Текст книги "Искатель, 2007 №1"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Андрей Имранов,Валентин Пронин,Владимир Стрижков,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

– Ларек пивной?

– Майор, никак шутишь?

– Петр Анисимович, Палладьев не мог этого сделать.

– Есть доказательства.

– Наверное, показания пьяного бомжа?

– Палладьев выскочил из взломанного ларька, прыгнул в свою машину и уехал. Офицеры вневедомственной охраны запомнили номера и установили, чья машина. Доказательства?

– Так точно, товарищ полковник.

– Через час вместе с капитаном ко мне. Иначе дело пойдет в Управление собственной безопасности.

Майор, чтобы не швырнуть, положил трубку нежно, как птенца в гнездышко. Он не сомневался, что вышла накладка. Палладьев мог пойти на мелкое нарушение закона, но только ради сыска, то есть ради того же закона. И убежал: не в стиле капитана от кого-то бегать.

И что он мог украсть в ларьке? Пачку сигарет? Палладьев не курит. Бутылку водки? Он не пьет. Какой-нибудь галстук, поскольку любит приодеться?..

Леденцов звучно послал себя по-матушке. Неужели поверил, что капитан вор? Хотя жизнь полна приколов, как павлин узоров. Был тихий оперативник Верхушечкин, мороженое ел, девицу с собой в засаду брал… И что? Пропил табельный пистолет.

Злобное нетерпение давило на виски, но майор Палладьева не искал. Тот сам придет, что делали опера каждое утро. Мысль Леденцова почему-то скатилась на пиво. Говорят, что вредно. Но как не принять вечернюю бутылку ради сохранения нервных клеток…

Палладьев вошел в кабинет, широко распахнув двери, словно ему было не пролезть.

– Здравия желаю, товарищ майор.

Леденцов заготовил десятки вопросов, слов и выражений едких, презрительных, угрожающих и просто матюжных. Но переполнявшая его злость прорвалась без всякой подготовки:

– Ларек обокрал?

– Так точно.

– Когда?

– Ночью.

– Как проник?

– Путем взлома.

– Что взял?

Палладьев что-то извлек из кармана и положил на стол перед начальником. Тот сперва глянул на это извлеченное, а потом на капитана:

– Это же мобильник!

– Именно.

– У тебя не было мобильника?

– Есть, но не такой.

– Да, красивый. На это и польстился?

– Борис Тимофеевич, вы приглядитесь.

Майор пригляделся, и по мере приглядывания его побуревшее лицо светлело, будто с него скатывалась злость. И когда ее осталось лишь на легкий румянец, он спросил:

– Английское слово перевел?

– Да.

– Что написано?

– Понюхай.

– Нюхал?

– Так точно.

– И чем пахнет?

– Неземным блаженством, – вспомнил Палладьев какую-то рекламу.

Майор задумался недобро. Рыжие усики потеряли обычную живость. Похоже, его больше расстроила не кража мобильника, а райский запах.

– Ну, а цветок?

– Дикая конопля, товарищ майор.

– Считаешь, что мы вышли на…

– Так точно, Борис Тимофеевич, – не вытерпел капитан до конца фразы.

Но его бодрость начальнику не передалась. Майор увидел тот объем работы, который потянется за этим мобильником.

И работы не на месяц, и не на два, и не в пределах района, и. наверняка не в пределах города. Майор вздохнул:

– Я пойду к Петру Артемьевичу. Попробую спасти тебя от выговорешника. А что делать с этим мобильником?

– Отдать Рябинину.

– А он его куда?

– Приобщит к уголовному делу.

– Спрашивается, откуда мобильник взялся? Чей? Где протокол изъятия? Нету, потому что мобильник краденый, а значит, это уже не вещественное доказательство. Палладьев, ты уже допускал процессуальные нарушения. Бабой переодевался…

Злость вернулась к майору. Он в полной мере осознал предстоящую мороку с поступком капитана.

Телефонный звонок был не вовремя; впрочем, когда они вовремя? Леденцов схватил трубку.

– Здравствуйте, вам звонит Вадим Вадимович, администратор рынка, где обокрали ларек. Номер телефона я узнал у сотрудников вневедомственной охраны… Капитан Палладьев был у меня и предъявил удостоверение…

– Ну?

– Он сказал, что его начальник, вы, значит, коллекционируете пуговицы…

– Ну?

