Текст книги "Искатель, 2006 №8"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Алексей Фурман
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

– Довезите хоть до западного побережья, помогите напоследок.

Я во все глаза смотрел на нее, узнавая какую-то не вполне осознанную мечту. Сейчас я думаю, каждый из нас в тот момент видел в ней что-то свое, сокровенное.

– Батна, ты волнуешь меня, – сказал честный Михаэль.

– Нам не приказано… – заикнулся Гавриил.

– Но и не запрещено, – возбужденно задышал Ариэль.

Тот покраснел и спрятался за его спину, боясь ляпнуть еще что-нибудь.

Я же стремительно подсел к ней, взял за руки, сказал:

– Батна, конечно, я отвезу тебя куда угодно.

Может быть, именно эти слова, скрытые в них лесть, хитрость, неразборчивость в средствах, лицемерие, наконец заставили Лилит увидеть во мне подходящий объект.

– Предупреждаю, я крайне плодовита, – ответила она.

Я не понял, что она этим хотела сказать, но лег с ней. Потом был Михаэль, Ариэль, Гавриил и Тот – последним.

И когда мы, смущенные и довольные, кружили над лодкой, а Лилит лежала, раскинувшись, влажная, расслабленная, она вдруг сказала:

– Сто минус пять.

И я почувствовал, что меня просто использовали.

И все-таки я с удовольствием вспоминаю тот день и ее, какой она была, и очень жаль, что, выполнив обещание и уходя, я со злости не позволил себе обернуться.

В следующий раз я встретил ее совсем другой.

Интересно, какие они разные, перворожденные: Адам и Лилит. Наделенные одинаковыми возможностями, они осознали их по-разному. И Адам умер, а Лилит – демон вожделения. Просто потому что поняла, что способна на большее, чем жить триста лет.

Люди… Они ведь почти равны нам. Созданные по образу и подобию Пта. Почти – потому что, может быть, они сильнее. Но они никогда не осознают этого, подавленные застарелым комплексом неполноценности.

А Лилит смогла.

И она пришла к Адаму, когда они с Евой были в разлуке, и этот кобель с поднебесным самомнением, естественно, лег с нею, и Лилит понесла, а после сын ее пришел к Еве, а Лилит снова встречалась с Адамом сто раз. И наплодили они духов и лилит…

И умер Адам, а Лилит осталась брести по ожерелью Гебы, приходя к мужчинам во сне, питаясь их семенем, страхом и вожделением, высасывая их до полной духовной пустоты, оставляя редкое потомство, и даже какое-то время была супругой Сатаны.

И я должен найти ее, если хочу снова стать собой.

2. Гибель богов

Сквозь туманы и ущелья, мимо темных камней и бурлящих льдистых потоков извитой струйкой вознеслась молитва – прямо к стенам стоявшего на краю отвесного обрыва замка. («Качественно в плане обороны, – одобрил в свое время Арес, но добавил: – Я бы все равно взял».) Пройдя сквозь массивные стены, она вонзилась прямо в сердце Хонсу. Бог вздрогнул, удивленно поднял голову: культ его давно забыт, кто же воззвал к нему? Это было так любопытно, что Хонсу внял. И разочаровался – это была обычная человеческая любовная история, и, чтобы исправить ошибку, повлекшую за собой расставание, мужчина просил вернуть время на семьдесят шесть часов назад. Конец света в отдельно взятой голове. Если бы не скука, он бы даже не ответил.

