Текст книги "Искатель, 2007 №1"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Андрей Имранов,Валентин Пронин,Владимир Стрижков,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

– Благодарю тебя, оракул, за полный и точный ответ на мой вопрос, – и поднес руку к устам. После чего лег у моих ног, устроился поудобнее и со словами: «Помни, предсказанное исполняет спросивший» – закрыл глаза. Я стоял как громом пораженный, не понимая, что за странный спектакль разыгрывается передо мной и следует ли мне злиться или смеяться.

Но тут тонкий аромат дотянулся до моих ноздрей.

Сотни раз за прошедшие месяцы я обонял этот запах, поэтому не мог ошибиться. Я быстро присел и разжал пальцы лежавшего человека. Круглый фиал, почти такой же, какой был зажат у меня в кулаке, выкатился из его руки, и запах – запах цикуты – стал еще явственней. Встревожившись, я толкнул лежащего, он легко перекатился на бок, и одного взгляда на его лицо мне было достаточно, чтобы понять – он уже на середине Стикса.

Я вскрикнул, но тут же зажал рот рукой. Передо мной лежал труп делфтского оракула, умершего от цикуты, а в руке у меня был зажат еще один фиал с ядом.

Что подумают достопочтенные горожане?

Не нужно быть архистратигом, чтобы понять – что.

Проще всего было мне выпить свой фиал, но сделать это – сейчас? После всех этих великих усилий, после стольких дней борьбы и стольких затрат, покончить с жизнью, так и не получив никакого ответа? Такого малодушия я позволить себе не мог. Я постарался привести мысли в порядок. В первую очередь надо замести следы и выбраться отсюда.

Я схватил мертвого оракула под мышки и потащил в темный угол пещеры. Положил его на пол и забросал сваленным там всяким хламом. После чего бросился искать выход. Помня про воинов, я не стал даже соваться в ту дверь, через которую вошел, тем более что вторая дверь нашлась вскоре. Но она была закрыта.

Я толкал ее, тянул и пинал – но тщетно. Отчаявшись, я начал осматривать стены в поисках скрытого механизма открывания двери, и тут услышал мелодичный перезвон из соседней комнаты. Сейчас сюда войдет очередной вопрошающий! В ужасе я бросился в единственное место, где мог спрятаться, – внутрь сфинкса. Я даже не успел закрыть за собой дверцу, как на циновку перед мордой статуи бухнулся толстяк в богатой одежде, я хорошо видел его через глаза сфинкса.

– Оракул, вопрошаю тебя, – возопил он так, что материал статуи отозвался ему легким звоном, – родит ли моя жена мне наследника и когда?

И что мне оставалось делать?

– Родит, – ответил я, – в следующем году на весенние олимпики – жди.

И тут мой взгляд упал на панель перед моим лицом, на которой была изображена открытая дверь. Я нажал на нее, она поддалась, и я навалился на нее всем телом. Раздался мелодичный звон, и дверь, над которой я столько бился, распахнулась. Толстяк воспринял это как признак того, что разговор окончен, и, кланяясь и непрерывно благодаря, удалился. Я бросил панель, собираясь выскочить вслед за толстяком, но дверь тут же захлопнулась, и, разумеется, не открылась, когда я подбежал к ней. Определенно, дверь оставалась открытой, только пока кто-то, сидящий в статуе, давил на панель. Возможно, ее можно заклинить или чем-либо подпереть?

Внимательно слушая звуки из соседней комнаты, я бился над проблемой, как держать панель нажатой, пока я буду идти к двери. Периодически раздавался звон, заходили люди, спрашивали чего-то, я, почти не задумываясь, отвечал, выпроваживал их и продолжал свои изыскания. Плохо помню, что я там напророчил. Кажется, несколько смертей, несколько жизней, несколько удачных завершений дел и пару неудачных – для разнообразия и даже, со злости – скорую войну между Спартой и Микенами. Изыскания мои завершились, как нетрудно догадаться, неудачей – в какой-то момент вместо звона со стороны комнаты ожидания донесся немелодичный лязг, и я имел уже две закрытые двери. А я-то надеялся на то, что ночью охрана уходит и я смогу выскользнуть через вход.