– Поступила новая партия из Китая лакированных пуговиц. Не прислать ли вам штук десять?

– Вадим Вадимович, засунь эти пуговицы себе знаешь куда?

– Ага, знаю.

19

В прокуратуре тихо. Разумеется, бывают выезды на происшествия такие, что их шум докатывается до моих стен. Взрывы, пожары, аварии, когда много погибших и когда колотишься сутками. Но, в принципе, работа следователя, ведущего крупные и запутанные дела, кабинетная. И поэтому очень вредная. Допрашиваешь, пишешь, думаешь и опять допрашиваешь. Руки на столе, ноги под столом, тело как приварено к стулу. Работает только голова. Обездвижен, отчего гиподинамия. Надежда на пешую ходьбу до дому.

Звонил телефон. Впрочем, движения были, приходилось хватать трубку раз пятьдесят на дню. Голос не мужской и не женский, а нечто сварливо-приказное.

– Сергей Георгиевич, ты, случаем, из прокуратуры не уволился?

– Дора Мироновна, да я ничего кроме расследования преступлений не умею.

– Что же акты вскрытия не берешь?

– А готовы?

– Все четыре.

– Откуда четыре, если мертвых трое?

– Химики приложили свое заключение по пуговицам и какой-то книге.

– Дора Мироновна, еду.

– А курьера нет?

– Борюсь с гиподинамией.

Из-за нее, из-за гиподинамии, прибыл я в бюро судебных экспертиз путем комбинированным. Метро и четыре троллейбусные остановки пешком… Заходить в секционный зал и видеть трупы не хотелось. Мне ли их бояться? Но есть разница между трупами на месте происшествия и телами на мраморных лежаках в прозекторской. Первые имеют людской облик, в одежде, они как бы еще с нами. Вторые лежат голыми, вспоротыми и больше походят на мясные туши.

Дора Мироновна привела меня в комнату, называемую чаераспивочной – светленькая и чистенькая. Себе она сделала чай, а мне, зная, что я переметнулся в кофеманы, стала варить кофе в шумном бурлящем сосуде.

– Сергей Георгиевич, как же ведешь расследование, не зная причин смерти?

– А я знаю.

– Наш заведующий сказал?

– Нет, сам вычислил.

– Сережа, как говорят блатные, не гони пургу.

– Дора, к чему мне эта пурга?

Мы знали друг друга лет пятнадцать. Слово «знали» не совсем точно: мы работали вместе лет пятнадцать. А если еще точнее, то мы с ней встречались лет пятнадцать на трупах. Правда, держались официально.

– Тогда давай вычисления.

– В сущности, элементарная логика. Внезапно умирают трое молодых крепких людей. Не от сердечных же приступов…

– А почему не от них?

– Трое, сразу, внезапно, здоровых? Так не бывает. И не от повреждений, поскольку на телах ни царапины.

– Яд?

– Нет, разрыв во времени, да и век не восемнадцатый…

– Тогда колдовство, – усмехнулась она.

– Дора, наркота. Только я не думал, что от них так скоро умирают.

– Сергей, умирают не от самой наркоты, а от передозировки. Да еще с алкоголем. Вот сердце и не выдерживает.

– Значит, мою логику подтверждаешь?

Она кивнула, протянув мне пачку актов вскрытия. Приятно, когда тебя хвалит друг, хороший специалист и умная женщина. И ученая: она защитила диссертацию. Доказала, что стигмы – беспричинные повреждения на теле человека – могут появляться от собственного сильного воображения.

– Сергей, что же ты меня не попрекнешь?

– В чем?

– Осматривала трупы и не нашла следов уколов…

– Ну, Дерягину смотрела на лестничной площадке, парня в сумерках в туалете, а Цаплину мы вообще не смотрели.

– А знаешь, куда кололась Дерягина? В подмышку. Не сразу и найдешь.

– Дора, у наркоторговцев бешеная фантазия. Например, «верблюды»…

– Прячут наркотики в горбах?

– Нет, это жаргон. «Верблюды» глотают мешочки с наркотой и везут через границу. Мешочки лопаются, наркокурьеры гибнут.

– Чего же ты удивился, что твои трое погибли?

– Для смерти нужна слишком большая доза.