«Ты хоть понимаешь, что это такое – повернуть время вспять?» Лежащий ниц в окружении шестнадцати свечей лысый мужчина мелко задрожал и совсем приник к полу, что можно было принять за согласие. Резкий запах его сожженных волос раздражал. «Вот он, нужный тебе вектор, дрожит под моими пальцами, но стоит ли? Тысячи лет вы решали эти свои проблемы без моего вмешательства». Лысый продолжал упрямо молчать. «Ты потеряешь память. На эти часы точно, но, может, и глубже». «Согласен», – прохрипел человек. «Вспять повернется вся биомеханика твоего организма. Тридцать процентов вероятности, что это выльется неизвестно во что. Любое уродство: соматическое, психическое, моральное…» – «Согласен». – «Но ты решаешь и за нее тоже». Человек вскинулся, зашарил глазами по потолку в поисках моего лица. Не нашел, конечно. «А ее-то зачем? – срывающимся голосом прошептал он. – Это моя ошибка. Только моя». – «Ты уже породил развилку на Древе Хроноса. Есть твоя ветвь и ветвь, где ты не совершил своей ошибки. Ты предлагаешь вернуть тебя на развилку и отправить по другой ветви, бросив твою партнершу здесь. Но ветви, созданные на парадоксе, существовать не смогут: оба эти мира погибнут. Нет, так не пойдет». Он лежал ниц и дрожал, вызывая во мне презрение. «Выбирай», – поторопил я. «Обоих», – выбрал он. «Что ж, – вздохнул я, – за трое суток твоя ветвь дала миллиарды побегов. Прежде чем отрубить ее, я должен посмотреть, нет ли среди них чего-нибудь стоящего. Если есть – подсажу как-нибудь к основному стволу».

Садовник, Хонсу нашел семьдесят три интересных направления развития, подвил их, изменив события настоящего, и, вернувшись в свое тело, поднялся с трона. Чтобы вернуть просившего назад, нужно тонко чувствовать локальные потоки времени, а для этого нужно быть рядом.

Он сошел с возвышения и направился к выходу из зала. Лунный свет завихрялся вокруг его щиколоток, витраж беспристрастно глядел в спину. Растерявшееся эхо подхватило его шаги и немного поиграло ими среди колонн.

Хонсу вышел во внутренний дворик и с удовольствием вдохнул полной грудью морозный горный воздух. Залитые лунным светом, неприступные шпили гор вонзались в более темное небо. Бог прошел к угловому пилону и начал подъем по длинной изломанной лестнице. Чуть-чуть постоял на остром краю, глядя, как в черное подножие утеса свинцово врезаются волны и бессильно распадаются седой пеной, потом шагнул вперед, на сверкающую рекламными огнями улицу ночного города. Здесь подходило к концу очередное тысячелетие, и к этому событию тщательно готовились: везде улыбались изображения белобородого снежного духа, в хвойных мерцали разноцветные огоньки, огромные сияющие окна были украшены гирляндами, многочисленные огни отражались в полированных корпусах сотен автомобилей. На слепой стене огромного, упиравшегося в облачную пелену здания несколько человек в спецодежде укрепляли контур елки из переливающихся светящихся трубочек. Снизу елка замыкалась плавным полукругом.

– Нехорошо, – сказал один. – Ножки не получилось.

– Ну, давай немного низ разогнем, и будет ножка, – предложил другой.

– Но тогда материала не хватит контур замкнуть…

– Это вы верно подметили, – остановился рядом какой-то щупленький старик. – Контур должен быть замкнутым. Туда же черт знает что может войти, если контур будет незамкнутый.

Внезапно потеряв интерес к разговору, старик вновь втянул голову в плечи и потопал себе дальше. Рабочие с недоумением посмотрели ему вслед. Я тоже посмотрел, чувствуя чью-то божественную печать, но не в силах понять – чью.

Ладно. Пальцы левой руки погружены в нужный вектор времени, лысый ждет, распростершись ниц. Начну, пожалуй, с женщины – вот ее дом, вон мерцают окна ее квартиры.

Я вошел в жилище и остановился в темноте – тень среди теней, теряющийся в переменчивых разноцветных огнях праздничной иллюминации. Она была с мужчиной, в белизне смятых простыней, растрепанная, влажная. Из-за темного мускулистого плеча виднелось ее красивое лицо с закрытыми глазами, прикушенной нижней губой. Я стоял в изножье кровати, смотрел на это лицо и лениво думал, как разрушу сейчас эту идиллию, вернув ее во времени, а в глубине сознания развратной рыбой крутилось желание занять место мужчины. Но нет, я почему-то должен уступить ее тому, лысому. И вдруг я отчетливо понял, что эта женщина совершенно не хочет, чтобы лысый исправил свою ошибку, может, она даже рада этой ошибке. И какое имеет для мира значение, кто окажется лежащим на этой женщине – лысый или этот мускулистый? Да никакого. Личность, которую породит брак? А какой из двух возможных? Даже если с лысым – ну и пусть! Родится в другой семье через пятьдесят лет. Разница лишь в счастье: его или ее. Ая, счетчик времени, его хранитель и садовник, я-то зачем сюда влез? То, чем я собрался заняться, вообще не входит в круг моих обязанностей. Зная механику времени, я просто собрался смошенничать. Потому что мне польстило то, что меня вспомнил какой-то проходимец. Как это мелочно!