Уставший, злой и расстроенный, я забрался в статую, закрыл дверцу и лег на расстеленные внутри сфинкса шкуры, по всей видимости, служившие ныне мертвому оракулу постелью в течение многих лет. Против ожиданий, сон навалился на меня, едва я успел сомкнуть глаза.

Проснулся я от негромких звуков снаружи статуи, приник к отверстиям в голове и замер, не дыша. В зале были люди – двое воинов в доспехах и с оружием и три человека в простых одеждах, судя по поведению – слуг. Я испугался, что обман мой раскрыт, что сейчас меня вытащат из статуи и потащат на казнь перед разъяренными городскими толпами, но быстро понял, что зря опасаюсь. Похоже, никто еще ничего не заподозрил – слуги расстелили рядом со статуей холст, разложили на нем всяческую снедь, при виде которой рот у меня сам собой наполнился слюной, сложили рядом с холстом две пирамидки свитков и вместе с воинами удалились в первую дверь. После чего дверь снова закрылась. Видимо, мне предлагалось позавтракать.

Я набил рот финиками и взял свиток из первой пирамидки. В свитке описывалась жизнь и давалась краткая характеристика некоему Светонию из Фидия, начинающему поэту. Я взял следующий – еще одно описание и еще одна характеристика. Я задумался ненадолго, но тут же понял, что это, по всей видимости, те люди, которые придут сегодня к оракулу с вопросами. Бедолаги! Они еще не знают, что делфтского оракула больше не существует.

Я обратил свое внимание на вторую пирамидку. В ней находились свитки, содержащие краткие новости за вчерашний день и сегодняшнее утро. От сытного завтрака меня слегка разморило; зевая, я просматривал очередной свиток, как вдруг взгляд мой зацепился за очередную новость и я замер, похолодев. «Спартанский царь Лисидор убит вчера вечером в Микенах при обсуждении торгового договора». Свиток выпал из моей руки. Нетрудно догадаться, как среагируют на эту весть гордые спартанские геронты – война неминуема. Неужели дар оракула перешел ко мне и я теперь способен предсказывать будущее? Но я не чувствовал никакого прозрения, и про войну (я точно помню) я ляпнул просто так, со злости. Это же надо придумать – Спарта с Микенами – за что им воевать-то? Со стороны двери послышалась возня, и я поспешил, собрав свитки, скрыться внутри сфинкса.

Оказывается, позвать слуг я мог и сам. Внутри статуи, сверху, свисал незамеченный мною вчера шнур. Из любопытства я потянул его – шнур подался, и откуда-то донесся негромкий звонок. Я отпустил шнур, он втянулся обратно в отверстие в потолке. Неожиданно появился слуга в сопровождении воина, подошел к статуе и осведомился тихим голосом, чего я желаю. Я пожелал воды, и кувшин был немедленно мне принесен.

Я автоматически отвечал на вопросы и думал. Я напророчил мор скота в Афинах, рождение чудесного ребенка в Коринфе и обрушение здания совета ночью в Диоскурии.

Стоит ли говорить, что все предсказанное мной сбывалось в срок и в точности. И я вспомнил последние слова моего предшественника: «Предсказание исполняет спросивший». Я попросил слугу узнать подробности убийства Лиси-дора. Слуга не высказал ни капли удивления, спросил лишь, насколько срочно мне нужны эти подробности. Видимо, предыдущий оракул тоже озадачивал слуг подобными просьбами.

Выяснилось, что спартанского царя убил дядя человека, которому я напророчил войну. Дядя этот, оказывается, много лет копил обиду на Лисидора, и лишь опасение вызвать войну не давало ему убить его раньше. А теперь, узнав, что война неминуема, он с чистой совестью отправил спартанского царя к праотцам. Я навел еще несколько справок: походило на то, что сколь бы безумным ни было мое предсказание, выполняли его те, кому я предсказывал. А если я предскажу нечто совершенно невыполнимое? И следующему посетителю – некрасивой плотной женщине средних лет, пожелавшей узнать, сколько денег она заработает за следующий год, – я сообщил:

– С завтрашнего утра все жители Ойкумены будут жить в счастье и достатке.