Я пробежался взглядом по текстам экспертных заключений. Акты вскрытия лишь подтвердили уже известное: повреждений внутренних органов не было, и смерть наступила от сердечной недостаточности. Поэтому меня больше интересовало заключение химиков, которые исследовали и страницы загадочной книги, и пуговицы.

– Смотри-смотри! – оживилась Дора.

Я смотрел. Боже… Пуговицы были отштампованы из какой-то казеиновой пасты, куда входили героин, тальк, стрихнин и стиральный порошок. Какое же сердце это выдержит? И как они приспособились эти пуговицы употреблять?

Локон упал со лба Доры Мироновны… Точнее, не локон, а что-то вроде комка желтовато-белесых волос загородило левое ее очко. Но правый глаз смотрел на меня пытливо. Я молчал. Она не выдержала:

– Этих наркоторговцев надо стрелять!

Дора Михайловна такая. Она частенько конфликтовала. Нормальное состояние для умного человека, имеющего характер. Когда в СМИ и на телевидении пошли модные разговоры о существовании души – один сфотографировал отлет души от тела, второй душу взвесил, третий с ней говорил – Дора Мироновна тоже выступила. Она сказала просто, что двадцать лет вскрывала трупы и признаков души не увидела. Все бы ничего, не добавь она, что никакой души нет, и зря президент страны ходит в церковь и осеняет себя крестом.

– Сергей, на зубах у паренька из туалета ночного клуба… частички фольги. Почему?

– От поцелуев с Дерягиной.

– Не поняла…

– Дерягина целовалась с наркоманом и передавала из своего рта в его рот чек, то есть одну десятую грамма героина в фольге.

– На улице?

У входа в ночной клуб «Зомби», когда наркота требовалась срочно.

– Господи, до чего додумались.

– А на рынке додумались продавать в ларьке эти самые пуговицы.

Дора Мироновна ждала других подробностей. Я не стал рассказывать, что моя логическая система о смерти трех человек сложилась после мобильника с цветком. Подождав, она спросила:

– Сергей, теперь думаешь, как переловить других торговцев зельем?

– Нет, думаю, как изловить поставщиков.

20

Капитан не знал, как майор спас его от взыскания. Бывало и не такое. И от пуль спасал. Обсуждать это не было ни желания, ни времени. Оперативная круговерть. Именно Палладьев колотился в ней, выкраивая часы и минуты. Из чего выкраивал? Из оперативной круговерти.

В сыщицкой работе бывают моменты, когда надо выжидать, но, пожалуй, больше моментов, когда надо спешить. Давно следовало побеспокоиться, вернулась ли Ирэн Роголенкова с похорон матери…

Капитана удивило, что она жила в коммунальной квартире. Обычно эти девицы предпочитают шик. Открывший дверь мужчина спросил угрюмо:

– Мент?

– Ага.

– Давно жду.

– Почему? – заинтересовался капитан.

– Меня одна баба оклеветала.

– Кражу шьет?

– Нет, написала в милицию заявление, что из хулиганских побуждений я шлепнул ее по мягкому месту.

– Шлепал?

– Врет, нет у нее мягких мест! Кости да жилы.

Капитан никогда не отказывался от лишней информации. Даже от недостоверной, потому что мужик сочинял внаглую: Роголенкова состояла не только из костей и жил.

– Входи, – предложил мужик и провел капитана на кухню.

На свету он показался довольно-таки пожилым пенсом со сморщенным и раздраженным лицом. Нечто среднее между бомжом и водопроводчиком. Капитан сообщил:

– А я к Роголенковой.

– К Ирке?

– Здесь живет?

– Здесь она только прописана.

– А где живет?

– Нигде.

– Ночует-то где?

– Она как птица – где ночь застанет, там и спит.

– Сюда-то приходит?

– Раз в месяц. А зачем? Обедает в ресторанах, ночует в гостиницах.

Поняв, что опер пришел не по его душу, пенсионер заметно расслабился. И от напитка: на столе в полукружье огурцов стояла початая бутылка водки. Пенсионер отрекомендовался:

– Самсоныч я.

– Давно здесь живете?

– Вообще я тверец…

– Что творишь? – обращаться к пьяненькому на «вы» как-то не шло.

– Да не творю, а тверец. Из Твери я.

Капитан знал, что без разговора за жизнь не обойтись. Он нужен как смазка для механизма, поэтому начал сам. О чем спросить пожилого человека, как не о самочувствии:

– Самсоныч, как здоровье?

