Текст книги "Искатель, 2006 №8"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Алексей Фурман
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

– Чего ж они шли?

– Другой мог изнасиловать, только когда женщина казалась безжизненной. Набрасывал ей петлю на шею и велел закрывать глаза…

– Идиот.

– Еще секс-экстрим. Убив женщину, ложился рядом с трупом, получая от этого сексуальное удовольствие.

– Сергей, дай спокойно допить.

Я понимал реакцию майора: он с изнасилованиями сталкивался редко, потому что эти дела были подследственные прокуратуре. Его светло-рыжие усики потемнели. Неужели от злости? От кофе, намокли.

– Боря, допустим, все эти сексуальные загибы объяснит психиатрия. Я не понимаю другого… Насильник убивает жертву. Почему у него после близости с женщиной не возникает к ней хоть какое-то чувство?

– Ты имеешь в виду людей, а они…

Разговор о насильниках майору не нравился. Я сделал ему вторую чашку: по-моему, порошковый кофе производят в одном месте, по одному рецепту, а фасуют в различную тару под разными названиями. Видимо Леденцову захотелось сменить тему:

– Тамару Леонидовну, учительницу, видел. Шла из школы.

– Как она?

– Мне едва кивнула. Бледная, на шее марлевая нахлобучка…

– Еще не сняла?

Еще не сняла… Мне показалось, что я коснулся оголенного провода. Видимо, я вздрогнул и расплескал чашку. Майор спросил:

– Что с тобой?

Разве мысль имеет какой-то заряд? Нет. Заряд имеет догадка: чем она неожиданнее, тем сильнее дернет. Я отринул кофе и вскочил.

– Да что с тобой? – заволновался майор, инстинктивно коснувшись рукой того места, где под курткой висел пистолет.

Но я уже бежал. Майору ничего не оставалось, как пристроиться рядом.

– Боря, ты на машине?

– Само собой.

– Понимаешь, ведь у нее нет кошки.

– Значит, мы несемся ловить для нее кошку?

Я не ответил и велел ехать к больнице, точнее, в травмопункт. Там нас знали хорошо, потому что простреленные-порезанные в конечном счете попадали к нам. Их, простреленных-порезанных, был полон коридор. Женщина-врач вышла к нам и отвела в тихую комнату:

– Что случилось?

– Наталья Осиповна, учительницу Ясницкую знаете?

– Очень хорошо.

– Она к вам обращалась?

– Да.

– С шеей?

– С укусом в шею, – поправила врач.

– И что за укус?

– Зубы человека. Да что там шея, у нее все груди искусаны, словно ее пытали.

– А вы не ошибаетесь? – усомнился я.

– Как ошибаться, если у Тамары Леонидовны учится моя дочь?

Мы с Леденцовым переглянулись и впали в долгую молчанку, словно одеревенели. Врач тоже молчала, не понимая нашей деревянности. Майор нашелся первым:

– Наталья Осиповна, как она объяснила эти укусы?

– Мол, собачка покусала. Я, конечно, не поверила и рекомендовала обратиться в милицию. Она только сейчас к вам пришла?

19

Утром позвонил Палладьев и удрученно сообщил, что зря просидел ночь в засаде. Белая машина не приехала. Я успокоил его:

– Игорь, машины нет, но теперь мы знаем, что произошло на пикнике. Майор тебе расскажет.

Тамара Леонидовна затруднила расследование: достаточно было ей все рассказать. Теперь пикник глянулся мне, словно освещенный белым светом. И то, что я увидел, не совсем укладывалось в голове.

Получалось, что на Катю Зуеву и Тамару Леонидовну нападал один и тот же человек. Одну покусал, изнасиловал и задушил, вторую искусал и наверняка тоже изнасиловал. И все это имело как бы один корень: обе потерпевшие и преступник были из одной школы.

Я сидел в своем кабинетике и ничего не делал, то есть размышлял. Все мои мысли были всего лишь догадками, которые надо превратить в версии и проверить следственным путем. Ведь были неясности: прямо-таки мистический испуг школьников.