Женщина подняла недоуменный взгляд на морду сфинкса, непонимающе улыбнулась и испустила дух. Я ужаснулся – ответ был прост и недвусмыслен. Вызванный слуга, молча и не высказывая удивления, утащил труп в открытую мною дверь, и только тогда я впервые понял всю тяжесть мук, на которые я был отныне обречен.

Еженедельно десятки людей предоставляли мне право сделать за них выбор. Должны ли умереть его недоброжелатели или погибнет он сам; должен ли он продолжать увеличивать налоги на содержание войска или предоставить кочевникам грабить поселения; должна ли она отвергнуть притязания нелюбимого суженого и тем самым разрушить многовековой союз двух семей… должен ли, должна ли, должны ли. Они не спрашивали так, они спрашивали «что будет», но я-то видел, что они хотят лишь одного: пусть тяжелый выбор сделает за них кто-то другой и сделает правильно.

«Почему я?» – вопрошал я в пустоту, и рука моя сама собой открывала заветный фиал. «Если не я, то кто?» – отвечал я самому себе и до рези в глазах вглядывался в свитки, пытаясь по сотне слов определить, достоин ли очередной вопрошающий моей благосклонности или я должен предсказать ему мор, глад и смерть.

Будьте вы прокляты, люди, вы, боящиеся жить и перекладывающие на меня ответственность за свою жизнь. Будьте прокляты, потому что я знаю – там, в конце всех путей, с меня будет многажды спрошено за каждый выбор, неважно, сделал я его правильно или неправильно. Никто не вправе решать за других, и судьба каждого человека – в руках его до тех пор, пока он сам не отдаст ее кому-то другому, неважно, Богу ли, человеку ли или – оракулу.

Иногда я думаю, что сполна получил ответ на свой злосчастный вопрос, когда-то приведший меня сюда, иногда – что еще и не начал его получать.

Иногда я думаю, что знаю ответ и на второй свой вопрос, иногда – что знать на него ответ не может никто, даже сам Бог. Порой я думаю, что вполне могу быть Богом сам, и смех вперемешку с рыданиями сотрясает каменные стены моей темницы.

И тем горше для меня мое заточение, что я никак не решусь сделать свой выбор – однажды, когда перед мордой сфинкса опустится на колени юноша с горящими глазами и спросит дрожащим голосом: «Умру ли я сегодня?»

Что я отвечу тогда?

Валентин ПРОНИН

БЕЛАЯ ДАРЬЯ

рассказ

На фоне штофных обоев, в золоченом кресле сидел плечистый мужчина с бантом вместо галстука. Его крепкая колоннообразная шея уверенно держала седеющую голову, а приятное лицо с открытым лбом, чуть вздернутым носом и серыми глазами, в которых поблескивала влага оживления и чувствительности, улыбалось собеседнику. Улыбка отличалась выражением благодушия и некоторой надменности, свойственной маститым артистам. Словом, внешним обликом он вполне соответствовал своей известности и востребованности на оперных сценах мира. Наверное, так же свободно, как пел труднейшие арии, он позировал теперь художнику, приступившему к созданию его портрета.

Нанося на загрунтованный холст первые штрихи, невысокий брюнет с узкой бородкой и профессионально внимательным взглядом старался развлечь сидевшую перед ним знаменитость.

– Алексей Иванович, ваша абсолютная неподвижность на этом этапе необязательна. Тем более необязательно молчание, – говорил художник, быстро меняя кисти и поочередно прикасаясь ими к палитре и холсту. – Желательно соблюдение позы, но вы можете рассуждать о чем вам вздумается и даже жестикулировать. Поведайте, например, про ваши триумфы в Европе и российских театрах.

