожи на пальцах было как поцелуй. Отдав руки, он отдал с ними еще очень многое. Но если способности, которые он обрел взамен, позволят ему вернуть Ангела, цена не будет слишком высокой. Он бы сделал это снова и снова, если бы от этого стало возможным то, что он хочет.

Пора сбросить металлические руки и видеть.

– Ангел, я здесь, – тихо сказал он. – Все будет хорошо, – добавил он не столько для нее, сколько для себя.

Он поискал глазами, куда положить протезы, и тут заметил уголком глаза движение, от которого голова его резко повернулась назад. У него сперло дыхание, когда он увидел, как человеческий глаз Ангела слабо трепещет, как выбирающаяся из кокона бабочка.

– Ангел? – шепнул он неуверенно, наклоняясь и беря в свои ладони руки в серебряной чешуе. Они сжались почти незаметно, но он ощутил это движение.

Ее глаз все еще дрожал под закрытыми веками, но медленнее. Пожатие слабело. Она ускользала от него.

Страх вспыхнул в нем, озарив искрами все уголки его души. Монитор у кровати завыл, сообщая, что ее пульс резко пошел вниз и артериальное давление падает.

Нечленораздельный крик отрицания рванулся наружу. Марши старался подавить панику, зная, что должен запустить в нее руки, взять то, что там еще трепещет, и не дать этому уйти. Для этого надо было успокоиться и сосредоточиться, стряхнуть эти проклятые жестянки рук и поддержать изо всех сил угасающее пламя.

Но почему-то он не мог выпустить ее руки. Его серебряные пальцы сжимали ее ладони как звенья цепи. Как будто безжизненный металл вступил в заговор против плоти.

Так же внезапно, как обрушилась паника, снизошло на него спокойствие. Как восход солнца, как бесстрастная мудрость, шепнувшая, что надо действовать. Не как бергманский хирург, даже не как врач, не как вообще кто бы то ни было, кого он успел бы назвать.

Он придвинулся ближе к ней, прильнул к ней щекой, припал губами к серебряному уху и позвал по имени:

– Ангел!

И снова, снова, сообщая ей, что он пришел. Вызывая ее.

– Ангел, я здесь.

Зовя ее вернуться.

Он припал к кровати, стиснув ее руки, будто удерживая жизнь, все его искусство отлетело в сторону, он только шептал и шептал ее имя, как мантру для совершения чуда, умоляя ее вернуться. Пытаясь до нее дотянуться. Дотронуться. Говоря, что он вернулся. Говоря, что просит вернуться ее.

Говоря, что она нужна ему. Умоляя ее жить. Для него.

И не увидел, как медленно открылся зеленый глаз.

Но почувствовал, как сильнее стиснулись ее руки.

Ангел сидела на матрасе, глядя в широкую спину Марши, пока он снова надевал серебряные руки.

Она не могла сдержать улыбки, и ей было наплевать, видны там зубы или нет – ее переполняла радость, радость снова быть живой. Какая-то боль еще оставалась, но с прежней не сравнить. И та бледнела рядом с радостью снова видеть его.

Уже трудно было вспомнить удушающую красную тьму, захлестнувшую ее с головой, толкавшую туда, где ждало ее ничто. Над дымящейся бесчувственной тьмой горел электрический свет боли замерзшей пустоты, по сравнению с которой самый холодный, грязный и заброшенный туннель Ананке казался раем. Возвращаться туда не было смысла. Но Ангел боролась с призывом пустоты и обещаемого ею покоя, свернулась в клубок и ждала того, что должно прийти, если ей суждено выжить, и держалась изо всех сил как можно дольше. Потом стало труднее, и хватка ее ослабела. Ждущий внизу покой придвинулся ближе, давящая сверху тяжесть неумолимо толкала вниз.

Может быть, эта память о медленном спуске в ничто исчезнет и забудется. На это она надеялась. Но она никогда не забудет, как спустилась к ней нематериальная рука, погладила, вернула на миг в сознание, туда, где ждала боль.

Когда рука исчезла, боль погнала обратно, глубже, туда, откуда уже нет выхода. Задержанное падение началось всерьез, и остановить его было не в ее силах.