Казалось бы, современных ребят эротикой не удивишь – на телеэкранах демонстрируют откровенную порнуху. Как-то, бессмысленно гуляя по программам, наткнулся я на урок садомазохизма. И долго не верил: симпатичную девицу хлестали плетью по голому заду, и она жмурилась от удовольствия. Открыто говорят о размерах половых членов и оргазме… На пенсии буду сочи-пять книги о своей следственной работе. Но первой напишу политическую и назову «Секс, как основа Российской демократии».

Почему же ребята испугались? Они знали, что в кино играют артисты, а здесь увидели реальность. Учительница наверняка кричала и звала на помощь. Ее грыз и насиловал в белом «Москвиче» на глазах школьников…

И я понял ее молчание теперь: не могла она рассказывать, и ребята не могли, в чем поклялись своей любимой учительнице. Как ей жить в городе с таким клеймом? Все тайное в конце концов становится явным. Обыватель не станет вникать, что и как. Все, клеймо поставлено. «Это та учительница, которую изнасиловали на пикнике?»

Телефон звонил с добрую минуту. Деловитый до грубости голос майора почти приказал:

– Сергей, за тобой выехала машина, а я уже здесь.

Мы слишком долго работаем вместе, чтобы переспрашивать. Происшествие: опера уже там, и лишь не хватает следователя прокуратуры. Значит, труп.

– Борис, сегодня я не в силах…

– Когда приедешь, силы мгновенно появятся.

Он отключился, а я взял следственный портфель. Очень плохо, когда все слишком хорошо. Разве?

Водителя я не спрашивал, куда едем. Он знает. Но по мере движения начала закрадываться тревога. Уж больно знакомый маршрут. Вот повернули на знакомую улицу. Я напряг волю, чтобы своим биополем заставить водителя миновать этот дом. Но он не миновал, приткнувшись к знакомому подъезду…

В этом доме жила Тамара Леонидовна.

По лестнице я поднимался, словно на ногах были свинцовые сапоги. И опять-таки сконцентрировал биополе, чтобы оно отвратило нас от квартиры учительницы…

На этот раз оно сработало – в квартиру Тамары Леонидовны было не пройти. Обычный и полный набор: опера, судмедэксперт, криминалист, понятые. Они передо мной расступились, но в квартиру все равно было не пройти, потому что перед дверью лежал человек. Я поправил очки, добавляя хотя бы одну диоптрию…

И вздохнул облегченно – мужчина. Вернее, труп мужчины, и не только окоченевший, но, по-моему, начавший разлагаться. Уже стоял запах.

– Физик, – тихо сообщил майор.

Я вздохнул облегченно, потому что Тамара Леонидовна была жива. Но если это физик, то не умерла ли она с горя? Надо мне работать. Я вопросительно глянул на Дору Мироновну. Она сообщила:

– Задушен недели две назад.

Я начал осматривать труп. Руки связаны за спиной. Поза странная, эмбриона: колени чуть ли не достают до подбородка.

– Тело возили в багажнике, – резонно предположил майор.

Лицо синюшное. Костюм, видимо, когда-то светлый, разодран во многих местах и в грязи. Следы волочения. Волосы уже не поймешь, какого цвета слиплись в жесткий колтун.

– Привезли ночью, – сообщил майор. – Дворничиха видела белую легковушку.

– Тамара знает?

– Сказали, но не показывали.

– И не надо. Тело опознает кто-нибудь из учителей.

Криминалист искал следы и отпечатки, судмедэксперт осматривал тело, участковый вызывал труповозку, понятые смотрели… Только у меня протокол не выходил, словно рука замерзла.

– Теперь этот гад смоется из города, – предположил майор.

– Нет, Боря.

– Так говоришь, будто он тебе известен.

– Известен, – согласился я.

– Чего ты молчишь?

– Надо кое-что проверить.

– Значит, интуиция, – разочарованно усмехнулся Леденцов.

– Войду, – сказал я, будто попросил разрешения.

Открыв дверь квартиры, я шагнул, как в пропасть. Страшно мне было увидеть Тамару Леонидовну…

Она сидела в кресле, поджав под себя ноги. Я хотел поймать ее взгляд, но он уходил в никуда. Да видит ли она меня? Бледность лица слилась со светлыми волосами, и казалось, что на ней мучнистая маска.

– Тамара, заплачь, – глупо посоветовал я.

Она как-то встрепенулась:

– Я убила его.

– Нет, не ты.