– Конечно, мне есть что рассказать о гастролях в парижской «Гранд-Опера», в миланской «Па Скала», в Вене, Мюнхене или берлинской «Штатс-опере», не говоря о нашем Большом и о «Мариинке» в Санкт-Петербурге… – соглашался певец, кладя на подлокотники большие руки с массивным обручальным кольцом и перстнем, отливающим темно-синим сапфиром. – Я мог бы припомнить тех замечательных партнеров, певцов и певиц, с которыми мне приходилось участвовать в исполнении классического репертуара. Не стану распространяться об их прекрасных голосах, об их поразительном вокальном мастерстве и артистичности. Не только творческое, но и повседневное общение с ними было для меня большой удачей.

– А не происходило ли с вами за границей или в России каких-нибудь необыкновенных случаев, которые казались вам необъяснимыми, фантастическими явлениями?

– Видите ли, Альберт Петрович, жизнь оперного певца только внешне кажется необычайной и яркой. На самом деле у нас очень мало времени для каких-нибудь мероприятий или путешествий, не связанных с основной профессией. Режим, постоянные упражнения, разучивание новых оперных партий, повторение старых, много раз исполненных, подготовка к спектаклям и концертам, репетиции с оркестрами, дирижерами, спевки с партнерами или занятия с персональным аккомпаниатором, переезды и перелеты из одного города в другой, из одной страны в другую – вот наша судьба. На личную жизнь, на какое-нибудь постороннее увлечение остаются просто крохи. Все наши радости – это успех, аплодисменты, поклонение публики, хвалебная пресса, записи на дисках или на радио. Прочему разнообразию жизни, повторяю, почти нет места. Если попробовать ответить на ваш вопрос, то, пожалуй, только однажды со мной произошло нечто странное и фантастическое, не поддающееся рациональному объяснению ни с житейской, ни с научной точки зрения. Это случилось, когда я был совсем еще молодым, лет пятнадцати (то есть около тридцати лет тому назад).

Происхожу я из крестьян Великолукской области, родился в семье колхозника в деревне Антипово. Когда люди, выросшие на деревенском просторе, начинают вспоминать о малой родине, все, конечно, расхваливают красоту своих мест. И они правы: в центральной России, в северном Поморье, среди южных степей, в Сибири и на Алтае – везде найдется множество редких по очарованию и прелести пейзажей. Как выразился один чуткий писатель, природа России, особенно ее средней полосы, где исторически сложился русский народ, полна поразительной лирической силы. Но должен откровенно признать, именно вокруг моей деревни природа сурова, пейзаж однообразен и мрачноват.

Представьте себе небольшие поля, засеянные рожью, льном и овсом, а за ними на три стороны света бесконечный сосновый бор, время от времени перемежающийся обширными болотами. Разумеется, ягод, грибов, боровой птицы и зверья в те годы было еще много. Говорят, леса сейчас основательно повырубили, ну и живности, а также грибов и ягод убавилось. А тогда, начиная с самой опушки леса, земляника с черникой расстилались сплошным красно-сизым ковром, травы почти видно не было. Грибы по осени собирали возами. Куропатки, тетерева, рябчики, глухари взлетали рядом с идущим по лесу постоянно. Мелькали вокруг белки, лисицы, зайцы, можно было близко увидеть лося или свежий кабаний след. Нас, ребятишек, стращали, когда мы собирались гурьбой за малиной, чтобы вели себя осторожней, – в малиннике вполне мог встретиться медведь. Случалось, волки нападали на стадо, а зимой выли ночью у околицы.

– А почему, Алексей Иванович, вы сказали, что леса вблизи вашей деревни росли на три стороны? Чего же не на четыре? – спросил приметливый художник, продолжая работать кистью.

– Я увлекся описанием леса и не объяснил сразу, что Ан-типово расположилось на берегу озера. Лодки у пристаней привязывались к специальным столбам, как в Венеции, и были у каждой семьи. Озеро именовалось Сижским, из-за того, наверно, что в нем водилось много сигов. Впрочем, и удочками, и вершами, и сетями вылавливали щук, судаков, лещей, окуней и всякую другую рыбу, включая сомов. Рассказывали, в былые времена с помощью загона в тесную заводь, баграми и крючьями добывали сомов весом в восемнадцать-двадцать пудов. Значит, больше трехсот килограммов. А щуки попадались полтора-два метра в длину.