Преисполненный отвращением к себе, я выскользнул на улицу, ледяной ветер остудил мой лоб, и я выбросил лысого из головы. Но там остались два переплетенных тела и образ Лилит, и они мешали вернуться в первоначальное рабочее состояние, мешали мыслить.

Значит, надо идти к Пану.

Хег, когда-то я был с Афродитой. Не так долго, как Арес, да и след, оставленный мною в ее ветреной душе не так глубок, как след Адониса (если он вообще остался, в чем лично я сомневаюсь), но все-таки один раз это случилось. Я был достаточно значимой фигурой, чтобы заинтересовать богиню красоты… Лукавлю. Статусу Рожденная от Урана не придает значения, даже смертных она одаривала собой. Статус важен для меня. Опрокинутый, я приобрел комплекс неполноценности и стал подобен этим, которые суетятся сейчас вокруг меня. И в этом тоже виновата Лилит.

Последняя моя спутница, Себектет, давно покинула меня, не снеся моего скверного характера. Вот и остается, что таскаться по нимфам.

Город громоздился вокруг меня, упираясь в небеса, играя на облаках самыми немыслимыми оттенками красного, синего, зеленого. Город – круговорот отраженного света. Город – переплетение миллиона мыслей, фантазий, надежд, планов и стратегий. Город застыл в величественном покое, принимая бурление внутренней жизни как необходимый источник энергии. Даже я не могу общаться с городом на равных – он просто не будет меня слушать. Я могу уничтожить его, но он все равно отвернется. Мы с ним живем в разных плоскостях, пересекающихся очень редко – вот сейчас, например, когда я теку по его улицам, вместе с другими обеспечивая его силой, плыву к прозрачным дверям увеселительного заведения, которые укроют меня от снегопада и обеспечат мягким диваном, стеклянным столиком, на котором может лежать каталог, и полной мадам, которая не увидит меня, потому что я пришел не к ней, а ее заведение – просто дверь в мир Пана. Мистик может прийти сюда, оплатить девочку, войти в нее и, при особом состоянии сознания, оказаться там, куда я, бог, войду напрямую.

Здесь была тьма, разбавленная островками голубого и розового света. Ритмичная синтетическая музыка, полная страсти и интимных всхлипов, подчиняла себе удары сердец. Из тьмы выступали складчатые драпировки, мягкий белый ворс пола сменялся паркетом, по которому метались блики цветомузыки. И все это бесконечное, теряющееся во тьме пространство было наполнено женщинами, женщинами всевозможных расцветок и объемов, в сверкающей латексной амуниции, в нежнейшем белом белье, в прозрачных разлетающихся шелках, в развратнейше открытых вечерних туалетах, в коже и ошейниках, в цепях и с кнутами в руках, в мехах на голое тело, в мерцающем газе, с горящими из-под длинных челок глазами, с изысканными «локонами страсти», волнующе растрепанные, в одних чулках, в одних туфлях на шпильках, обнаженные в алмазных коронах и диадемах, татуированные и молочно-белые, некоторые – со сверкающими на теле капельками воды, некоторые – со следами семени, свежими и не очень, на щеках, ресницах, в волосах… Они полировали телами шесты, упражнялись со стульями, широко расставляли ноги, запрокидывались, оглаживали роскошные тела – свои и своих подруг, – любили друг друга.

Посреди этого карнавала на низком белом ложе в белой тоге с голубым бордюром сидел лысый, коренастый, козлоногий Пан. Он улыбался. По обе стороны бога на коленях сидели две красавицы в узких черных трусиках, готовые подать ему вино: одна – красное, другая – белое. Я вдохнул запах похоти: пота, выделений и дорогих духов – он взволновал меня. Я направился к ложу, и козлоногий повернулся в мою сторону.

– О! – взревел он, распахнув объятья. – Кого я вижу! Луноликий Хонсу!

– А, Пан, воплощенный фаллос, – иронично кивнул я в ответ.

– Да не-е, – отмахнулся Пан. – Это о Приапе.

Уж мне ли не знать.

