Текст книги "Искатель, 2006 №8"
Автор книги: Станислав Родионов
Соавторы: Алексей Фурман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)
Потом была ночь, и в прозрачнейшем небе переливались чистейшие звезды. Где-то во тьме журчала вода. Трава шелковисто обнимала спину, воздух был насыщен ароматом ночных цветов. Белокурая, утомленная нами до полного непотребства, спала, рассыпав волосы по моим ногам, часть нимф разбежались, часть – сменились, наяда капризно требовала, чтобы ее отнесли обратно в водоем; лежащий на спине, заложив руки за голову, Хеймдаль отстраненно предложил ей, чем занять ротик, наяда грубо отказала ему, подумала и все же приняла предложение: так уж они устроены, Пан долго и старательно выводил породу. Я обнимал невидимую в темноте нимфу и тихо радовался, что она не пытается меня распалить.
– Огня, – негромко приказал Хеймдаль, и в кронах деревьев засветились разноцветные фонарики, залив поляну ненавязчивым светом.
– Фрукт, – ухмыльнулся я и слегка удивился, когда ко мне наклонились ветви ближайшей яблони. – Мне нужны витамины, – объяснил я ухмыляющемуся Хеймдалю, сорвал яблоко и с хрустом вгрызся в сочную сердцевину.
– Минет моему другу! – провозгласил ас.
– Отвали, – добродушно отмахнулся я.
– Наконец-то Локи заговорил нормально. А то вот смотрел на тебя и думал: что же это делает с нами одиночество и воздержание.
Я хмыкнул.
– Не, – балагурил Хеймдаль. – Я сделаю тебя прежним.
Я зевнул:
– Оставь. Если бы я хотел быть Локи, я бы не устроил Рагнарек.
– Но и Хонсу ты оставаться не хочешь.
Я вздрогнул: не ожидал от него такой проницательности, – нацепил на лицо непонимающее выражение и повернулся к нему. Хеймдаль иронично, как весь вечер, смотрел на меня и наглаживал наяду по ритмично двигавшейся головке:
– Одем была в моем ареале.
Я подскочил. Сердце гулко билось о ребра.
– Давно?
– Недели три назад.
– А что ж ты раньше?..
– Да разве ж тебя найдешь? – развел руками Хеймдаль. – Кроме того, я сам недавно узнал.
Я уже был на ногах и нетерпеливо топтался:
– Пойдем скорее!
– Подожди, – заявил Хеймдаль. – Я должен сначала кончить: прерванный половой акт ведет к импотенции.
Он злорадно улыбнулся и закрыл глаза.
3. Прикосновение
Мегаполис, ночь, россыпи электрических искр. Теплая городская зима: тротуары, припорошенные снегом, прохожие без головных уборов – не зима, так, дань традиции. Он сидит в темной комнате и глядит в окно на то, как человечество готовится вступить в следующее тысячелетие. Электрики монтируют надпись над дорогой, замыкания рождают букеты искр на фоне ночного неба. В этих приготовлениях есть что-то языческое.
Человек закуривает сигарету, тлеющий кончик умиротворяет. Медленно извиваются белесые змейки дыма. Он смотрит, как они клубятся и переплетаются в воздухе, на миг складываясь в фигуры, и в них он узнает образы мучивших его снов. Он не помнил их наутро, но просыпался измотанный, как после бессонной ночи, однако весь день его тянуло погрузиться в них вновь, лихорадочный огонь переворачивал его внутренности, не давая покоя, пока светит солнце. Уже месяц их нет, и вначале он не находил себе места, хоть что-то в закоулках души восторженно вопило: «Спасен!» – у него было чувство, будто он лишен чего-то запретного, ему не предназначенного, гораздо большего, чем он, но коснувшегося его ненароком своим крылом. До этих снов смысла в его жизни не было, да и сны не несли в себе смысла, но они делали так, что смысл становился не нужен. Они медленно убивали, но дольше них и не стоило жить. И вот сейчас, с уже притупленной болью утраты, он напряженно вглядывался в табачный дым, стараясь припомнить хоть что-нибудь из тех снов, и некоторые изгибы заставляли сладко ныть его сердце, другие оказывались преисполнены такого эротизма, что его мошонка сжималась, но память не возвращалась никак.
Сегодня прижало сильней, чем обычно. Хотелось выть или выброситься из окна прямо на высоковольтную сеть, с которой работали электрики.