– Да это уже не рыба, а крокодилы и гиппопотамы! – воскликнул художник, довольный оживленной беседой и, видимо, добившийся нужного ему выражения на лице позирующего артиста. – А где рассказ о фантастическом событии, случившемся с вами в юности?

– Я нарочно подробно рассказываю о природе, окружавшей деревню, в которой я жил. Чтобы, как в театре, приготовить до начала действия соответствующие декорации и установить свет на сцену. Однако не надо думать, что Антипово такая уж глухомань, сущий медвежий угол. По противоположной стороне озера проходил местный железнодорожный путь, через несколько километров он соединялся с основной магистралью поездов Москва – Бологое и дальше. Там была станция с почтой, магазином, милицейским пунктом и домиком егеря. Называлась станция Подозерье. В этом месте Сижское озеро достигает двенадцати километров в поперечнике.

К станции можно приплыть на обычной лодке. Тогда на моторках ездили только милиционеры и егеря. А наши мужики пользовались весельными лодками да еще долблеными челнами, чтобы, толкаясь шестом, заходить в маленькие речки и тайно охотиться на бобров. Если же требовалось доставить кого-нибудь побыстрей, нанимали грузовик, на котором обычно возили песок с карьера. За бутылку самогона шофер мчал желающих кружным путем, размытой петляющей дорогой, через леса и болота по старым гатям, да с такой скоростью и пренебрежением к бездонным трясинам, что гати стонали и трещали, а из-под бревен по обе стороны летела жидкая грязь.

Примерно в двух километрах от Антипова, на выдвинувшемся в озеро мысу оставались обгорелые постройки бывшего хутора, когда-то принадлежавшего родственникам нашей семьи по отцовской линии. В начале тридцатых годов их раскулачили, хотя они никогда не нанимали батраков, все делали своими руками. Жили, правда, не бедно, но и не жировали особенно. Все-таки всех забрали, почти все пропали – и мужчины, и женщины. Вернулся через несколько лет выкарабкавшийся каким-то образом дядька моего отца Савелий с женой и тремя сыновьями, уже взрослыми, если не считать, что самому младшему, Ване, стукнуло четырнадцать. А Савелий, мужик двужильный и упорный, был хромой от природы, колченогий. Хутор, или, как у нас говорили, выселки, построили еще деды из неохватных сосен, а под фундамент пошли валуны, оставленные, наверно, при оледенении. И стояли раньше посреди приозерного холма две большие избы – настоящие крестьянские дворцы с высоким крыльцом – теремом, с резными наличниками в узорах – солнцем, коловоротом, птицами, цветами и головами коней. Амбары, сараи, погреба были сделаны так же мощно, из таких же толстых стволов, да на столбах, чтобы не достали по ночам звери. Забор походил больше на частокол древнего городища, вместо калитки – ворота, скрипучие, здоровенные, прочные.

Когда всю семью забирали, кто-то из пришлых комиссаров или конвоиров поджег хутор. Чудом уцелела одна изба; в ней и поселился, возвратившись, Савелий со своими. Разумеется, я ничего этого не видел, меня еще не было на свете. Рассказываю со слов матери и отца, кое-что услышал от бабушки. Моя семья жила в Антипове, Савелий оставался на выселках. Выживали в основном за счет озера да леса, ну еще огородишко кой-какой был. Началась война. Мужиков и взрослых парней призвали в армию, в том числе моего отца и старших сыновей Савелия – Николая с Кузьмой. Не взяли на фронт колченогого старика и его младшего сына Ваню, тому чуть сравнялось семнадцать. Скоро стала слышна канонада, бои приблизились к нашим местам.

Пришли в ноябре сорок первого года немцы, но вначале никого не трогали. Некого было трогать и грабить тоже нечего. Представители оккупационных войск находились за озером, на станции, там организовали комендатуру. А по близлежащим деревням раскатывали на подводах (иногда на мотоциклетках) латыши-полицаи. Эти были злобные, по воспоминаниям наших селян, хуже немцев. Норовили обидеть, избить – хоть женщину, хоть старика или ребенка. Отнимали последнее из еды или скудного крестьянского скарба. Месяца через два появились в наших местах партизаны. Не стану подробно останавливаться на тех давних событиях, не в этом состоит цель моего рассказа.