– Так я ж в другом смысле.

– Ну разве что. Присаживайся, дружище. – Он махнул, и рядом появилось идентичное ложе. – Девочки! – крикнул Пан ближайшим нимфам. – Познакомьтесь! Наш нечастый гость, Хонсу Неферхотеп!

Я учтиво поклонился распутным красоткам, они ответили мне глубокими реверансами, настолько открывшими их, что, кажется, я покраснел и из головы вылетели все посторонние мысли. Нимфы мурлыкнули что-то друг другу обо мне, и я уловил фразу «темный египтянин». Сердце мое екнуло: неужели кто-то узнал во мне мое первое воплощение? Осторожно, словно шагая по спинам крокодилов, я ответил:

– Я, конечно, знаком с некромантией, но не настолько близко.

Секунду Пан непонимающе смотрел на меня, потом улыбнулся и пророкотал:

– Брось! Девочки не то имели в виду. Они всех вас, египтян, называют «темными» за вашу вечную меланхолию и культивирование смерти.

Я облегченно развел руками:

– Ну, уж тут не обессудьте. Поживи вы в пустыне, я бы посмотрел, какие у вас культы были бы.

Нимфы послушно улыбались, но глаза их стали отсутствующими – разговор им явно наскучил. Но я завелся:

– Кроме того, раз им не нравятся египтяне, представил бы меня моим греческим именем, благо, я был вхож в ваш пантеон.

Широкая улыбка застыла на лице Пана.

– Знаешь, Хонсу, – осторожно произнес он, – это не смешно. Таких имен в моем заведении произносить не нужно. Не пугай мне девочек.

Я недоуменно оглянулся. Оказывается, на десяток шагов вокруг меня уже не было ни одной красавицы, даже девочки Пана перебрались по одну сторону ложа – подальше от меня. Да, они были умелыми и развратными, повидавшими все на свете, но они оставались нимфами – наивными и пугливыми.

Облизнув губы, Пан продолжил:

– Ты побежден и сброшен. Пути, которыми ты вернулся, держи при себе. – Он беспомощно огляделся. – Боюсь, Хонсу, в этом заведении с тобой не пойдет никто.

– Ну и ладно. Я все равно хотел где-нибудь в уединении…

Козлоногий вновь разулыбался:

– Вот и ладненько! Значится, пойдем наружу.

Он подскочил – пажи едва успели подхватить хвост его тоги – и помчался к синеватым огням, мерцающим неподалеку между шестами. Я последовал за ним, любуясь, как пляшет свет на ягодицах пановых прислужниц, и уже удивляясь своему раздражению.

Взметнулись и опали портьеры.

Здесь все было другим. Здесь был яркий летний день и золотой песчаный берег, на который набегали морские волны, рощицы тропических деревьев, ручьи и озера, нимфы, купающиеся в водопаде, нимфы, воркующие в кущах. Шелковистая зеленая трава ластилась к ногам. Деревья клонились к земле под тяжестью всевозможных плодов, протягивали нагруженные ветви гостям.

– Бери, – предложил Пан.

Я отказался.

– Бери, бери! Смотри, бледный какой. Витамины тебе нужны.

Чуть подумав, я признал его правоту и выбрал сочное бордовое яблоко.

– Во, – одобрил хозяин.

Из ближайшей рощи вышел Тот. Он был в образе павиана и ковылял на трех лапах, подмышкой четвертой зажав шахматную доску.

– Еще один, – кивнул я служанкам, те смущенно хихикнули, а Пан фыркнул:

– Посмотрел бы ты на свою постную физиономию, согласился бы с девочками.

– У меня не постная физиономия, – возразил я. – На ней просто печать высоких мыслей и непоколебимость перед мирской суетой.

– Ну-ну, – вроде как согласился Пан.

Тот подобрался к нам и меланхолично поприветствовал меня, вскинув лапку с доской:

– А, Себек. Давно не виделись.

– Давно, Глашатай.

Собственно, Тот больше не был голосом Пта, с тех самых пор, как Великий, потеряв интерес к своему творению, удалился воплощать какие-то новые идеи.

– Партию в шахматы? – предложил вежливый Тот.

– Спасибо, – иронично отозвался я, – как-нибудь в другой раз. Сейчас меня одолевают страсти несколько иного рода.