Но рука появилась снова, подхватила ее в падении, и Ангел изо всех сил вцепилась в эту руку, как в спасательный круг на конце веревки, вытягивающей ее сквозь тьму обратно в боль. Но теперь на боль было наплевать. На все было наплевать, кроме того, что мечта ее теперь могла стать явью. Она пойдет за ней куда угодно, через что угодно.

Рука, которую он протянул, рука, которая ее спасла, не была ни металлом, ни плотью. Это была сущность, сила, которую он впервые применил, когда вытащил ее изнутри Сциллы, того чудовища, которым она была; часть его самого, которую он забрал у нее вскоре после этого и отобрал навсегда, улетев с Ананке.

И Ангел смотрела на него, зная, что теперь поняла нечто, и он с ее помощью тоже сможет это понять. Тайна его целительства не в том, что он может делать как бергманский хирург, а в нем самом. Это исходит из его сердца и души, из его личности. Именно они дают мощь его искусству, которое всего лишь проводник вещей в тысячу раз более чудесных; тех чудес, что недоступны никому другому, а он дал себя убедить, будто может творить такие чудеса одним только ограниченным способом. Это искусство – часть его, которую он отдает другим. Его умение ее вылечило, но только потом, когда его любовь уже ее спасла.

Она поняла это все потому, что наконец поняла полностью то же самое о себе самой. Секрет того, чтобы быть Ангелом, не имел ничего общего с тем, чтобы доказать, что она уже не Сцилла. Надо было просто относиться к людям, как Ангел, отдавать, как Ангел. В этом и ключ к тому, чтобы оставить Сциллу в оковах навеки.

Когда Марши повернулся, лицо его было серьезно.

– Тебе сильно досталось, юная леди. У меня два часа ушло на заделку самых серьезных внутренних травм, и еще столько же уйдет, чтобы кончить работу. Но первым делом я тебя вытащу, к чертовой матери, из этого экзота, пока еще могу.

Он говорил тихо, глядя прямо на нее. Не поверх, не мимо нее.

И голос, и лицо его стали мягче:

– Надеюсь, на этот раз ты спорить не будешь?

– Подождите минутку, черт побери!

Громкий неожиданный голос от двери застал врасплох обоих.

Они обернулись к спешно хромающему внутрь Джону Халену.

– Сначала надо кое-что обсудить, – сурово сказал он, подходя к кровати. Ангел в недоумении смотрела на его крепко сжатые губы.

За ним стояли двое незнакомцев. Один – мужчина с грустными глазами, с темно-медной кожей и седеющими волосами. Он был одет в белую водолазку и черные брюки. На груди у него была эмблема со скрещенными серебряными руками. Рядом с ним стояла женщина с серебряными руками, как у Марши. Одета она была в бледно-голубое восточное платье до пола, и серебристо-седые волосы спадали ей на плечи. Лицо доброе, осанка величественная. И у нее та же серебряная эмблема.

За ними в двери показались знакомые лица людей Братства. Застенчивые улыбки, приветственные взмахи рук, но эти люди не стали заходить. Марши неуверенно кивнул двоим вновь пришедшим, но смотрел только на Джона.

Хален встал у кровати рядом с ней все с тем же суровым лицом. Чем она его так рассердила?

– Значит, – неприветливо сказал он, – ты решила, что заработала право снять экзот?

– Да, – робко сказала она, подавленная его напором.

– Ты уверена? – спросил он, будто сам точно знал, что нет.

Она не успела ответить, как за нее вступился Марши.

– Что с вами стряслось, Джон? – рявкнул он. – Она чуть не погибла ради всех вас!

Джон уставился на него, будто удивляясь, что он способен говорить.

– А что вам до этого, док?

Марши смотрел на него так долго, что Ангелу показалось, будто час прошел. Губы его шевелились, но ответа не было.

– Ответь ему, Гори, – сказал странный человек. Женщина рядом с ним кивнула и повторила его слова. Выражения их лиц Ангел понять не могла и посмотрела снова на Марши.

«Гори». Ей нравилось, как это звучит.