Прослышав о народных мстителях, ушел в партизанский отряд Ваня. Савелий и его жена Дарья просили сына остаться дома, несмотря на ходившие слухи, что парней и девушек могут насильно отправить в Германию. Ваня не послушался родителей, а спустя месяца четыре, небольшая группа партизан была окружена зондеркомандой и взята в плен. Бои тем временем усилились, наша армия наступала. Отходя к западу, немцы установили на станции два столба с перекладиной и повесили пленных. Погиб и Ваня. Смотреть на казнь партизан согнали жителей окрестных деревень, вынуждены были подчиниться и мои родственники из Антипова. А до отдаленного хутора полицаи не добрались. Савелий и Дарья узнали про казнь сына от моей будущей матери, которая была еще молодой девушкой.

С диким воплем Дарья упала навзничь и потеряла сознание. Еле привели несчастную мать в чувство. Но, ожив, она стала заговариваться, беспричинно смеяться или петь, то есть серьезно тронулась умом. Савелий сел в лодку и приплыл на станцию (льда уже не было), подошел к виселице, которую охраняли два автоматчика. Старик пытался объяснить, что он отец казненного. Наконец явился полицай и сказал что-то немцам. «Фатер?» – переспросил один из солдат и махнул рукой, разрешая приблизиться. Савелий долго всматривался в бледное, словно бы спящее лицо сына, потом обратил внимание, что на правой Ваниной ноге надет грязный опорок, а на левой обуви нет, только порванный, с присохшей грязью, носок. В дырку выглядывал посиневший палец. По старому порядку перекрестившись, Савелий потрогал ледяную ногу сына и, вытирая слезы, побрел к лодке. Через несколько дней, отогнав немцев артиллерийским огнем, пришли наши бойцы. Казненных партизан похоронили в братской могиле. Повторяю, все это рассказываю со слов родных, которые застали войну.

Савелий и Дарья продолжали жить в избе на выселках. Дарья опамятовалась, разум к ней вернулся, но она тяжело болела. Время от времени случались у нее сердечные приступы. Усилились они, когда поочередно, в сорок третьем и сорок четвертом годах, прислали «похоронки» на старших сыновей Николая и Кузьму. Совсем пала духом больная старуха.

– Когда же ваш рассказ доберется до фантастики? Что за чудо произошло? – опять спросил в паузе художник.

– Минуту потерпите. Я закончу историю, приключившуюся с моими родственниками. Иначе не все впереди будет связано. Перефразируя Шекспира: «прервется связь времен». Потеряв сыновей, старик Савелий неожиданно даже для своей жены стал с горя чудесить. Болтать непонятные слова, ни с того ни с сего хихикать, припевать да приплясывать, из-за чего прослыл дураковатым, чем-то вроде юродивого. В колхозе работал на подхвате, никакой ответственной работы делать не мог. А мой будущий отец, например, освоив на фронте вождение полуторки, стал механизатором: шофером и трактористом. Но… это в сторону. Опишу случившееся странное событие, несколько мистическое и жутковатое. Это по-прежнему не мои впечатления, а со слов старших. Так вот, после окончания войны минуло года два.

Будучи на станции с кем-то из селян, Савелий помогал грузить на подводу мешки с горохом и пшеном для столовой в рабочем поселке. Потом мужики наскребли на выпивку, сходили в магазин и основательно приложились. Закусона не оказалось, занюхали ржаной коркой и утерлись рукавом. Поговорили, пошутили, помыкались туда-сюда, глядят: уж ночь на дворе. Июль, тепло, комарья полно, а на небе луна, как круглый фонарь. Сели в чью-то лодку и погребли через Сижское озеро в Антипово. Приплыли, разошлись по домам спать. Звал кто-то и Савелия: постелят-де тебе в сарае, на сене. По рассвету пойдешь. А то с калечной ногой когда до своей избы дошкандыбаешь.