«Мне нужно к психоаналитику», – вдруг остро понимает он. Только так он может сохранить свой разум. Он встает и, не зажигая света, надевает пальто, шарф, шляпу. Он забывает запереть за собой дверь. Шагает по улицам среди десятков себе подобных, и это немного успокаивает его. Поземка ласкает его ноги, электрический дождь разбивается о поля его шляпы. Люди улыбаются вокруг, они – ноги прогресса, мерно вступающие в следующий век, за порог неизвестного, и с ними туда текут реки автомобилей и импульсы компьютерных сетей. Но ему нет до этого дела. Он все дальше выпадает из реальности. Отсветы реклам играют на затянутом смогом небе, но под его ногами – лунная дорожка, которая ведет его к цели. Он знает, где искать психоаналитика, хотя и не может сказать, откуда у него это знание.
Чуть в стороне от центра города, где машин поменьше, а одежда на прохожих победнее, в просторной витрине светится неоновая ладонь с прочерком судьбоносных линий. Человек уверенно входит в стеклянные двери. Из-за прилавка, заваленного амулетами, пучками трав и перьев, засохшими кроличьими лапками и чудодейственными порошками, на него мутно взирает напудренная полная женщина. Магазинчик освещен трепетными огнями десятков свечей. Он берет одну из них и проходит за прилавок к двери, ведущей во внутренние помещения. Женщина не возражает ему.
Человек проходит коротким коридором, освещенным тусклой желтой лампочкой без плафона. Свеча как будто не нужна, но с ней уютнее, и человек терпит стекающий на пальцы воск. Он поднимается короткой скрипучей лестницей к темно-синей двери. Словно из толщи дерева, проступает символ «анх». Сердце человека пропускает удар, и он толкает дверь. Легкий сквозняк тушит свечу. Человек косится на огарок и, протягивая его перед собой, как меч, входит в темную комнату. Дверь со стуком захлопывается позади него.
С полминуты его глаза привыкают к полутьме.
Комната небольшая, довольно узкая. На покрытом вышарканным паласом полу лежит лунный квадрат от окна, слева громоздятся книжные полки, справа у голой стены стоит кушетка, застеленная мертвенно-белой простыней, у ее изголовья в низком кресле сидит аналитик – тень среди теней. Человек тревожно вглядывается в его фигуру, трудноуловимую на фоне темной стены. Аналитик молчит. Секунды падают в темноту.
– Ложись, – наконец произносит хозяин комнаты.
Человек роняет ненужный огарок, подходит к кушетке и ложится на нее, преодолевая тревожный трепет в груди. Он ерзает на жестком ложе, устраиваясь поудобнее, и почему-то боится смотреть на аналитика, боится увидеть его лицо и потому начинает изучать сеть трещин на потолке. Постепенно это занятие его увлекает. Он начинает узнавать в их переплетении полузнакомые лица. Одно переплетение вдруг ассоциируется у него с запрет-ними снами, и он вздрагивает. Тогда аналитик спрашивает:
– Что тебя мучает?
– Сны, – одними губами отвечает он.
– Чего ты хочешь от своих снов?
– Пусть они вернутся. Я готов и впредь не помнить их, только пусть они вернутся.
– Они так хороши?
– Нет, они страшны.
– Тогда чем они привлекают тебя?
– Страстью. Запретным. Небывалым; Пока их не было, я не жил. А вновь погрузиться в это состояние не-жизни я не могу.
– А ты не боишься сгореть?
– Смерть – адекватная плата за них.
– Ты чувствовал радость, когда просыпался?
– Нет, я вообще не чувствовал радости. Я просыпался в поту и дрожи, испытывая лишь облегчение от того, что проснулся. А через пару часов вновь нетерпеливо ждал сна, хоть и боялся. Пытался спать днем, но сны не приходили.
– Ты любишь боль?
– Нет. Но я думаю, боль здесь – от слишком сильной красоты.
– Там была женщина?
– Я не помню.
– Ты просыпался с эрекцией?
– Нет. Пах горел, как в огне, я был неспособен на эрекцию. На простынях… – на секунду он замялся, – я находил подтеки спермы. Очень много. Два месяца я видел эти сны, и два месяца у меня не было женщины. Два месяца я жил снами. Меня бросила жена. Вот-вот уволят с работы. Мне это безразлично.