– Если бы вам рассказала…

– Расскажешь потом.

Она смолкла, вновь уперев взгляд в никуда. Мне показалось, что и ее тело готово отправиться вслед взгляду. Я вышел на лестницу и сказал майору:

– Надо к ней прислать врача или подругу…

– Как только труп увезут, придут учителя.

Работа кипела. Опера ходили по квартирам, собирая информацию. Палладьев на лестничной площадке опрашивал дворников. Криминалист что-то паковал в полиэтиленовые мешочки. Дора Мироновна звонила в прозекторскую…

– Боря, я всегда считал убийство самым тяжким преступлением…

– Знаю.

– Есть преступления отвратнее: убить любимого человека женщины и принести его обезображенный труп к ней под дверь.

Я спустился вниз по лестнице к Палладьеву. Оторвав его от дворников, сообщил лекторским тоном:

– Игорь, преступник не гриб, за одну ночь из земли не вылезет.

– Хотите сказать, что нужны условия?

– На неухоженной земле ничего не растет.

– Крапива, Сергей Георгиевич.

– Глянь-ка одну крапивку. Вот эту фамилию проверь по всем возможным каналам. И не только по компьютерным.

20

– Сергей Георгиевич, я выполнил ваше задание, поэтому и звоню.

– Молодец, Игорь. Есть что интересное?

– Навалом. Но по порядку. Вырос он в неблагополучной семье. Был мелкой шпаной. Носил в кармане отточенную вилку.

– Почему вилку?

– Нож-то – холодное оружие, за ношение – статья, а вилка… Летом залез на дачный участок за огурцами. Хозяин у забора его догнал и хлестанул подтяжками. А ночью в огороде взрыв. Специалисты предположили, что граната РГД.

– Он швырнул?

– Больше некому, да не доказать.

– Ну и мальчик…

– В пятнадцать лет угнал машину, иномарку. Правда, уехал недалеко. Объяснил, что хотел познакомиться с дочкой владельца машины.

– Отец пил?

– Его вообще не было. Мать изнасиловали, в результате чего он и родился. Узнал об этом и решил насильника отыскать и расправиться.

– Не нашел?

– Мать отговорила простой логикой: если бы не насильник, то не было бы тебя.

– Мудро. Игорь, ну а чем он занимался уже во взрослом состоянии?

– Или криминалом, или околокриминалом. Таскался по спортзалам и ночным клубам. Одно время владел коммерческой сауной, но по пьянке сжег ее. Чем только не промышлял… Экзотическими способами.

– Это как?

– Представьте, в ресторане сидит приятная девушка. Одна. К ней мгновенно кто-нибудь начинает клеиться. Шутки, комплементы, в щечку чмокнет, руку на плечо положит… И появляется наш маньяк с ультиматумом к ухажеру: плати. За что? Мне, за моральный ущерб – моя девушка. Ты ее домогался. Про Клинтона с Левински слышал? И некоторые платили. Ну, и различные кражи и кражонки.

– Не попался?

– Выкручивался разными путями.

– Ну а секс?

– Не знаю, первый ли это был эпизод… У себя на квартире в нетрезвом состоянии изнасиловал студентку. Она хотела бежать в милицию. А он все заснял на пленку и ей показал. Мол, это все увидят. Девушка никуда не пошла, стыдно.

– Он по этому поводу хотя бы допрашивался?

– Да, потом. Все свои сексуальные загулы объяснял одним: жена оказалась не девственницей, обманула его.

– И поэтому надо насиловать?

– Взрослые женщины редко бывают девственницами, поэтому ему были нужны девочки, школьницы. Чтобы, значит, и быть первым.

– Философ.

– Целая система. Возмущался идеей французского закона о кастрации педофилов…

– Игорь, педофилов хотят кастрировать, а педерастов поощряют, уж не говоря о проституции.

– Сергей Георгиевич, в старых протоколах я много вычитал его мыслей. Почему насилуют главным образом ночью? В полнолуние кровь приливает к нижней части тела, и жажда секса возрастает. А почему он насилует в разных позах? Чтобы проверить те позы, которые показывают в порнофильмах и по телевизору.

– Он, конечно, не женат?