– Не знаю, – произнес он наконец. Он пытался встретиться с ней взглядом, непроизнесенные слова читались в его глазах. Она чувствовала его неуверенность – такую же, как у нее самой. Одно дело – знать, что между тобой и другим что-то есть, другое дело – произнести это вслух. Трудно сказать, в каких ты отношениях с кем-то другим, если не знаешь, где и кто ты сам.

Но опять-таки, быть может, признание твоего отношения к другому может быть началом, и отсюда вырастет все остальное. Она потянулась и взяла его за руку, и эта рука сомкнулась вокруг ее руки.

– Она мне дорога, – сказал он наконец, и резкие черты его лица сгладились. Он не глядел на Джона, он все еще смотрел на нее, в ее глаза. – Ты мне дорога.

И эти три слова остановили время. Она вздрогнула. Вдруг под ногами ощутилась твердая почва, которую она так отчаянно искала, чтобы построить новую жизнь. Место, где можно встать, где можно воистину начать все снова. И глубоко зарытые в этой почве – останки Сциллы, бессильной и неспособной больше восстать.

Время пошло снова, когда Джон неожиданно накрыл своей рукой их соединенные руки. Ангел уставилась на три руки, две сверкающие серебром и одну черную с розовым, потом подняла глаза на лицо Джона. И холодок пробежал по ее телу, когда она поняла, что он делает.

К ее удивлению, Джон ничего об этом не сказал. Он только сжал их руки на миг, тайком улыбнулся ей, потом отпустил и поманил к себе двух незнакомцев.

Она так и осталась сидеть с открытым ртом. Неужели он не скажет Марши, что он сейчас сделал?

Марши стоял, держа руку Ангела в своей и чувствуя себя решительно странно. Сказать то, что он сказал, – это был как пройти сквозь долго бывшую непроницаемой дверь в новый и неопределенный мир, и пройти совсем другим человеком.

Он знал, что жест Джона имеет какое-то особое значение, но Джон не дал ему шанса спросить. Вместо этого он подозвал к себе Сала и Милу.

– Ангел, – сказал он своим нормальным доброжелательным голосом. – Этот джентльмен – начальник нашего дока, доктор Сал Бофанза. Эта прекрасная леди – его коллега, доктор Мила Продареск. Они приземлились час назад и очень хотят с тобой познакомиться, пока не улетели обратно.

Бофанза поклонился Ангелу, будто приветствуя королеву.

– Честь для меня.

Мила кивнула и одобрительно улыбнулась, потом заговорщицки подмигнула.

Марши встряхнулся, выходя из полузабытья.

– Вы улетаете? Вы же только что прилетели!

Сал хитро прищурился, потом ответил:

– Остановились на ремонт. Как только нас тут чуть подлатают, мы тут же летим внутрь системы.

– Чего такая спешка?

Марши снова увидел на лице Сала прежнюю улыбочку – «Есть у меня секрет».

– Я слишком долго был в отпуске, Гори. Время тащиться на работу.

– В институт?

– Нет, возглавить Внешнюю Зону Медуправления.

– Слушай, это отлично! – воскликнул Марши, хватая его за руку и тряся. Потом он нахмурился, вспомнив о последствиях повышения Сала. – А что будет с институтом и программой?

– А что с ними такое? – невинно спросил Сал. Марши набрал побольше воздуху и сказал:

– Мы не можем продолжать все, как было.

– Да? – спросил Сал с вежливым интересом. – А почему?

Марши лихорадочно задумался, пытаясь вложить в несколько слов все, что узнал за последний месяц. С чего начать?

С начала.

– Мы с самого начала пошли не той дорогой, дав отрезать себя от главного русла медицины. Позволив перебрасывать себя с места на место.

– Ни одна больница не хотела, чтобы вы у них оставались, – напомнил Сал. – Жестоко было бы заставлять вас быть там, где вас не хотят.

– Может быть, но эта уступка ничего не дала для того, чтобы с нами и с тем, что мы умеем делать, как-то смирились. Когда мы перешли на график, это навсегда закрепило наше положение парий. Отделило нас друг от друга и от всех остальных и убедило нас, что никем другим мы уже быть не можем. Мы не пытались выстоять, и потому обратились в бесконечное бегство.