– Пришел в поликлинику, хожу, смотрю на двери, выбираю доктора… Чтобы соответствовал моей болезни. Уролог, гастроэнтеролог, невропатолог… Мама родная, все мне нужны.

– Неужели все?

– Все, кроме гинеколога. Соточку выпьешь?

– Нельзя, на службе.

– Сериалы я гляжу… Там ваш брат эти соточки глотает на лету, как собака сосиску.

Для смазки той же беседы выпить сто граммов не помешало бы, но капитан еще не владел ситуацией. Пришел сюда неподготовленным. Кто этот пенсионер: просто сосед или родственник, приехавший из деревни? Какие у него отношения с Роголенковой и насколько он склонен к откровенности? Впрочем, склонен, если выпил, а если выпил, то с ним можно попроще.

– Самсоныч, а соседка где работает?

– Да кто нынче работает? На машинах носятся, на доллар молятся.

– Магазины полны, значит, люди работают.

– Нефти накачают, за границу продадут и курей закупят.

Капитан поморщился. Русский человек после соточки любит порассуждать. Правда, Рябинин уточняет – любил. Раньше споры закипали в очередях, в пивных, в банях… С переходом к рынку народ как-то от общих тем отошел. И перестали спорить о политике, хотя ни запретов не было, ни КГБ.

– Самсоныч, с Ириной отношения хорошие?

– Ага, она мне даже здоровья никогда не пожелает.

– Почему же?

– Говорит, мне здоровье ни к чему, мол, все равно пропью.

– А ты что в ответ?

– Обзову ее дурой.

– А она?

– Меня дураком.

– Ну и отношения…

– Нормальные, без обид.

– Как же без обид, Самсоныч?

– Ирка знает, что я не дурак, а я знаю, что она не дура. Какие обиды?

Капитан огляделся. Они сидели за маленьким столиком, а рядом что-то громоздилось, похожее на свалку. Большой стол был завален давно не мытыми кастрюлями, тарелками, чашками и пустыми бутылками.

– Твоя посуда? – спросил капитан.

– Иркина.

– Почему не моет?

– Чего мыть, коли здесь не живет? Думаю, у нее где-то имеется пара шикарных квартир с золотыми шторами.

– А родственники у нее есть?

– Мамаша в Таджикистане, а может, еще где южнее.

– Ты ее видел?

– А как же? Только упаси боже! Сушеная старушка.

Так бывало не раз. Бегаешь, ищешь, спрашиваешь… И впустую. Но вроде бы случайная обмолвка человека откроет то, чего не сумел узнать за месяц.

– Мать Роголенковой сюда приезжала?

– Да, но сперва померла.

– Самсоныч, ты больше не пей.

– Думаешь, у меня крыша протекает?

– Если померла, то как приехала?

– Во гробе.

Он глянул на капитана, словно уличил того в мелкой пакости.

И, стараясь доказать, что его собственная крыша не протекает, налил треть стакана водки, поддел вилкой огурчик, выпил и закусил. Капитану лишь осталось придумать вопрос, доказывающий, что его крыша тоже не прохудилась.

– Самсоныч, во гробе… это как?

– На самолете.

– И сюда?

– Как таковая.

– Зачем в квартиру-то?

– На поминки. Грязная посуда еще с поминок.

– Ну, а потом?

– Как положено, на кладбище.

– Сперва поминки, а потом кладбище?

– Извини, мелочей не помню.

– Самсоныч, а кто был на поминках?

– Работяги, которые гроб вносили и потом выносили. Не знаю их.

Нужную информацию капитан получил: мать у Ирэн была, хоронить ее ездила, но похоронила не там, а здесь. Деталь несущественная. Никакой другой информацией пенсионер не обладал. Можно уходить. Но Палладьева удержало чувство какой-то логической незавершенности.

– Самсоныч, а в комнате у нее тоже грязь?

– Пойдем и глянем.

– Разве дверь не заперта?

– От меня, что ли? Я способен украсть только один предмет: бутылку водки.

Они прошли в ее комнату. Большая, метров тридцать, светлая, потолки высокие… Но из-за неубранности и захламленности просторной она не казалась. Под ногами шелестели газеты и картинки журнальных красавиц. Экран телевизора от пыли помутнел. Диван припорошила уже не пыль, а сигаретный пепел. Цветок на подоконнике чах, словно рос в пустыне. А стол был завален все той же грязной посудой.