– Нет, – ответил Савелий, хоть и захмелевший, но бодрый. – Побреду я к своей старухе. Она у меня болезная, сердцем мается. Вдруг что-нибудь, не приведи Бог…

– Ну, как знаешь, – посмеялся пригласивший мужик. – Мое дело предложить, твое дело отказаться. Давай, будь здоров.

И пошел Савелий, хромая, вдоль озерного берега к себе на мысок, на выселки. Идет, бормочет, руками размахивает, сам себе фигу кажет, хихикает. В общем, если с ним такое бывало и на людях, то наедине с собой – чего стесняться. Однако слышит спустя полчаса, вроде бы мотор заурчал. «Никак черт кого-то на машине по ночам катает», – подумал старик, оглянулся и видит: остановился поодаль грузовик. И слезли из кузова трое, издали похоже – молодые парни. Смеются, балуются как бы от озорства. Помахали водителю и пошли по дороге в сторону Савелия. Грузовик тем временем развернулся да исчез в лесу. «Вот тебе раз, – удивился про себя старик. – Куда это их несет? В этом месте дорога, сколь не иди, только к моей избе и прибудет. Может, спутались?» Решил Савелий подождать парней, сказать им, что не туда повернули. К Антипову, мол, надо в противоположную сторону. И почувствовал неожиданно старик знобкий страх и непонятное волнение, связанное, как ни странно, с беспричинной радостью. И чем ближе подходили те трое, тем страшнее и одновременно радостнее становилось Савелию. И еще казалось ему – невиданно ярко, сильно и как-то уж совсем близко светила огромная луна. А когда трое приблизились, узнал старик своих убитых детей. Старший, Николай, в чистой рубашке, в хорошем городском пиджаке, в галифе офицерских и хромовых сапогах. «А, ну понятно… – припомнил Савелий. – Письмо от него было, что дали ему звание старшего лейтенанта. Незадолго до того, как его уб… Да вот же он! Жив, здоров, только через весь лоб шрам полосой… Видать, осколочное ранение…»

– Здравствуй, батя, – сказал Николай, улыбаясь. – Неужто не признал нас?

– А почему написали из твоей части, что ты геройски погиб при взятии города Кенигсберга? – робко спросил Савелий, невольно попятившись.

– Да это ошибка, батя. Ты не представляешь, какие ошибки бывают с «похоронками». Война-то мировая, миллионы людей воевали. Как тут полковым писарям не ошибиться… А я жив остался, только ранило серьезно, в госпитале лежал.

– Ох, счастье какое, Колюня, что ошибка вышла. Аты, Кузя, ведь писали пропал без вести где-то на Украине. Как же…

– Тоже ошиблись, батя, дорогой. Был я в разведке, попал в плен. Тяжело, конечно, пришлось. Но мне из лагеря для военнопленных бежать удалось с одним словаком. Тот словак меня к своим в горы привел, и я до конца войны в Карпатах партизанил. – Улыбается средний сын, одет в новую гимнастерку, в брюки штатские, чищеные ботинки, только всё в тень ближнего дерева норовит отступить и как-то загадочно глаза отводит. «Честный был всегда Кузя, никогда лукавить не умел, – соображает про себя Савелий. – Вот и боится, что я ему не поверю. А как не поверить, когда вот он, Кузьма, передо мной стоит». И все-таки странным показалось Савелию, что его заедают комары, а на Кузьму не садятся.

Вдруг заплакал старик, рванул на груди у себя парусиновую рубаху.

– А ты, Ваня? Как ты, сынок? Я приходил на станцию-то, своими глазами видел тебя, после того как всех партизан повесили. Разрешили немцы мне близко подойти. Долго я смотрел. Башмачка на одной ноге у тебя не оказалось, необутый был… Пальчик твой сквозь дырку в носке видал… Посинел пальчик от холода… Как же ты мог выжить? А?

– И со мной ошибка, – объяснил ему младшенький сын. – В отряде нашем парнишка был очень на меня похожий, как две капли. Думали, что мы с ним близнецы. Вот ему-то и не повезло. В окружение он попал. А я с командиром отряда и еще с одним опытным охотником Олсуфьевскими болотами ушел. Да к нашим передовым отрядам и пристал. Знаешь, где Олсуфьевские болота, батя?