– Был. Тут киношная история. Жена стала ему изменять, поскольку его дома месяцами не бывало. Он проведал, когда свидание и как проходит. Видимо, женщина устала от его хамства. А с любовником… Накрыт стол, вино, цветы, музыка… Все это оформлял любовник, которому она дала ключ от квартиры…

– А квартира ее?

– Да. Возвращается она с работы. Полный кайф. Стол накрыт, вино, цветы, музыка… И любовник за столом с бокалом в руке. Но мертвый.

– Как «мертвый»?

– Якобы упал. Вся грудь разбита. Спортсмены мне объяснили, что удар опытного кикбоксера ломает грудную клетку.

– Как же этому маньяку удалось избежать уголовного дела?

– У него много способов. Например, косить под шизика. Походка скачками, глаза вылуплены, слюни… То признается в убийстве, то в шпионаже, то заявит, что подложил бомбу под атомную станцию.

– Да, жестокости нет предела.

– Сергей Георгиевич, жестокость порождает жестокость.

– Нет, Игорь, безнаказанность порождает жестокость.

– Сергей Георгиевич, вы можете дело с женой запросить и приобщить.

– Сперва надо разобраться с нашими убийствами.

– Вроде бы теперь все ясно…

– Игорь, не хватает последнего штриха.

– Какого штриха?

– Доказательственного.

21

Однажды на встрече с молодежью подростки рассказали, как им видится мой кабинет. Будто бы я сижу у компьютера и подсчитываю пойманных бандитов, рядом сидит секретарша с чашкой кофе – для меня. На моем боку пистолет, сзади висят наручники.

Я сидел в кабинете, ждал майора и размышлял о любви.

Этот маньяк не мог любить по определению. Но, допустим, влюбился. Почему именно в нее? Потому что престижно, по школьным меркам. Тамара Леонидовна на виду, лучший педагог в районе, ее любят дети. Социологи установили, что шестьдесят процентов мужчин мечтают о сексе со знаменитостями.

Влюбился безответно. Можно ли возненавидеть за то, что тебя не любят? Бывает, если очень сильная страсть: тогда за эту страсть хочется отомстить. Убийство из-за любви – это как раз месть за свою страсть. Один арестованный мне сказал: кто сильно не любил, тот не убивал.

Пришел майор:

– Капитан сейчас будет.

Мы хотели обсудить ситуацию в свете добытых Палладьевым фактов. Майор ждал от меня слов по этому поводу. И дождался:

– Боря, знаешь, почему истинная любовь встречается, например, реже, чем лебеди в городе?

– Ты пива выпил?

– Потому что любовь – чувство духовное и нравственное.

По растянутым от едкой улыбки усикам я мог предположить его ответ, но ответить он не успел – вошел капитан. А потом зазвонил телефон. Я взял трубку и едва узнал голос директора школы, настолько он был глух и обескуражен. Опера следили за моим лицом, выражение которого им явно не нравилось. Я положил трубку и сообщил опадающим голосом:

– Поехали, братцы, в школу.

– На труп? – резонно предположил майор.

– Нет.

– На что же?

– Угадайте.

– На тяжкие телесные повреждения? – отгадывать взялся капитан.

– Нет.

– Массовое отравление школьников?

– Нет.

– Потолок обвалился, пожар?

– Не угадаешь. Едем на укус.

Они вскочили, не спросив, кто, кого и за что укусил. Они уже могли догадаться, кто в школе кусается. Мы сели во внедорожник майора, который все-таки спросил почти обиженно:

– Сергей, преступника давно вычислил?

– Да нет.

– Путем интуиции?

– Элементарной логикой. Тамара Леонидовна, погибшая школьница и физик – все из одной школы. На ней все завязано. Я и допустил: а не здесь ли преступник?

– Мужчин же в школе нет, – усомнился майор.

– Есть один, – за меня ответил капитан.

Мы подъехали к школе. Не то чтобы она гудела, но какое-то необычное состояние чувствовалось – сам воздух казался напряженным. Младшие школьники поглядывали на нас с любопытствующей тревогой. Директриса скинула с головы платок и оказалась седеющей дамой:

– Он укусил девочку!

– В руку? – повел я расспрос.

– В живот.

– Где это было?

– В зале, на уроке физкультуры. Объяснил это шуткой.

– Где девочка?

– В травмпункте.