Пустые бутылки на столе не уместились, и, видимо, для них соорудили низкий и длинный топчан, накрыв его полиэтиленом. Не иначе как составили табуретки, потому что мебель такой длины не бывает. Капитан подошел и ткнул ногой. Но табуретка не дрогнула, ни бутылки не качнулось. Он приподнял край покрывала. Свежее, не запыленное дерево. Во всю длину…

Самсоныч ухватил полиэтилен и дернул с такой пьяной силой, что все бутылки подскочили и оказались на полу, будто спрыгнули. Свежее, не запыленное дерево…

Гроб!

Для осознания капитану все-таки требовались какие-то секунды. Самсонычу не требовались. Он сорвал крышку гроба все с той же пьяной силой…

В гробу никого и ничего не было, кроме мятых колготок.

Палладьев смотрел не в гроб, а на Самсоныча. Тот выругался с тихим недоумением. От этого же недоумения его сморщенное лицо стало как бы разглаживаться.

– Чего молчишь? – рыкнул капитан.

– Помню клочками…

– На кладбище-то был?

– Меня свезли. Могилку покажу.

– А сами похороны, как ее выносили, в чем, кто?..

– Тут умственный провал. Водку дерьмовую продают.

Капитану захотелось взять его за шиворот и садануть по голове, по умственному провалу. Самсоныч это желание уловил и вздохнул почти жалостливо:

– Во блин, старушку без гроба закопали…

21

Когда в твоем производстве много уголовных дел, да все разные, да все срочные, то, ступив утром в свой кабинет, не знаешь, за которое браться. За последнее дело? Тут вроде и допрашивать некого: трое скончались, четвертая в бегах. Отыскал ли капитан по мобильнику ее адрес?

Когда не знаю, за что браться, я берусь за кофе. Тащу из шкафа причиндалы. Агрегат, древний как самовар, чашки, когда-то белые, а теперь цвета слоновой кости, притом слона пожилого; чайные ложечки, по-моему, тоньшали от времени; пачку сахара, который покупать я не успевал, поскольку свирепствовал майор Леденцов; жестяную банку растворимого бразильского кофе, которое фасуется в соседнем квартале…

Налить из графина воды я не успел. В кабинет вошла Инга, расстилая перед собой улыбку и высоко поднимая ноги, словно не улыбку расстелила, а воду пролила и теперь боялась их замочить. Ее тяготила огромная коробка, которую она водрузила прямо на папки уголовных дел.

– Канцелярия передала вещественные доказательства? – догадался я.

– Нет, Сергей Георгиевич, это доказательство моего к вам отношения.

Она глянула на мой кофейный набор, изогнув свои губки в некий презрительный знак. Я поскорее убрал все в шкаф: не стану же при ней… Ингины губы распрямились, и она начала доказывать свое отношение ко мне – разбирать коробку…

Невиданный мною агрегатик, чем-то походивший на японскую электронную игрушку. Фаянсовая банка, какой-то сосудик… Белые чашечки без всякого намека на кость пожилого слона… Литровая бутылка…

– Водка? – пошутил я.

– Родниковая вода.

Инга все делала сноровисто. Когда она сняла крышку с фаянсовой банки, я понял, какой она задумала опыт. Ибо в кабинет ворвался аромат свежемолотого кофе, осторожный и как бы неуверенный.

– Сергей Георгиевич, вы же не кофе пьете, а жженую пробку.

– А вы что принесли?

– Кофе «Амбассадор», колумбийская арабика. Выращивается на высоте две тысячи метров над уровнем моря, зерна отбираются вручную…

Она включила агрегат, который заурчал самодовольно, и теперь неуверенный аромат сменился прямо-таки кофейным духом, повисшим в кабинете, как восточный зной. Он наверняка проник в коридор, поскольку ни дверям, ни стенам его не удержать. Я поерзал: что подумают граждане, ожидающие приема у прокурора района? СМИ убедили людей, что из наших кабинетов должно пахнуть кровью и порохом, а тут «оборотни в погонах» попивают «Амбассадор».

Она протянула мне чашку:

– Но вообще-то дело не в зернах, а в способе приготовления. Видите пленку?

– Да, плавает.

– Эспрессо, готовится под давлением. А я сделала ристретто: как эспрессо, но воды в два раза меньше.