– Понимаю, – печально согласился павиан.

Интересно, он-то что, сюда в шахматы играть пришел? С Паном, что ли? Разве что с нимфами на раздевание – эта идейка вполне в его духе.

– Ладно, ребята, – помахал я богам и смерил взглядом служанок, – пойду поищу девочек поприветливей, чем твои любимицы.

– Обиделся! – восхитился мне в спину Пан.

Заложив руки за спину, я брел по песчаной тропе и размышлял о наядах. Там, в темном зале, я, кажется, видел пару в гигантском аквариуме. Может, стоило задержаться? Пока еще найдешь здесь подходящее озеро. Из высокой травы под сенью ближайших деревьев вынырнула светловолосая всклоченная голова, и я узнал Хеймдаля, светлейшего из асов. Хеймдаль уставился на меня и вдруг, широко раззявив рот, захохотал:

– Гром ты мой, кого я вижу! Локи, прохвост! Когда, бишь, последний раз виделись?..

Вспышка памяти: наша последняя встреча.

Черное, в тучах, небо, яростные порывы пронизывающего ветра, черная потрескавшаяся земля с редкими островками истощенной бурой травы, подобными клочьям волос на черепе. На берегу бурой реки, вязкой и маслянистой, лежит покосившийся Нагльфар – корабль из ногтей мертвецов, мой корабль. Я вывел его из подземного царства моей дочери Хель, заполнив моими детьми – великанами и чудовищами, ибо я шел на Рагнарек; слева от корабля скользил многокилометровый змей Ермунганд, справа легко бежал волк Фенрир, оба – мои сыновья от великанши Ангрборды. И вот этот гигантский корабль лежит на боку, сходни опущены, а черная бескрайняя равнина заполнена бьющимися богами, разбившимися на пары и тройки, качающиеся, кружащиеся, словно в инфернальном танце. Годовалый сын Бальдара убивает слепого Хеда, мстя за своего отца, убитого прутом омелы. Передо мной оскаленная пасть Хеймдаля, его яростные, налитые кровью глаза, но под яростью таится страх. Светлейший из асов боится меня, он слишком хорошо помнит наш прошлый бой. Но он атакует, и скрещивающиеся мечи высекают искры. Я не могу умереть, пока не увижу судьбы Одина, и бьюсь яростно, постоянно поглядывая в сторону, туда, где Один бьется с Фенриром. Мой сын закидывает лапы ему на плечи и, уронив на спину, вгрызается в горло. В следующую минуту их заслоняет толпа сражающихся. Я облегченно вздыхаю и только теперь обращаю внимание, что тесню Хеймдаля, и тот порядком запыхался, а в его глазах повисла тоска проигравшего. Это я переборщил: еще чего не хватало – выжить в Гибели Богов. Я раскрылся. Глаза Хеймдаля вспыхивают яростной радостью, он думает, что я ошибся, и в мгновенном выпаде пробивает мечом мою грудь. Воздух резко выходит из меня, рот наполняется кровью, на глаза падает багровая пелена, все решилось, и я позволяю себе расслабиться – я глубже надеваюсь на меч, сокращая расстояние, и разрубаю замершего, растерянного аса от левого плеча до печени. Секунду мы стоим вплотную, пришпиленные друг к другу, ближе, чем любовники, дышим одним дыханием, смотрим в глаза, но видим лишь кровь. А потом я умер. И Хеймдаль тоже.

– …Уж тыщу лет не виделись!

– Больше, Хеймдаль, – тепло улыбнулся я, удивляясь, до чего приятно услышать свое старое имя.

Тряхнув заплетенной во множество косичек бородой, ас обернулся куда-то в заросли:

– Эй, девочки! Глядите-ка, кто к нам пришел! Это же сам старик Локи!

– Не-е, – проворчал я выглянувшим нимфам. – Я всего лишь темный египтянин.

Хеймдаль захохотал еще заразительнее, задрав бородищу в зенит.

– Все тот же шутник, хоть и вернулся в родные пенаты. Иди к нам, Локи!

Умиротворенный, я упал в душистую траву.

– Девочки, – продолжал распоряжаться Хеймдаль, – позовите-ка подружек от водопада, пусть мой друг не скучает!