– А где сам учитель физкультуры? – решительно вмешался майор.

– Михаил Бесюк где-то здесь…

Мы с оперативниками разошлись по всем укромным местам школы. Бесюка нигде не было. Охранник удивился.

– Да он с полчаса как улетел.

– Убежал, что ли? – спросил капитан.

– Проскочил мимо меня и уехал на белом «Москвиче».

– Не путаешь? – оборвал его майор. – Откуда у него «Москвич», да еще на школьном дворе?

– Я и сам глазам не сразу поверил. Сходил к запасному выходу, за школу. Там Мишка приткнул к стене что-то вроде сарайчика: на реечный каркас набил виниловые листы. Сказал, что для громоздкого спортинвентаря. А сам держал там машину.

– И ездил?

– Наверное, по ночам.

Я думал, что майор ринется в этот сарайчик, но он ловко впрыгнул в свою машину. Значит, бросится догонять. Но и этого он не сделал: из машины понеслись писки и трески. Майор врубил автомобильную рацию, чтобы связаться с центральным пультом. Он хотел засечь путь автомобиля. Это было непросто, если совсем не безнадежно: тот, кого мы ловим, мог приткнуться на любой автостоянке, сунуться в какое-нибудь авторемонтное хозяйство или еще проще – бросить машину в первом попавшемся тихом дворе.

Ожидание неизвестного чересчур томительно – и говорить нельзя, чтобы не глушить звуки. Мы с капитаном сходили и осмотрели шаткий сарайчик-гараж, но ничего интересного не нашли.

Когда вернулись, майор стоял уже возле машины:

– Он мчится за город по Морскому проспекту.

– И что? – не уловил я.

– Можем перехватить.

– Вряд ли успеем, – засомневался и капитан.

– Морской за городом переходит в шоссе. Есть место, где дорога лежит между скальными выступами и обрывом речки Прутинки.

– И что? – уже меньше засомневался капитан.

– Туда! – приказал Леденцов.

Мы сели в машину и полетели, оглашая город воем сирены. Мне, конечно, было интересно, но с каких это пор следователь прокуратуры участвует в погонях? Такое бывает только в киносериалах. Борис вел машину, Палладьев держал связь с центром.

– Товарищ майор, погоня отстала от него километра на четыре…

Нет ли у Бесюка оружия? Ему терять нечего. Впрочем, с оперативниками я ничего не боялся…

Сперва кончился город. Затем слева появилась речка. И когда майор заглушил двигатель, я понял, что приехали. Мы вышли из машины…

И верно, место узкое. Справа белели лобастые валуны полированного камня, наваленные выше человеческого роста. Как холмы черепов на сказочных развилках дорог. Слева, далеко внизу под обрывом, пузырилась коричневая река Прутинка. Словно закипающий кофе.

– Да тут ремонт, – сказал капитан, указывая на асфальтовый каток и холмики застывшего гудрона.

– Это еще и лучше, – решил майор.

Я не понимал, почему лучше и что задумал Борис. Почему речка зовется Прутинкой, если широка и глубока? И отчего вода рыжая и несется, словно горная, хотя кругом равнина?

– Едет, – расслышал майор.

Свою машину с Палладьевым он поставил поперек дороги. Да еще каток. Не проехать. Но нашу машину можно сбить и перекувырнуть. Сам же майор меня удивил: он присел за этот самый асфальтовый каток. Я прижался к валуну…

Белый «Москвич» возник как парус, который сорвало и гнало по дороге с большой скоростью. Он слегка притормозил, но, сообразив, что это ловушка, ринулся вперед. Как я и предполагал, уперся в милицейскую машину и медленно, черепашьим шагом, двинул ее в сторону обрыва. Я оторвался от валуна. Что он хотел сделать? Подставить нашей машине плечо, утяжелить ее своим весом, броситься камнем?.. До обрыва осталось метра полтора… Почему майор не стреляет?

Резкий хлопок и что-то вроде гула… Асфальтовый каток пополз тяжело и несокрушимо. Своим многотонным каталом он уперся в бок «Москвича» и стал двигать его к обрыву, легко, как детскую коляску. До кромки метр, полметра… Не знаю что, но мне хотелось что-то крикнуть майору. Видимо, чтобы он остановился. Но майор не остановится.