Я сперва пригубил, а затем глотнул полномасштабно. Меня как окатило душистым жаром. Покрепче вина. Но не в коня корм. Инга пила без сахара, как настоящий знаток. Я, как ненастоящий, любил не только с сахаром, но и со сгущенкой. Лезть в шкаф за пачкой рафинада не решился, Инга что-то говорила о кофе по-арабски и кофе маккьято, «испачканный» двумя ложками молочной пены, а я дивился на агрегатик. Маленький, компактный, а у него и давление, и температура, и пенка…

– Вообще-то, Сергей Георгиевич, аромат и вкус кофе зависят от настроения пьющего.

– Именно, – не то согласился, не то спохватился я. – Наслаждаемся, а работа стоит.

– Вчера я весь день изучала данное вами дело. Отменный пример для моего диплома. Только я не поняла… Вы же следствие закончили и составили обвинительное заключение?

– Да.

– Почему же прокурор его не утверждает?

– Догадайтесь.

– Потому что девушка сама села в его машину?

– Нет.

– Потому что пошла к нему домой?

– Нет.

– Пила с ним вино?

– Нет.

– Танцевала?

– Нет.

– Тогда не знаю…

Кофе и верно, того – «Амбассадор». Ко мне приливала энергия. Захотелось пройтись по кабинету, говорить, спорить и даже сказать что-то умное. В Ингиных глазах прибыло черного блеска. От кофе или от темы разговора?

– Инга, протокол допроса матери потерпевший читали?

– Все листы дела изучила.

– Что мать говорит?

– Удивляется, что на дочь напали.

– А как удивляется, как?

– Денег и золотых украшений у дочери не было…

– Ага, и добавляет: «Девушкой она не была». Вот!

– Не врубаюсь…

– По народным понятиям насилие женщины связано с потерей девственности. А если ничего не потеряла…

– И прокурор так считает?

– Он говорит, что гулящую изнасиловать нельзя. Она слишком покладиста. А потерпевшая была вроде проститутки.

Наш разговор вдруг показался мне пустым и ненужным. Диплом она напишет, а следователем работать никогда не будет, и эти криминальные казусы ей ни к чему. И разве с красивыми женщинами говорят об изнасиловании?

– Инга, а если еще по чашечке?

Зазвонил телефон. Бесстрастный голос майора Леденцова сообщил:

– Сергей, мы гробик нашли.

– Гробик с чем?

– Пустой.

Самую суть он рассказал. Надо срочно делать официальный обыск. Нужна санкция. На месте ли прокурор?..

По сосредоточенному взгляду Инги я понял, что она спросит о разговоре с майором. Гробик, санкция на обыск… Но она не спросила, а предложила:

– Сергей Георгиевич, а что, если «Амбассадором» угостить прокурора?..

22

Обыски я не люблю сильнее, чем осмотры мест преступлений. Распахивание шкафов, отмыкание замков, ворошение белья… Составление длинного протокола с нудным перечнем мебели, одежды, посуды и десятка предметов, которых в каждой квартире не счесть. Есть понятие «вторжение в частную жизнь». Так вот обыск – это вторжение в интимную жизнь, и все происходит на глазах людей: понятых, подозреваемого и членов семьи.

Здесь только понятые. Но другие трудности покруче: искать наркоту в квартире – что копейку, оброненную в лесу. Дозу героина можно спрятать в наперстке, можно среди спичек в коробке… Дело не для очкарика, поэтому я возложил его на Леденцова и капитана – они глазастее меня. Вот гроб крупнее. Я измерил его вдоль и поперек, сфотографировал, обнюхал, попробовал определить материал – темный дуб. Видимо, мнительность, но мне почудился запах тления.

Сделав общее описание квартиры, я занялся другой работой – допросом жильца. Тот с удовольствием подсел к кухонному столу, где я разложил бланк протокола.

– Следователь, зови меня просто Самсонычем.

Я кивнул; морщинисто-багровое лицо пенсионера казалось раздраженным: то ли от старости, то ли от жизни, то ли от водки.

– Что поделываешь на пенсии? – как обычно, начал я издалека.

– Телевизор гляжу, но только старые комедии. Совре-менные-то шибко кровавые, а рекламу я не понимаю.

– Из дому-то выходишь?

– В магазин за жратвой да куревом.

– Ну, а отдохнуть, в кино, в гости?

– Есть места поинтереснее.