Друг. Плотно мы общались лишь дважды, и оба раза между нами сверкали клинки. В первый раз он в образе тюленя охранял драгоценный Брисингамен у камня Сингастейн, а я должен был принести побрякушку Фрее. Он был в расцвете сил, Хеймдаль, но я побил его в словесной перепалке, а потом – на мечах. И все равно – друг. Единственный из асов, кого я рад видеть. Может, потому, что мы были честными противниками?

На зов нимф от водопада, потряхивая грудями, прибежали пять красавиц. Я выбрал три тела, увлек их на траву и прислушался к беспечной болтовне, забавляющего нимф Хеймдаля. Он расписывал им мои подвиги.

– …Шутник был знатный, зарабатывал этим самым себе победы на любовном фронте. Во, историю вспомнил! Приперлась к нам под стены Асграда. великанша Скади: за отца мстить, стены крушить. Да баба, она баба и есть – не знает толком сама: то ли за отца мстить собралась, то ли мужа себе хорошего урвать, пока идет такая пляска. Вот и говорит: «Откупиться, гады, даже не пытайтесь! Хоть в мужья мне чистокровного аса предлагайте. Да не любого, за любого не пойду! Умного давайте!» Мы смекнули что к чему, того ей предлагаем, этого… Она: «Не, я их первый раз вижу. Дураки, поди». – «Да ты же никого из нас не видела ни разу! – возмутились. – Как мы ум-то тебе докажем?!» – «А вот давайте, кто меня рассмешит…» Мы поначалу приободрились, стали посылать ей лучших ораторов и философов. Такие шутки отмачивали, что сами от смеха чуть со стен не валились. А Скади даже не улыбнется, смотрит тупо и обиженно, и видно, как постепенно терпение теряет. Вот тут-то все концы на Локи и сошлись. Ведь это он всю кашу заварил. А, вы же не знаете. Где-то за полгодика до этих дел собрались мы, асы, на пикничок, мяско жарить стали, а Тьяцци-орел давай у нас эти самые шашлычки таскать. Ну, Локи и оттянул его плеткой. Тьяцци осерчал, подхватил его за шкирку и понес. Так и скрылись они, родимые, в голубой дали. С месяц Локи видно не было, потом приходит. Пешком. Ободранный весь. Сбежал, говорит. Ну, сбежал и сбежал, вполне в его духе, и не из таких переделок выкарабкивался. Ладно, потянулась жизнь своим чередом. И настало время нам, асам, отправляться в сад Идуин за ее золотыми яблочками, благодаря которым мы вечно живые и молодые. Приходим: ни Идуин, ни яблочек. Деревья голые стоят. Переполошились, стали дознание вершить, и выясняется, что Локи-де нашел где-то в лесу такую же яблоньку и водил Идуин на нее смотреть. С тех пор волшебницу никто не видел. Ага. Мы, значит, Локи спиной к стене, топор под горло, ну, сознался он, что не сбежал тогда от Тьяцци, а пообещал за свое освобождение яблочки и Идуин. Привет, говорим, парень. Как отдал, так назад и заберешь. Вперед, без яблок не возвращайся. Ушел, понурый такой. Недельки через две смотрим – возвращается. Бегом. Идуин у него под мышкой ногами в воздухе сучит, вырывается – несолидно, дескать, так красавиц возвращать. Яблоки из подола на дорогу валятся. А за ними Тьяцци-орел крылами воздух взбивает. Ну, мы что? В гиканье, посвист, арбалеты – по ветру и здоровенный болт орлу под гузку. В общем, откукарекался Тьяцци.

Нимфы упоительно смеялись, довольные. Знали бы они, как кусаются волшебницы, какие они тяжелые, и какие следы оставляют орлиные когти на спине. Ободренный Хеймдаль продолжал:

– Ладно. Вот, значит, Скади под стенами хмуро на наших скоморохов поглядывает да таран из руки в руку перебрасывает. А шутников у нас все меньше и меньше. Вот тогда-то все медленно оглядываются на Локи и пальчиком его: иди-ка сюда, дружище. Видишь вон ту хиленькую очередь комиков? Становись в конец. Локи поругался, поплевался, но к очереди пристроился. На лице прямо-таки работа мысли проявилась. И вдруг как заорет: «Эврика!» Архимед аж из своей ванны высунулся, плюнул и назад плюхнулся, да вдруг давай за Локи повторять и прыгать в этой ванне, радуясь чему-то. Народ пальцем у виска покрутил и продолжил наблюдать за Локи. А тот продолжает козла, который тут рядышком пасся, звать: «Эврика! Я кого зову?! Иди сюда!» Козел подошел, на свою голову. Тогда Локи взял его за бороду и привязал к своим, извиняюсь, достойным причиндалам. В таком виде и выперся за ворота, руки – в боки, под возмущенное блеяние Эврики. Тут-то Скади и расхохоталась. Такой юморок у девушки оказался. Вот так спас Локи Асгард от разрушения, а сам обзавелся супругой.