– Как же, знаю. Слыхал, – отвечает Ване Савелий, а сам замечает, как неловко Ванюша голову-то набок клонит и пальцами врастопырку подергивает.

– Потом я воевал на Первом Белорусском фронте.

– Вот мы все трое перед тобой, Савелий Макарыч, – заключил солидно, как старший и офицер, Николай. – Как там маманя наша Дарья Максимовна? Она нас, поди, тоже не ждет? А мы списались, сговорились, встретились. Приехали поездом до станции и наняли шофера с карьера, чтобы он нас троих на ночь глядя подвез.

– Правильно сделали, ребятки мои золотые. То-то мать обрадуется. Она все глаза по вас выплакала. А вы… вот они… – Хотел их по очереди обнять и расцеловать, только смущение какое-то темное нашло на Савелия, не решился старик прикоснуться к своим сыновьям, словно застеснялся.

– А мы живы и здоровы. Иди, батя, вперед. Скажи мамане, что мы спешим с нею увидеться. Предупреди ее, чтобы она от радости не обомлела чего доброго.

– Иду, иду, сынки. А вы-то что же?

– Не бойся, мы за тобой. Никуда не денемся.

Из последних сил похромал Савелий по дороге к дому. Спешит, задыхается, да нет-нет и оглянется назад. А сыновья шагах в десяти за ним следуют, смеются, кивают ему. Ваня шишку с земли подобрал, идет подкидывает и ловит. «Ох. дела-то какие, – тревожится на ходу Савелий, – ребята сейчас в избу зайдут, а мне их и угостить нечем. Кроме хлеба и прошлогодней картошки в доме хоть шаром покати… Может, Дарья чего придумает… Может, у нее где-нибудь в заначке сала кусок да самогона полбутылки припрятано? Бабы народ запасливый…»

Усталый от быстрой ходьбы, взобрался Савелий на крутой мысок, прохромал между остатков бывшего хутора к своей одинокой избе, опять оглянулся: Господи, счастье-то какое! Идут сыновья, тоже на холм поднимаются, переговариваясь весело. Николай ему кивает, рукой показывает: заходи, батя, предупреди маманю… Подпрыгнуло сердце в груди Савелия от нестерпимой радости, последние сомнения рассеялись, ворвался он в дом, как буйный какой-нибудь или пьяный, и крикнул во весь голос:

– Дарья, вставай! Встречай сынов наших! Все трое живы остались. Списались между собою, съехались и к нам воз-вернулись. Я с ними всю дорогу от Антипова разговаривал… Слышишь? Уже к дому подходят…

– Ты что, Савелий? – шепотом спросила Дарья, сидя в одной рубахе из сурового полотна. Смотрела на него страшными скорбными глазами, а лунный свет падал на нее из оконца ярким снопом. Она продолжала сидеть неподвижно, и лицо ее было мертвенное.

– Да ты не сомневайся, Дарьюшка… Живы наши ребятки… Все из себя чистые, приодетые, о тебе спрашивали… Нет ли у нас хоть немного водочки и сальца, отметить встречу? Может, ты где и…

– Нет! – тонко и пронзительно оборвала его Дарья. – Замолчи, не терзай меня! Нет у нас сыновей, все убиты…

– Не веришь мне? – возмутился Савелий. – Ишь, упрямая баба… – Тут за дверью послышались ему голоса. «Сейчас войдут дети, а я еще не уговорил старуху…» – Не веришь? На, смотри! Вот они!

Савелий метнулся к двери и распахнул ее. А за дверью – никого! Рванулся во двор, встал посреди крутого мыса, глядит: везде пусто, только луна сияет так ярко, что каждая травинка, каждый листик видны отдельно. И летучие мыши в воздухе носятся. Все кругом точно молоком залито, и тишина стоит такая, что в ушах нежным серебром звенит – то ли от ужаса, то ли от комариного писка. Да еще улавливало ухо, как внизу, у берега, озеро слегка плещет.