«Москвич» завис над пропастью… Секунда, вторая, третья… И, скрипнув, перекувырнулся и запрыгал по каменистым выступам, как игрушечный. Отлетело колесо, бампер, дверца… В воду он вошел носом и мгновенно, словно опытный ныряльщик. И ничего не осталось, кроме бегущей кофейной воды.

– Боря, там же был человек…

– Нет, никого не было.

– Как же… Учитель физкультуры.

– Сергей, это не человек.

Артем ФЕДОСЕЕНКО

ВО ИМЯ МОЕ

фантастическая повесть

…Я не забуду эту боль,

Я не забуду стыд и страх,

Когда я камнем падал вниз

В тобою данных орденах.

Там, за белой рекой,

Под прошлогодней листвой

Я найду твои следы.

Иду за тобой. «Танцы минус»

…Я – сила твоя, верь мне,

Я – имя твое, лей мне,

Твори мою плоть.

Тепло – это я. «Мумий тролль»

1. Дитя Сыновей Всемогущества

В длинном узком зале, погруженном в полутьму так, что не было видно потолка и массивные квадратные колонны, возносясь вверх, терялись в темноте, у самой стены с огромным витражом, на котором в неразличимых во тьме красках были изображены: луна, серебрящаяся под ней дорожка, разрушенная колоннада, лежащая задумчивая собака, другая, воющая на ночное светило, ползущий в песках рак, – на высоком, массивном троне сидел молодой бог, и от самых дверей зала к его ногам тянулась лунная дорожка, подобная той, на витраже.

У него были длинные тонкие пальцы, настолько белые, что казалось – это непокрытые плотью кости. Он опирался подбородком на кисть левой руки. На юном, тонких черт, лице резко выделялись древние, подернутые меланхолией глаза, глядящие куда-то в пустоту. В правой руке покачивались короткий, увитый лилиями жезл и плеть.

Дитя Сыновей Всемогущества. Этот титул – все, что осталось от его первого воплощения: ни имени, ни эннеады. Имена родителей – и те утеряны. Остался лишь титул, напоминание о былом величии.

В зале – тишина. Уже многие тысячелетия лишь многоголосое тиканье миллиардов часов подхватывается эхом и гулко гуляет среди колонн; к этому надоедливому звуку примешиваются тихий шелест песочных, в рост человека, и божественное журчание водяных часов; лишь солнечные часы заброшены и забыты где-то на внешних террасах, но живет их модификация – цветочные часы отслеживают своими бутонами движение невидимого солнца, и лишь уху бога различим их шелест. Каждые часы отсчитывают время своего мира в Ожерелье Гебы (или Геры) – гирлянде измерений планеты, растянутой в бесконечность, с последовательно меняющимися законами: от абсолютного хаоса Мира Безграничных Возможностей до абсолютной статики Безымянного мира, где даже атомы недвижимы. Взгляды богов прикованы к середине ожерелья, к нескольким сотням миллиардов миров, где хаос и порядок уравновесили друг друга настолько, что стала возможна жизнь. Деревья Хроноса – бесконечно ветвящиеся деревья упущенных возможностей и реализованных желаний, каждая ветвь которых – это история мира после того, как человек (неважно кто, любой человек) совершит или не совершит что-либо, проявляя тем самым свободу своей воли. Каждый день каждая веточка распускается сотнями миллиардов побегов, каждый из которых растет и в свою очередь выбрасывает новые ответвления развития своей цивилизации, и некоторые из них ползут вверх по времени тесно переплетаясь, а другие круто разбегаются в стороны. Деревья Хроноса растут из каждого мира, размножая их, но не разрывая ожерелья. А Дитя Сыновей Всемогущества должен следить за каждым из них и вести счет, ведь имя ему теперь – Хонсу, и чем ему еще заниматься в его ожидании? Имя ему теперь – Ях, и он вдыхает пар отдыхающей за ночь земли, и наутро она становится плодороднее. Имя ему теперь Себек, и он отсчитывает время дня и время ночи и разграничивает их друг от друга, не впуская таким образом силы тьмы в Свет – время большинства людей и богов, – и не значит ли это, что в каком-то смысле он по-прежнему стоит на своем изначальном посту?