Да, мне всегда не везло с женами.

Когда меня притащили, связанного кишками собственного сына, под это свинцово-серое небо, под нисходящие ледяные потоки воздуха, крючьями пронзили предплечья и голени между костей и растянули промеж трех скал. Скади повесила надо мной змею. Она раскачивалась, орошая меня ядом, и яд, словно щелочь, жег и разъедал мою плоть. Я орал и бился, пока мог… И ведь была девушка. Сигюн. С плачем подбежала она ко мне и, подставив свои ладони, ловила капли. Скади хотела ударить и прогнать ее. Пусть, сказал Один. Оставь ее. Посмотрим, надолго ли ее хватит… Надолго? Не помню. Я не ощущал времени. Мир был обернут багровой вуалью. Я уже не мог орать, не мог даже хрипеть. Время было мехами огромной гармони: бесконечность жгучей боли и миг ожидания следующей капли. Я даже не мог тогда толком осознать, что Сегюн для меня делала; короткие секунды, которые она мне дарила, просто исчезали в блаженном забытье, таяли в следующих вспышках боли. Смутно помню дрожащие пальцы, странно тонкие и прозрачные, в каких-то красных, влажных ошметках, местами белеющие ноздреватой костью. Она плакала, но старалась уменьшить мои страдания. А потом исчезла. Не стало ничего, кроме бесстрастного неба, обрушивающего на меня холодные пронизывающие ветра, изломов скал, бездны под голой спиной и вертикальных желтых зрачков. А потом появился Один. Какое-то время он стоял в тени одной из скал и просто молча смотрел на меня, а у меня не было сил даже ненавидеть его. Потом все скрыла багровая пелена, а когда она пропала, змеи уже не было. Один стоял надо мной.

– Зачем ты это сделал? – наконец спросил он.

Я молча смотрел на него, бывшего когда-то смертным и ставшего богом и главой богов. Я уважал его за это, но не мог подчиняться, ведь когда-то я входил в эннеаду. У меня вообще было мало общего с остальными асами, я так и не смог унизиться настолько, чтобы действительно ВОЙТИ в их семью. Я так и остался хтоническим демоном, божеством-одиночкой, не-вашим-не-нашим. Я смотрел на Одина и, даже если бы был в силах говорить, не знаю, как объяснил бы ему то отвращение, что испытал вдруг на пиру морского великана Эгира, я, входивший в эннеаду, глядя на них, заросших, всклоченных, гогочущих, жрущих руками, измазанных жиром, с кусочками пищи в спутанных бородах… коллег. Молодых богов. Я вдруг с ужасом подумал: «Что я здесь делаю? За этим грубым столом, в этом варварском, аляповатом, без искорки изыска зале? Посреди таких?.. Я?! Сам похожий на них?!» Чувство юмора, до сих пор позволявшее немного подсластить окружающее для меня самого, предало меня: я стал их шутом. И чтобы скрыться от боли прозрения, я вскочил на стол и, распинывая еду, заорал в их отупевшие рожи оскорбления, схватился за мечи. Бог-одиночка. Их было слишком много…

– Не ответишь? – вздохнул Один и тоскливо оглядел горы. – Знаешь, – кривая усмешка, – некоторые считают меня твоим братом Бюлейстом.

И тут я узнал его. И по моим расширившимся зрачкам он понял, что узнан. Снова усмехнулся:

– Значит, это ты оживлял прообразы людей?

Я не ответил, не в силах понять – зачем?!

– А я сразу же тебя узнал.

– Зачем? – прохрипел я.

– Так же, как и ты. Решил начать все заново. В новом обличии, в новом пантеоне, со свежим потенциалом и старым опытом.

– Но ты же… победил.

Лицо Осириса вдруг стало злым. Он приблизился ко мне:

– Ты оскопил меня.

– И?..

– Я больше ничего не могу. Все ремесла, которые я изобрел для людей… Я вернулся и хотел сделать еще. Но я… Не могу. Могу только усовершенствовать, а это они и сами…

Я захохотал. Не знаю, откуда взялись силы, но остановиться не мог, даже несмотря на рвущие мою плоть крючья. Осирис брезгливо смотрел на меня и терпеливо дожидался окончания истерики.

– Ну-ну, – наконец произнес он, – очень смешно. У меня к тебе предложение: давай вернем все на круги своя. Снова встанем вместе. Ты даже вернешься на лодку Ра. Только скажи, куда ты спрятал его?

Затаив дыхание, Осирис ждал. Я глядел сквозь него, и, может быть, он считал, что я думаю над его предложением. Но я просто смотрел своей памятью на лотос, на мутные зеленые воды весеннего Нила, на песок, квадратные колонны и портики, на храмы, и мерещился мне юноша с соколиной головой.

– Нет, Осирис, – проговорил я почти нормально. – Я уже понюхал власть, пусть меня обманули, но я сидел на троне. И снова оказаться у его подножия? Нет.

– Лучше здесь, в цепях, – ядовито заметил Осирис.

У меня больше не осталось сил на ответы. Обругав меня, Осирис удалился.

Он вернулся через две недели, растерянный и бледный.

– Не могу, – выдохнул он. Глаза его лихорадочно блестели. – Надоели они мне. Это ложь, это не бегство. Будущего здесь нет.

Я молча смотрел, как он бегает между скал, заложив руки за спину и кусая губы. Самое смешное, что выговориться он мог только передо мной, своим врагом, больше понять его не мог никто. Резко остановившись, он в упор посмотрел на меня:

– Хорошо, места у трона ты не хочешь. Как насчет гордого изгнания?

За время, проведенное без змеи, я отдохнул и мог разговаривать нормально:

– Условия?

– Да какие… – он нетерпеливо отмахнулся. – Просто помоги мне вернуться.

– Приемлемо, – согласился я.

Он еще несколько секунд пристально смотрел мне в глаза, потом разрубил цепи и ушел не оглядываясь.

Сутки я пролежал на скалах, набираясь сил, потом пошел в царство своей дочери Хель. Там я срезал веточку омелы и дал ее слепому Хеду…

Заливистый смех нимф вернул меня в настоящее. Поощренный Хеймдаль продолжал повествование о моих подвигах:

– …в плату Луну, Солнце и Фрею Златокудрую, это у нас ипостась вашей Афродиты, только своя, нордическая, и не такая распутная…

А, это он о том, как великан за полгода подрядился Асград отстроить. Нашел, что рассказывать.

– Так вот, смотрим мы, а ведь он, удод, укладывается в сроки. А платить ужас как не хочется. С Луной и Солнцем-то ладно, а вот Фрея самим нужна. Ну, мы к Локи. Не то чтобы он стрелочником был, просто умел улаживать проблемы. А великану конь помогал, Свадильфари. Вот Локи поскреб бородищу, обернулся кобылой и давай конягу от работы отвлекать. И отвлек-таки! Не успел великан самую малость, и в награду ему согласно контракту башку оттяпали. А Локи понес. Родил жеребца. Так что в вопросе полов наш Локи развит всесторонне!

Они хохотали, мне было немного неловко, и, чтобы прогнать это чувство, я обнял двух ближайших ко мне нимф, они тут же охотно прильнули ко мне. Их груди были упругими и большими, у меня слегка закружилась голова. Третья выбранная мною нимфа – классическая белокурая красавица – призывно смотрела на меня и играла пальчиком промеж сверкающих вишневых губ. Взглядом я приказал ей раздвинуть ноги, и она развела колени, но чуть-чуть, так, чтобы оставались тень и тайна. Острые язычки нимф щекотали мне шею и ухо, их пальчики ловко управлялись с моей одеждой и готовили меня для белокурой, а я был уже совсем готов, и она неторопливо облизнулась и склонилась над моими ногами. Из-за ее спины на меня иронично поглядывал Хеймдаль, нимфы помогали ему войти в белокурую сзади…