– Какие же?

– Хожу на помойки.

– Собираешь… стеклотару?

– Любуюсь.

– Чем?

– Теперь же не помойки, а музеи жизни современных господ. Чего только не выбрасывают, мать их в трещину! Мебелью хоть квартиру обставляй. Холодильники, посуда, одежда…

– Видимо, все негодное?

– Ни тютельку! Приемник я из бачка выудил… играет и поет.

– Почему же выбросили?

– А не по моде.

Самсоныч оказался не только разговорчивым, но и нервным. Лицо сделалось каким-то полосатым: кожа на складках порозовела, а меж ними белела. Общих тем лучше не касаться и перейти к главному. Я надеялся, что он скажет мне больше, чем капитану Палладьеву.

– Самсоныч, какие у тебя отношения с Роголенковой?

– С Иркой-то? Следователь, ты о чем? Это раньше мне хотелось за бабу подержаться, а теперь иду по коридору и хочется подержаться за стенку.

– Вы хотя бы разговариваете?

– О чем? Я пенсионер, а Ирка олигахерша.

– Кто?

– Олигахерша, она туфли покупает в Лондоне.

– И живет в такой квартире?

– Тут у нее перевалочный пункт.

– Чего переваливает-то?

– Вот мамашу свою мертвую перевалила.

Он сам коснулся главного. Разговаривать на кухне нам никто не мешал. Понятые сидели в передней, опера копошились в комнате Роголенковой. Если и были наркотики, то вряд ли она их держит в местах общественного пользования, где бродит нетрезвый сосед. Впрочем, я не раз убеждался, что прячут там, где век не подумаешь. Вспомнилась квартира. Первая дверь металлическая, вторая якобы деревянная, сделанная из тугих пачек долларов на три миллиона и обшита декоративным пластиком.

– Самсоныч, говоришь, мамашу перевалила… Сам видел?

– Как тебя. Аккуратная высушенная старушка, которую я видел неоднократно.

– В каком смысле «неоднократно»?

– Сперва здесь, на поминках. Потом на кладбище.

– Не похоронили?

– Неужели ушла?

– Самсоныч, ты видел, как гроб засыпали землей?

Он поерзал, словно хотел встать и уйти, но передумал.

Глянув на меня виновато, Самсоныч признался:

– Следователь от большой дозы меня сильно переколбасило. Башка то отключалась, то включалась.

– Значит, не видел, как ее похоронили?

– Следователь, зачем напраслину вымогаешь? И могилу видел, холмик, дощечку, крестик… Все как положено…

– Ну, а потом?

– Очнулся утром в своей комнате.

Оперативники работали. Майор Леденцов копался в ванной и вышел оттуда забрызганный, как после дождя. Капитан Палладьев ходил по квартире с белой спиной, будто только что принес мешок муки. На лицах женщин-понятых плясало нетерпеливое любопытство: что ищут и скоро ли найдут?

– Самсоныч, утром очнулся… Что дальше?

– На плечах не голова, а трансформатор – гудит. Прошелся по квартире. Ирки нет. Заглянул в ее комнату в поисках смазочных материалов для моего трансформатора. Мать ее в трещину! Никак я спятил? Гроб стоит наподобие длинного ящика.

Самсоныч молча поскреб щеку, но, видимо, ничего не выскреб – только вздохнул каким-то неподъемным вздохом.

– Вот такой наворот.

– Ну и что ты подумал?

– Что взял на грудь две свои нормы и окосел.

– Самсоныч, но гроб-то есть?

– В натуре. Значит, Ирка такая падла, что в целях экономии родную мамашу зарыла без гроба.

– Она же не бедная, – усомнился я.

– То-то и есть. А через пару дней этот кроссворд решился.

И он шлепнул ладонью по столу с такой силой, что складки на щеках заметно разгладились. Видимо, оперативникам показалось, что пенсионер съездил мне по очкам. Они подошли насупленно. Но глаза Самсоныча блестели торжеством.

– Ребята, не поверите, но факт. Ночью вышел на кухню воды хлебнуть. Кто-то дышит.

– Где дышит?

– Вот и я думаю, где. Приоткрыл дверь в Иркину комнату. Там и дышит.

– Да кто?

– Дышит, а никого. Чудеса налицо, хотя пил я только водопроводную воду.

– Так где же дышали? – начал я терять сдержанность.