Сотни лет он не вставал со своего трона, не произносил ни слова. Иногда у него возникает желание распахнуть стреловидные окна, и пусть ветер из ущелий войдет в этот незыблемый зал, но желание исчезает так же внезапно, как и возникло, окон не видно, колонны еще больше сгущают тени, где-то есть свечи и факела, но шевелиться не позволяют безразличие и меланхолия. Остается лишь луна.

Иногда приходят духи, стоят в тенях между колонн и бессмысленно глядят на него в укор ли, в назидание? Но сегодня они не придут, потому что на самом деле он не хочет видеть их.

Придавленный тоской к трону, он понимает, что по своей воле не сойдет с него, и ждет вмешательства чего-то, какой-нибудь грубой силы извне, силы, которая заставит его вспомнить свое истинное имя. Вспомнить и начать движение. А пока не закончено ожидание, он покачивается в волнах времени, плавая по этой реке в будущее и в прошлое – в мечтах и в памяти, – в то время, когда он вживался в новую должность – учился чувствовать пульс Времени, его приливы и отливы, ускорения и замедления, завихрения и трясины, колодцы и напластования, скрещивающиеся вектора, – он окунался во все это, учился пассивности, ибо только через нее можно ощутить Время во всем его величии. С каждым успехом он наращивал плоть, но новый водоворот временных потоков рвал эту плоть в клочья, и все приходилось начинать сначала. Воплощенному Действию, ему трудно было отвечать на вызов бездействием, но он научился и, кажется, поймал себя в ловушку, подготовленную хитроумным Осирисом. «Себек враждебен Осирису и Ра». А за что мне их любить?

Я поглаживаю пальцами резьбу на жезле и ощущаю контур лилии, и, как всегда, цветок напоминает мне о ней. О той, что возвысила меня и опрокинула. О той, из-за кого, в конце концов, я оказался здесь, на этом троне. На самом деле я не, забываю о ней никогда. Постоянно образ ее парит где-то на границе сознания, в любую минуту готовый заполнить его целиком. Лилии вырезаны на моем жезле в память ее имени. Я глажу их кончиками пальцев и уношусь еще глубже по реке, которой я не столько владею, сколько просто научился ею пользоваться…

Мир был юн тогда. О! Как он был светел и свеж! Каким ароматом был напоен воздух, какими насыщенными были цвета, какими чистыми – звуки! Пьяный от всего этого, я кувыркался в лазурной бездне неба. У меня были брат и сестры, и одна из них была моей женой. Я плавал в небесной лодке вместе с Атумом, сжимая в руке гарпун, а на востоке в голубой дымке кудрявился зеленый, наполненный голосами жизни Эдем, и смерти не было тогда для нас.

Мы неслись, приняв модную тогда антропоморфную форму с крыльями за спиной, наслаждаясь скоростью и встречным ветром, ощущением силы и собственным смехом, а под нами искрился зеленый океан, и на его волнах светлым пятнышком выделялась утлая лодочка. Мы, кружась, опускались к ней, а далеко позади оставался Пта, сияющий и белый, в одеждах, скрывающих все его тело, кроме кистей рук, сжимающий свой уас. Мудрый Пта, до которого ничего не было, который изобрел свет и тьму, и четыре стихии, и саму идею РАЗВИТИЯ, чего бы это ни касалось. Великий Пта, который закрутил свою сущность спиралью ДНК и бросил вниз. Пта – это жизнь.

Он послал нас вслед этой лодочке.

«Я создал их равными, – сказал он нам, не оборачиваясь, – но они стали выяснять, кто из них главней. Видимо, это будет основной вопрос у людей…» Он замолчал, задумавшись. Потом пробормотал под нос: «Но у себя под боком я этого не допущу, – и вновь повернулся к нам. – В общем, она обиделась и ушла. Догоните ее. Возвращать не надо, разберитесь там… – Он беспомощно повел пальцами и вдруг сказал: – А знаете, что самое страшное? Она не вкусила от Древа». Мы недоуменно смотрели на него, но Пта не помог нам. Мрачный Гавриил догадался первым: «Она обижена! Она знает только зло, но не может отличить его от добра!» – «Ничего, – отмахнулся легкомысленный Ариэль, – добру научится сама!» – «Научиться-то научится, – проворчал Пта, – но станет ли ему следовать?»