– Вспомни чувства, с которыми ты засыпаешь.
– Страх. И нетерпение. Трепет.
– Что ты чувствуешь?
– Меня… Покачивает…
– Маятник часов. Качается… Качается…
– Не-ет… Не маятник…
– …качается… качается…
– Удары… Мягкие… Волны…
– В дерево.
– Да! Волны бьются о борта…
– Ты в лодке.
– Да… Утлая такая лодочка… Море. Бирюзовое, бескрайнее… Нет границы между морем и небом. Я парю в своей лодочке на границе сред…
– Напротив тебя женщина?
– Да… Нет. Я один… Одна. Я сам женщина. Сладко между ног… Я в ней. Нет, она на мне, во мне… Ее нет… Она… будет.
– Что ты видишь?
– Море и небо. В небе пять белых точек. Это ангелы. Они улетают… Мне грустно, одиноко, страшно… Я очень хотела, чтобы они уговорили меня вернуться. Но они не старались, и я зла на них за это.
Молчание, движение трещин, капающие секунды.
– Что ты видишь?
– Море. Оно изменилось. Оно зеленое. Небо блеклое. Я вижу, где заканчивается море и начинается небо. Это потеря. Это больно…
– Где ты?
– На корвете. Ветер полощет белые паруса. Нос зарывается в волны. Я радостен, я плыву, я дышу ветром. Я живу.
– Дальше.
– Море. Оно вспучивается, волны расступаются, корабль качается. Из воды поднимается мокрая спина чудовища. Матросы пугаются, их слизывает волна. Я один на корабле. Чудовище выглядывает из воды…
– Тебе страшно?
– Да… Но еще больше – восхищение. Оно такое… привлекательное… Это она. Самка. У нее черная, блестящая, гладкая спина. Латекс. Это возбуждает. Она огромна, но изгибы ее плавны, они напоминают мне женское тело, затянутое в черную лакированную кожу. Мое дыхание учащается, наступает эрекция. Она смотрит на меня. У нее черные продолговатые глаза, на ресницах – алма-зинки влаги. Ее рот обрамлен трепещущими складками розоватой плоти. Он непристоен и призывен. Она манит меня в пучину. Она готова заглотить меня целиком, но это не прием пищи. Это секс.
– Имя… Как ее имя…
– Ламия! Ее имя Ламия! Она уходит! О! Она изворачивается и уходит в глубину, ее тонкий хвост, черный, раздвоенный… Но она не прощается. Она обещает вернуться…
– Ты находишь ее?
– Ищу… Я хожу по лесам, я ищу ее в темных комнатах, я ищу ее в запретных книгах. Она заставляет меня совершать мерзкие ритуалы, чтобы явить мне то бедро, то кисть, к которым я смогу припасть губами. Я унижен, я загнан в угол. Я ищу ее в телах тысяч женщин, но каждый раз ошибаюсь, и она наказывает меня смехом, когда я уже готов кончить. А когда я наконец обретаю ее, это высшая точка счастья. Ее тело из хромированного металла, ее лицо – лишь намек из стали. В ее вульве – бритвенные лезвия, они секут мой член, ее пальцы разрывают мою грудь, холодные пальцы, они гладят мое сердце. Она высасывает из меня душу. Пусть. Я отдам ей душу, раз она ей нужна. Только пусть дальше двигается на мне; пусть ее лезвия и дальше рассекают мою плоть. Эта боль – благо. Она – божество. Она стоит в обнимку с другими мужчинами. Они нагло улыбаются мне. Я бросаюсь на них с кулаками. Я хочу разорвать их, прогнать вон. Они убивают меня. – Имя… Как ее имя…
– Одем. Ее имя Одем. Она смотрит на восток. Часто смотрит на восток, даже когда принимает меня в себя.
– Куда?
– Туда, куда я плыл.
– Куда ты плыл?
– В новую землю. В новый мир.
– Какой он?
– …Там… жарко… душно… влажно… Там зеленые заросли. В них трубят слоны. Там глиняные берега и мутные желтые реки. Смуглые дети. Там женщины со сладкими улыбками, осиными талиями, крутыми бедрами и крупными круглыми грудями, с точками на переносице. Они послушны, они танцуют. У них равнодушные пучеглазые мужчины. Мужчины статичны, женщины надеваются на них в самых немыслимых позах. Их много, много пар, трио, квартетов и квинтетов. Они завиваются в вертикальную спираль, в высокий храм. Они – барельеф.
– Она властвует там?
– Нет… Я должен проложить ей туда дорогу… Я привожу туда свои корабли. Я жгу их деревни. Я в тропическом шлеме, в рубашке с коротким рукавом, с винтовкой в руках. Слоны растаптывают меня.
– А она?
– Она в прибое. Боль: она весела, она отдается пучеглазым мужчинам в тюрбанах.
– Имя? Ее имя?
– Мара! Ее имя Мара!
– Ты потерял ее?
– Нет… Волны подхватывают меня, уносят в пучину. Я жду, и она отступает ко мне. Она ласково гладит мои щеки, ее голубые волосы стелятся в воде. Мы парим и клубимся друг подле друга. Разноцветные коралловые рыбы щекочут нас. Мы в невесомой, пронизанной лучами солнца синеве. Вот оно – счастье. Я дышу водой, вода – это кислород и водород. Ее ноги обвиваются вокруг меня, ее широкие серебряные глаза очень близко. Ее лоно находит меня. Ее кожа прохладна. Она двигается на мне, она меняет цвет волос, меняет лица и тела… Она – мечта, она – счастье. Я готов кончить, но она становится холодным склизким спрутом, всеми восемью щупальцами она прижимает меня к себе, смотрит пустым черным глазом, я вижу в нем свое перевернутое отражение. Мне не нравится целовать ее твердый клюв. Я плачу, я прошу ее вернуться. Ее кожа становится прозрачной, ее внутренности – как матовое стекло. Стрекательные клетки на кончиках осклизлых щупальцев жгут мое тело, накачивают его ядом, но в этой форме она особенно податлива. Я лихорадочно леплю из нее то, что хочу, но у меня не получается. Приходится начинать сначала. Я не успеваю.
– Имя. Как ее имя.
– Аморфо. Ее имя Аморфо. Она стоит на пьедестале, недоступная и гордая, на нее с уважением косится дьявол. Она обнажена и прекрасна, убийственно прекрасна. Я могу лишь лежать у ее ног, плакать и тянуть к ней руки. Нас тысячи таких у ее ног, в пыли. Она презрительно улыбается, но это счастье – видеть ее улыбку.
– Имя. Ее имя.
– Лилит!!! – истошный вопль. – Я понял! Я все понял! Где ты?! Лилит! Забери меня к себе! Почему ты ушла? Ведь я еще жив!!! Лилит!!!
Аналитик удовлетворенно откидывается на спинку кресла. Человек на кушетке мечется и зовет своего демона. Его глаза открыты и не отрываются от сети трещин на потолке, лишь дрожат зрачки. По его вискам струится пот.
По потолку пробегают синие и красные блики. Воет сирена. Автомобиль останавливается под окном. Через минуту трое крупных мужчин в белых халатах подхватывают человека и уносят, вопящего и корчащегося, вниз. Они не видят меня. Я встаю из кресла и, сопровождаемый лунным сиянием, спускаюсь по скрипучей лестнице, прохожу через магазин на улицу и сворачиваю в проулок. Здесь, широко расставив ноги по обе стороны мотоцикла, меня ожидает улыбающийся Хеймдаль. Луна тускло отражается в хроме бензобака.
– Ну, как прошло? – спрашивает ас.
– Удовлетворительно, – пожимаю плечами я. – Спасибо. След очень свежий.
– И куда же он ведет?
– В Индию, как ни странно.
Хеймдаль хмыкает:
– Небесные танцовщицы. Тебе повезло.
Я вздыхаю и сажусь на заднее сиденье, покрепче вцепившись в черную кожу его куртки.
– Я не представлен в тамошнем пантеоне. Меня там не любят.
Двигатель взревел, стены испуганно отразили звук. Набирая скорость, мотоцикл вырулил на дорогу.
– Ладно, содействия они не окажут, – вновь пожал плечами Хеймдаль, – но и мешать, я думаю, не будут.
– Да они меня на порог не пустят.
– Брось.
– Я-то брошу… Ладно, Хеймдаль, спасибо за все. Ты мне здорово помог, я этого не забуду.
Я воссоздал вокруг себя свой собственный экипаж – комфортный белый «Роллс-Ройс». Пока еще туманный, он несся с той же скоростью, что и мотоцикл, и в одном пространстве с ним.
– С тобой опасно дружить, Локи, – вдруг серьезно сказал ас. – Боюсь оказаться на месте Тора.
Я был спутником Тора. Я бился с ним спиной к спине. Я предал его, связал и оттащил врагам, чтобы отрезать волосы его жене.
– Нет, Хеймдаль, дружище. Сейчас мы с тобой в разных пантеонах. Сейчас меня зовут Хонсу Неферхотеп.
– Пока что, – заметил Хеймдаль.
– Проницательный ты мой, – устало усмехнулся я и отвалил от него.
Минуту «Роллс-Ройс» мчался справа от мотоцикла, потом их дороги разбежались, а еще через минуту обе машины растаяли в первых лучах восходящего солнца.
4. Партия за Ближний Восток
Солнце едва перевалило за полдень, и белый «Роллс-Ройс» катился по дороге, сияя как второе светило. Он следовал вдоль медлительной глиняно-мутной реки, оставляя позади аккуратно выделанные поля, сады, в зелени которых почти терялись вычурные крыши вилл, улыбчивых смуглых людей в богатых одеждах, мужчин в небольших тюрбанах и женщин в сари, с красными точками над переносицей. Долгое время мимо тянулась пустыня – растрескавшийся от жары суглинок, потом начались глиняные домики, с первого взгляда казавшиеся холмиками; изможденные костлявые старики, голые дети, напуганными глазами взиравшие на машину-призрак. Густая пелена пыли долго висела позади.
Он проезжал сквозь высокие города, по запруженным людьми и транспортом улицам, мимо роскошных популярных храмов, не останавливаясь – за красотой ритуалов здесь забыли о. богах, и даже память самих мест скрыли за механическим повторением мантр, закатали под асфальт, – дорога отсюда будет слишком длинной. «Роллс-Ройс» стучал по щебенке, трясся по узкоколейкам, редкие поначалу деревья густели, обнимались лианами, наполнялись пением птиц; редкие небольшие деревушки, затерявшиеся в чаще, в глуши, отмечали собой путь.
Наконец автомобиль остановился у заросшего лианами фасада заброшенного храма под томными улыбками пучеглазых барельефов.
Хонсу вышел из салона и громко хлопнул дверцей. Секунду пощурясь на солнце, он вошел в прохладную полутьму внутренних помещений. Двое стариков-селян, увидев его, шумно выдохнули и бросились прочь. Хонсу не обратил на них внимания. С интересом оглядев статую Вишну, он зашел за нее и шагнул к еле заметному в углу проходу. Оттуда душно тянуло благовониями, коридор терялся во тьме. Хонсу осторожно вошел в нее.
Долгое время он шагал в темноте, ориентируясь в поворотах по холодящему щиколотки сквозняку. В стенах коридора встречались провалы – не то ниши, не то боковые ходы; Хонсу проходил мимо, прислушиваясь. Постепенно он стал различать словно бы шум моря; шагов через пятьсот шум распался на множество бормочущих что-то голосов, эхо носило их по каменным закоулкам, сталкивая и перемешивая. Хонсу прошел мимо, оставив голоса где-то за стеной. Коридор явно уводил вниз. За одним из поворотов Хонсу открылось множество красных мерцающих точек, словно звездное небо. Он шел мимо вставленных в стены курительных палочек. От запаха курений сделалось душно, и Хонсу свернул в первый же боковой ход, спустился на несколько уровней по грубой каменной лестнице и оказался в таком же коридоре, но освещенном редкими факелами. Здесь запах был тоньше; где-то в отдалении в сложном ритме били барабаны. Хонсу вновь пошел туда, где коридор понижался. Вновь послышался шум волн, вновь распался на голоса, коридор раздался в стороны, потолок потерялся в вышине. На полу, поджав ноги, раскачивались сотни людей, бормочущих мантры в сложенные чашечкой ладони. Их глаза были закрыты, лица – потные. Хонсу прошел между ними извилистой тропкой и вновь нырнул в темный зев коридора. Бормотание затихло за спиной, но барабанный ритм продолжал преследовать его.
Коридор вновь расширился, вознесся арками в теряющуюся во тьме высь, по обе стороны пошли застекленные ниши, в которых парили и вращались будды – сначала двенадцать главнейших, затем остальные, чуть больше пятидесяти. Хотя все они были живы, у меня возникла стойкая ассоциация с царством Анубиса. Кажется, я опять забрел куда-то не туда. А кого мне, собственно, нужно? Сам не знаю. Кого-нибудь. Впрочем, случайностей не будет – обо мне уже знают. Сейчас, наиграются, решат, что произвели достаточно впечатлений, и вышлют встречающего. Скорее всего, это будет Ганеша. Он у них улаживает проблемы. Страж отцовской спальни.
Наконец тревожный барабанный бой стих вдали. Впереди звучала чарующая музыка, снова послышался шум множества людей, постепенно оформился в женские и мужские стоны и придыхания, возню и влажное шлепанье тел. Из темной ниши на меня вывалилась смеющаяся обнаженная дэви, посмотрела сквозь меня шальными невидящими глазами и попыталась обнять. Я оттолкнул ее. Шум становился ближе. Коридор вывел в огромный сводчатый зал, заполненный тысячами сношающихся людей – в совершенно немыслимых позах, во всевозможнейших сочетаниях мужских и женских начал. Коридор обрывался в стене на высоте около трех метров. Через зал вел плетеный подвесной мост. Я осторожно ступил на него. Мост скрипел и ужасно раскачивался, провисал под моей тяжестью. Мне совершенно не хотелось упасть в гущу извивающихся тел. В этом не было ничего эротичного. Больше всего происходящее напоминало мне змеиное гнездо. Под телами не было видно пола. Посреди зала мостик провисал в полуметре над полом, в каких-то сантиметрах над потными спинами; я уткнулся взглядом в задранное невидящее лицо: крупные миндалевидные глаза, приоткрытые пухлые губы. Пронизывающий воздух терпкий запах спермы заставил меня брезгливо ускорить шаг.
У противоположной стены мостик растраивался. Чуть поколебавшись, я выбрал средний, самый широкий коридор. Музыка осталась за спиной. Коридор долго петлял, уводя в глубину. Было тихо и пусто. Мною постепенно овладевало раздражение: а что, если они решили вообще проигнорировать меня?
Впереди послышались странные пришаркивающе-стучащие звуки. Я ускорил шаг и вскоре различил высокое «хакающее» дыхание.
Свернув за угол в очередной короткий пролет, я увидел дрожащий прямоугольник красного света, падающий из проема в стене. У вырубленного в камне входа на корточках сидел лысый аскет. Он безразлично взглянул на меня и отвернулся. Проходя мимо, я не удержался и посмотрел внутрь. Там, на округлом возвышении, окруженная неверным светом факелов танцевала Кали. Ее босые пятки задорно топали, черепа на ожерелье сталкивались с приятным мягким стуком, четыре сабли – по одной в каждой руке – со свистом рассекали воздух. Ее узкие глаза пылали в наркотическом угаре, язык, высунутый на всю длину, свисал до высоких круглых грудей, легко и упруго подрагивающих над осиной талией.
Давно забытая дрожь – ощущение опасности – пробрала меня вдоль позвоночника. Танец Кали порождал насилие в мирах ожерелья. Я поторопился свернуть за угол. Там, скрестив обе пары своих рук на груди, меня ожидал слоноголовый.
Мудро выбрали место: звуки танцующей за моей спиной Кали нервировали. Тем не менее я вежливо поздоровался:
– Добрый день, Ганеша.
Тот сердито повел единственным бивнем:
– Чего тебе здесь надо, египтянин?
– Да вот, на экскурсию пришел.
Ганеша сделал вид, будто не заметил ехидства:
– Насмотрелся?
– Да, но не наговорился, – примирительно сказал я. – В конце концов, я пришел как проситель.
– Ну, – мрачно поторопил слоноголовый.
– У вас появилась проблема. Я тоже оказался заинтересован в ее решении.
Ганеша фыркнул – презрительно, из хобота:
– Интересно, какая это?
– Я думаю, ты знаешь.
– Ты тянешь время.
Я вздохнул:
– Бодхисатвы. Они не становятся буддами. Более того, они откатываются назад, в человеческое.
Ганеша пожал толстыми плечами:
– Да, всегда был определенный процент…
– Но сейчас он растет.
– Да? – ехидно поднял бровь слоноголовый.
– Можно подумать, сам не знаешь. Им мешает Мара. Ганеша в ответ внимательно смерил меня взглядом.
– Мне она нужна.
Ганеша моргнул, но не проронил ни слова. Кали за моей спиной гортанно выкрикнула несколько слов, темп ее танца ускорился.
– Я даже не прошу у вас содействия, – продолжал уговаривать я. – Просто разрешите мне охоту здесь. Я найду ее.
– Мару, – уточнил Ганеша.
– Мару, – согласился я.
Ганеша заметно расслабился и даже улыбнулся:
– Нет, египтянин, не выйдет.
Хоть я и был готов к отказу, но разозлился на удивление сильно.
– Но почему?
– Мы сами справимся со своими проблемами.
– Ганеша, брось. Ну какие между нами могут быть счеты?
– Да уж, между нами-то никаких, – фыркнул хоботом Ганеша. – А представь, если я вот так заявлюсь к тебе в пантеон и скажу: у вас, мол, проблема, я ее за вас решу. Что ответишь?
– Вперед.
– A-а. Вот тут-то между нами разница, – снисходительно заметил Ганеша. – У нас есть гордость. Пойдем-ка, я покажу тебе выход.
Он повернулся и повел меня переплетающимися боковыми ходами. По дороге нам встретилась корова, и я в раздражении отвесил ей полноценный пинок. Корова обиженно замычала и удрала, а Ганеша молча ударил меня в лоб. Я не ответил: вокруг было слишком много врагов. Ничего, я отвечу позже. Пожалеете вы, что прогнали просившего.
Интересно, чтобы вновь стать собой, мне нужно найти Лилит; чтобы найти Лилит, мне надо вновь стать собой. Ладно, в любом случае дороги к Лилит и к себе лежат рядом.
За очередным поворотом открылся неожиданно яркий округлый выход. Ганеша вывел меня на узкий карниз в стене глубокого, пробитого насквозь слепящим солнцем каньона. Здесь, в сотне метров от песчаного дна, в скале был вытесан фасад храма – с колоннами и извивающимися обнаженными женщинами на барельефах; мы стояли в арке входа.
– Лети, если можешь, сокол, – усмехнулся Ганеша.
– Мы хоть и звероподобные, – огрызнулся я, – но не потому, что нам во младенчестве папаша башку отчекрыжил.
Ганеша побагровел. Сейчас столкнет, и это будет недостойно.
«Я не сокол. Я – осел», – с ожесточением подумал я и прыгнул вниз. «Роллс-Ройс» уже дожидался меня. Вскочив за оплетенный золотыми нитями руль, я рванул автомобиль вдоль по каньону, оставляя позади желтоватую завесу песка, неторопливо клубящуюся в горячем воздухе. Дно каньона повышалось и вывело меня на высотное бескрайнее плато, изрезанное такими же ущельями. Петляя между ними, я пронзил с полсотни миров Ожерелья и наконец увидел врезанное в скалу основание ажурного моста, тянущегося над золотым песчаным пляжем и дальше – в перспективу, через море, упираясь в горизонт и теряясь там. Автомобиль вкатился на мост, и он загудел под колесами, отвыкший от движения за века пустоты. Летящая навстречу серая полоса, однообразные пролеты, безоблачная синева угнетали. Я откинулся на кожаную спинку сиденья, придерживая руль двумя пальцами. И занялся просчетом моих дальнейших действий.
Наконец море закончилось, мост вывел меня к разбитым останкам шоссе, делящего напополам неширокий пляж и хвойный лес. Я вновь принялся тасовать миры ожерелья, приняв за сопрягающую точку «этот лес, и вскоре он раздался в стороны, открыв зеленую холмистую равнину. Асфальт под колесами сменился пыльным трактом. Пронзив реальность в последний раз, я вынырнул в пространстве Ареса, и с очередного холма мне открылись высокие шпили его пятигранного замка, украшенные яркими разноцветными лентами и флагами. К подъемному мосту не поехал, остановил «Роллс-Ройс» у небольшой мраморной ротонды, вошел в ее тень и устроился на низенькой скамье.
Хозяин не заставил себя ждать. Вначале я услышал заливистый собачий лай, потом к ротонде, резвясь, выскочили две белые гончие, а за ними показался он сам – высокий, бронзовокожий красавец с выгоревшими на солнце волосами. Одет он был в кольчужную юбку и сандалии на высокой шнуровке, в руке держал копье, над его головой кружился коршун.
Арес поприветствовал меня, вскинув копье. Улыбаясь, я поднялся ему навстречу, сам удивленный радостью встречи.
– Давненько ты не появлялся, Хонсу. – Арес устроился на скамье напротив меня через стол и звонко хлопнул в ладони. Из-за деревьев появились две белокурые рабыни, быстро выставили перед нами бутылку коньяка, рюмки, холодную копченую дичь, фрукты и исчезли так же незаметно, как и появились.
– Да занят был, – неопределенно отозвался я.
Арес белозубо улыбнулся:
– Наслышан. Время синхронизировал?
Слегка удивленный его осведомленностью, я кивнул:
– Точно. Несколько последних веков была самая ювелирная работа.
– Ну-ну. И как успехи?
– Не все, конечно, решено: слишком много пантеонов и летоисчислений. Но семьдесят пять процентов населения Ожерелья в этом году встречает третье тысячелетие. От разных отправных точек, конечно.
– Это успех, – Арес слегка поклонился. – Это надо обмыть.
– А у тебя как дела? – спросил я, зажевав коньяк тающим во рту мясом.
– Воюем, – пожал плечами тот. – Давненько ничего глобального не было: так, локальные конфликты, даже Ожерелье сотрясти нечем.
– Скукотища?
– Пока терпимо. Вот, мысль новая появилась.
– И?
Арес хитро взглянул на меня и осторожно предложил:
– А не сыграть ли нам в шахматы?
– Да что вас всех на шахматы потянуло?
– М-м?
– Да нет, это риторически. На что играть?
– На Ближний Восток.
– Опять? – вздохнул я.
– Ну, в прошлый раз ты мне чистой победы не дал. Пат затянулся, он меня не устраивает.
Игра займет время, поэтому я ворчал, уже зная, что соглашусь: мне была нужна его помощь.
– А почему я? Кто куратор региона? Аллах? Вот пусть он и играет.
– Аллах – это Уран. Иди-ка позови его сыграть, – тяжело вздохнул Арес.
Да уж, Пта на тебя даже не посмотрит, занятый своими демиургскими мыслями.
– А ты все-таки Ваал, – закончил Арес.
Я нахмурился:
– Был. Давно.
– И все же.
– Ох, не люблю я этот регион. Да и раньше не любил.
– Ладно, – вздохнул бог войны. – Давай тогда хоть поединок устроим, что ли? Ты какое оружие предпочитаешь?
– Гарпун. Но лучше уж в шахматы.
Драться с Аресом на любом оружии – гиблое занятие. Не то чтобы он был мастером, просто оружие ему подчиняется – на то он и бог войны. Он мне нужен: Афина за мое дело не возьмется. Она за «справедливые» войны, будто такие бывают. В самой наиосвободительнейшей войне из более чем половины эпизодов выглядывает вероломный Арес.
– Сделано, – обрадовался Арес, и на столе появилась широченная доска в двенадцать тысяч клеток. Фигуры были уже расставлены: жалкая кучка моих подразделений сгрудилась в центре доски – люди выстроили себя сами, как смогли. Со всех сторон их окружали рассредоточенные по заграницам цвета Ареса. Сейчас он был умней: никаких танков, морской пехоты – одни ракеты и авиация. Конечно, танки маячили где-то на периферии, но если они и пойдут, то – по пеплу.
Я произвел легкую перегруппировку у себя, подкупил комплексов ПВО, оценил информационное обеспечение и тут же нашел дыры в грубой, рубленой армейской пропаганде Ареса. Ну, не стратег он, не стратег. Тактик отменный, этого не отнять, но тактика разворачивается в стратегическом поле. Я подпустил своей пропаганды, воззвал к другим слабеньким государствам, восстановил добрые отношения с большим северным союзником… Арес бросил ракеты и авиацию. Я, не особо напрягаясь, раздувал информационную бурю и перепрятывал своего короля. Время стало относительно: за минуты походили дни, за часы – месяцы. Арес сердился и глубоко задумывался, упираясь лбом в жилистый кулак. Я нетерпеливо стучал пальцами по столешнице, тоскливо думая, у индусов ли еще Лилит.
Наконец Арес смахнул введенные-таки танки обратно на транспортные корабли и хмуро посмотрел на меня.
– Опять ты затянул в пат.
– Почему же, – индифферентно заметил я. – Победа твоя…