– Следователь, в гробу дышали!

– И кто?

– Сушеная старушка, – подсказал Леденцов.

– Не угадал, парень.

– Ирка? – попробовал угадать Палладьев.

– Там, ребята, дело двойственное, в смысле, обоюдное: то подышит, то постонет.

И это все записывать? Я составляю протокол допроса или пишу юмористический рассказ? Но пенсионер не пьян, говорит убежденно, и видно, что хочет вызвать доверие. Капитан не удержался от фыркающей усмешки:

– Папаша, там дело не обоюдное, а коллективное – крысы.

– В гробу Ирка трахалась с ухажером-массажером! Неужели я мышиную возню от траханья не отличу?

– Загнул, Самсоныч, – решил майор.

– Я знал, что не поверите. Надо было проявить смекалку. Гроб закрыть крышкой и гвоздем заколотить. Так вы же сами бы хулиганку мне пришили.

Должность обязывала меня воспринимать слова граждан критически, но даже в самых диких заявлениях я оставлял место для доли правды. Вот такой же пенсионер в прошлом месяце заявил, что в квартире его соседа стоит пушка. Посмеялись, но проверили. Стоит: дивизионная пушка образца 1942 года, собранная им из деталей с Карельского перешейка.

Я обратился к здравомыслию:

– Самсоныч, зачем же этим заниматься в гробу, когда рядом диван?

– Э-э, следователь, ты судишь по уму, а у молодежи приколы. По «ящику» показывают. То борьба в жидкой грязи, то с высотки прыгают на резиновой веревке, то без штанов по улицам бегают…

– Все-таки не понимаю.

– Секс-экстрим, – неожиданно объяснил капитан, как самый молодой.

– И думаешь, что я понял?

– Сергей Георгиевич, допустим, компания пьет пиво. Один говорит, что был на Канарах, второй сто тысяч выиграл в казино, третий встречался со Шварценеггером… У четвертого ничего. Он и объяви: а я, ребята, смазливую Ирку в гробу трахал.

– И что?

– Значит, он парень свой, прикольный.

– Так? – спросил я пенсионера, как автора идеи приколов.

– Нет, трахал ее белый, а не негр, – возразил Самсоныч.

Он говорил, тряс головой и поводил плечами, словно мерз. Или вчерашний алкоголь его покидал? Впрочем, на кухне гуляли сквозняки.

Я предложил:

– Самсоныч, оденься.

Он сходил в свою комнату и вернулся в курточке: без подкладки, легкой, от дождя, не то сильно поношенной, не то невероятно выгоревшей – цвета мутного молока. Застегнутый на все пуговицы. Нет, на три…

Я молчал, потому что не доверял своим очкам. Но скованно умолкли и опера. Наше синхронное молчание Самсоныча испугало; он поглядывал на нас, словно мы собрались его бить.

Две пуговицы небольшие и черные, а третья… Крупная, белесая, со вспученным цветком… Их тех, из наших… Она смотрелась как медаль с чужого мундира.

– Самсоныч, откуда эта пуговица? – как можно спокойнее спросил я.

– Нашел.

– Где?

– Да тут на кухне валялась. Ирка, наверное, обронила. А у меня как раз одной нету. Ну, подобрал и на эту куртку пришил.

Мы переглянулись. Эта пуговица добавила нам уверенности. Появилось вещественное доказательство, словам Самсоныча можно верить, в квартире нужен не формальный обыск, а долгое скрупулезное исследование… Время начало сжиматься. Есть работа, которую лучше делать при дневном свете. И я объявил:

– Так, обыск временно прерываем и едем.

– Куда? – заволновался пенсионер.

– На кладбище.

23

Погони, стрельба, наручники, допросы… Зрителю телесериалов не известно, сколько при расследовании возникает, я бы сказал, административно-процессуальных загвоздок. Хотя бы гроб… Я обязан признать его вещественным доказательством и хранить до суда. А где хранить? В прокуратуре камера вещдоков небольшая, помещение метров пятнадцать. Передать гроб на хранение в милицию? Опечатать и оставить в комнате Роголенковой? Но это чревато.

Мы ехали на кладбище двумя машинами. Я с майором Леденцовым, капитан Палладьев с пенсионером Самсоны-чем, который продолжал мерзнуть, поскольку куртку с пуговицей мы у него изъяли, а второй куртки он не имел…