На западе собиралась гроза, и я торопился скорее покончить с поручением, чтобы успеть поиграть с молниями, и первым спикировал на корму лодочки – к ней, хрупкой и наивной, с капельками воды, сверкающими на обнаженной коже, с цветком лилии в бронзовых волосах. Надув губки, она сделала вид, что не заметила нас, лишь туже натянула крепящие парус канаты, приспосабливаясь к ветру, поднятому нашими крыльями.

– Батна! – несколько игриво позвал ее Ариэль. – Куда это ты направляешься?

– От вас подальше, – гневно сверкнула она на нас зелеными глазами.

– А что ты там будешь делать? – поинтересовался я.

Лилит уперла руки в крутые бедра и злобно передразнила меня:

– Да уж найду что!

И я вновь залюбовался ее очарованием. Она была не просто ПЕРВОЙ женщиной, а ЕДИНСТВЕННОЙ женщиной во Вселенной – богини не в счет, они все-таки не люди, – ее чарам невозможно было противостоять. А Лилит продолжала:

– Ему, конечно, дадут послушную дуру, и они расплодятся на весь свет.

Что тут скажешь? Эдем – модель и метафора, маленький моторчик, вращающий большие колеса. Пока Адам, почесывая зад, познает мир в Эдеме (и благодаря этому) – обезьяны на Земле учатся сбивать палками бананы, оттопыривать большие пальцы и выпрямляться, при этом значительно лысея. Скоро Адам познает для них Добро и Зло. И пойдет в рост Душа.

– Так вот, – мстительно продолжала Лилит, – я буду им вечной помехой. Я буду похищать их детей, – на секунду задумалась, чем бы таким пригрозить пострашнее, – может, прямо из утробы, вот! Я буду совращать их мужчин, а мои сыновья – их дочерей, и посмотрите, кто будет рождаться от этих браков и кто унаследует землю!

– Так ты во внешние миры собралась? – удивился Михаэль.

– Да!

– Прогуляться по Ожерелью Гебы?

В словах Михаэля Лилит послышалась скрытая насмешка, и она ответила не так уверенно:

– Вот именно.

– А ты знаешь, что время там идет по-другому?! – выпалил я. – Это здесь ты живешь себе и живешь, а там, чтобы Жизнь продолжалась, должны сменяться дискретные единицы.

– Но я-то рождена Здесь! – лукаво ответила мне Лилит.

– Да, Батна, – флегматично заметил Тот, – но там условия тяжелее, потомство выживает гораздо труднее. Из ста твоих детей, дай бог, один выживет.

Все испуганно воззрились на Тота. Ошарашенный, он зажал себе рот, но слова вылетели, а Тот – голос Пта, и слова его – программируют действительность.

– Спасибо, Тот, – горько вздохнула Лилит. – Именно такого напутствия и не хватало одинокой брошенной женщине.

Ее слова были не совсем справедливы, но мы постыдились поправлять ее.

– Да ладно тебе, Батна, – попросил Михаэль. – Не хотел он. И все-таки мы не можем тебе позволить вредить направо и налево. Давай так: ты не сможешь заниматься тем, что нам сказала, в домах с печатью.

– Какой печатью? – подобралась Лилит.

Мы переглянулись. Тот покачал головой, отказываясь открывать рот. Ариэль мурлыкнул:

– Перечисление наших имен.

– Ангельских?

– Любых, – отрезал безжалостный Гавриил, и уже мне: – Нечего на меня так смотреть, Георгий. Это сейчас она наивная девочка. А пообтешется во Внешних мирах, знаешь, что из нее выйдет? К тому же у разных народов мы станем известны под разными именами. А защитить надо всех.

Лилит обвела нас оценивающим взглядом, и меня вдруг пробрала дрожь от этого взгляда: холодного, расчетливого. Теперь я понимаю, что она выбирала, кого бы из нас скомпрометировать, вычеркнуть из печати, сделав список неполным. И почему-то выбрала меня. Мало кто внесет мое имя в оберег против злых сил. Мое истинное имя.

А тогда… Тогда она очаровательно надула губки, обняла себя руками, как бы ненарошно сблизив волнующие крупные груди с набухшими сосками, чуть раздвинула ноги и попросила: