Текст книги "Искатель, 2007 №1"
Автор книги: Станислав Родионов
Соавторы: Андрей Имранов,Валентин Пронин,Владимир Стрижков,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)
А я хотел было рассказать ему о наших трудностях. О пуговицах. Видимо, он денно и нощно метался по городу наравне с молодыми оперативниками. Вот и костюмчик сидит на его худосочном теле, как на подростке. Потому что наркота опаснее пистолета. Она вроде металлического трала захватывает все новые косяки глупой молодежи и уволакивает в свои невозвратные глубины.
– Сергей Георгиевич, трудно представить, до чего додумываются наркокурьеры… Ну, про полостников вы знаете – везут внутри собственного организма. Крупные партии мы выявляем. Но ведь чек, порция белого порошка, – одна десятая грамма. Прячут в носу, во рту, в ухе, во всех частях тела.
– И, наверное, марихуана из Афганистана?
– Какая марихуана! Только героин и никаких травок.
Я хотел рассказать еще об одном способе провоза героина – в трупе. Но, видимо, он про эпизод с высохшей старушкой уже знал. Да и зачем перегружать этого усталого человека. Я спросил:
– А наши бывшие южные республики?
– Оттуда травка. Как-то задержал пушера с гигантским рюкзаком. Сверху штук десять портянок, а под ними несколько килограммов ганджика.
– Что это такое?
– Анашовую пыльцу зарывают в навоз на пару лет. Получается крепкий ганджик.
– А портянки зачем?
– Бывшие в долгом употреблении.
– Это для крепости наркотика?
– Нет, это от собак, чтобы скрыть запах ганджика.
Бывают люди, которым хочется помочь. Правда, не с первого взгляда. Но что я могу для него сделать?
– Полковник, если с прокурором вопрос согласован, то расследование я закончу. А сейчас кофейку, а?
28
Основатель психоанализа Зигмунд Фрейд считал, что бывают дни плохие и хорошие. Вне зависимости от поведения человека. Они приходят закономерно, словно по расписанию. Подобное явление замечали многие. Думаю, это зависит от плотности времени: в некоторые дни оно сжимается, в другие – растягивается.
А вот во время дежурства время вообще останавливается до утра…
Я дежурил по городу: с шести вечера до девяти утра. Дежурный прокуратуры обязан находиться в здании ГУВД, но мне, как человеку в возрасте, советнику юстиции и тому подобное, разрешалось дежурить дома.
Серьезные преступления не так уж часты. ГУВД от меня недалеко, и заехать за мной по пути на место происшествия не трудно.
Разумеется, я работал. Составлял обвинительное заключение: арт-менеджер ресторана изнасиловал уборщицу. Приемник на столе гонял одни и те же песни о любви, разбавляя их рекламой, мыслями, комментариями и ответами на вопросы. Сочинять обвинительное это не мешало.
Самое бурное время, с двадцати двух часов до полуночи, миновало спокойно. Убийств в городе не произошло. Ночь, тихая для большого города. Бессонное радио учило жить…
«На ночном столике истинного джентльмена должны быть бутылка виски, сигареты, мобильник и пистолет». У меня был только мобильник; виски я не пил, сигарет не курил, пистолет лежал в сейфе прокуратуры. Впрочем, ночного столика тоже не было.
«Реклама. Приезжайте отдыхать. В заливе много интимных бухт. В барах есть сюрприз для мужчин: небольшие порции кофе с виагрой…»
В час ночи пришла беспокойная мысль: на мне висят четыре трупа. Смерть Дерягиной на лестнице, смерть паренька от поцелуев в ночном клубе, смерть Цыпляевой в своей квартире, ну, и смерть высушенной старушки. А я пишу обвинительное по пустяковому делу.
«Дима, на ваш вопрос отвечаем: генетик – это не сын Гете».
В час тридцать пришла другая мысль, успокоительная. Причины смерти известны – героин. Установлен механизм сбыта. И даже есть реальная подозреваемая – Роголенкова.
«Ответить на вопрос, где купить презервативы с изображением статуи Свободы, редакция не может, потому что не знает».
Есть подозреваемая, только где она? Уголовный розыск суетился. Палладьев копал в квартире Цыпляевой, пробуя установить, кто и как срезал пуговицы с куртки умершей. Полковник из наркослужбы нашел таможенников, которые пропустили гроб с героином, – они постеснялись тревожить покойную.
«Реклама. Менять валюту – это модно».
Звонок телефона, не мобильника, заглушил радиобурчание. Я глянул на часы – без четверти три. Что мог означать ночной звонок дежурному следователю? Только одно – труп. Хрипловатый голос дежурного ГУВД подтвердил:
– Сергей Георгиевич, труп.
– Где?
– На улице, в вашем районе…
Я хотел расспросить, что за труп, к чему, так сказать, быть готовым. Но на том конце трубки шуршало и скрипело, словно там шла борьба. И я услышал голос Доры Мироновны, что означало ее победу за трубку'.
– Дора Мироновна, вы тоже дежурите?
– Именно. Сергей, дежурный еще не в курсе. Я уже видела этот труп мужчины. Не твой, ни единого повреждения. Или сердце, или алкогольное отравление.
– Мне не ехать?
– А зачем? Пришли завтра постановление на вскрытие. Может быть, этой ночью и вскрою.
Люблю с ней дежурить. Она безошибочно отличала бытовой труп от криминального. Если первому нужен врач, то второму – следователь. И я опять включил приемник с надеждой, что ночь кончится для меня безвыездно.
«Игорю из Твери сообщаем, что испанская авиакомпания называется не «Берия», а «Иберия»».
А с чего я взял, что, поймай мы Роголенкову, дело кончится? У наркобизнеса сеть погуще шпионской. Одни наркоту готовят, другие возят, третьи торгуют… Скорее всего, с задержанием этой Ирэн полная раскрутка только начнется.
«Надежде и ее подругам хотим объяснить, что «хай-тек» это не «Хайль Гитлер»».
Разговоров о наркоте я старался избегать. Злился шибко. Ну почему с наркотиками борются, а на самый популярный и доступный наркотик – алкоголь – внимания не обращают? Страна пьет, а либеральные вожди помалкивают, будто ничего не происходит. Неужели только потому, что от синтетики мрут скорее, чем от водки?
«Студенты спрашивают, почему в концерте не выполнили их заявку и не исполнили первую часть Лунной сонаты Бетховена. Отвечаем: она не в формате – ее любил Ленин».
Под утро, когда радио ответило на вопрос, есть ли в городе ателье, где стригут ногти на ногах, я спохватился. Моя голова подсознательно забивалась идиотскими разговорами и такими же песнями. Когда же в третий раз за ночь пропели «О, Джони, о, Джони», я приемник выключил и пошел на кухню выпить чашечку кофе. Выпил, конечно, не одну, а две. И физически ощутил, что дежурству конец. Днем я спать не привык, поэтому начал собираться в прокуратуру.
Побрился, умылся, обтерся мокрым полотенцем и надел костюм.
После бессонной ночи завтракать не хотелось: заменил его третьей чашкой кофе. И глянул на часы – восемь тридцать.
Телефон, словно ждал моей готовности, зазвонил в утренней тишине шумно и как-то неожиданно. Еще бы, восемь тридцать.
Я взял трубку сердитым рывком, поскольку до конца дежурства осталось полчаса.
– Сережа, может, подъедешь?
– Дора Мироновна, мне осталось полчаса! Вызывайте из территориальной прокуратуры. А что случилось?
– Ночью меня не дергали. Я начала вскрывать этого мужика с улицы, у него, скорее всего, героиновое отравление.
– Что-нибудь характерное есть?
– Сергей, он, видимо, только что поужинал, выпил. Меня удивила пища. В желудке полно хитина.
Моя мысль заметалась беспокойно. Есть такое состояние, когда знаешь, что должен знать, а вот не знаешь. Нет, мысль металась не бесполезно – я чувствовал, что сейчас догадаюсь.
– Дора Мироновна, еду…
29
Еду… На чем? Позвонить в прокуратуру и узнать, свободна ли машина. По утрам она всегда занята. Не на происшествие же спешу. Оставался общественный транспорт. Но есть уголовный розыск, у которых и машина, и в свою контору они приходят рано, если вообще уходят.
Я позвонил. Майор с Палладьевым были на месте, но наладились выехать в какой-то важный адрес. Мое сообщение их планы изменило вмиг. Майор пообещал прибыть через полчаса и доставить меня к Доре Мироновне. Для оперов, ищущих Роголенкову, блеснула свежая зацепка, как рыбка в мутной воде. Кто этот умерший, есть ли при нем документы, где жил, работал или бомж?..
Вопрос «на чем еду» решился. Но, решившись, он породил другой вопрос, уже какой-то слабоумный – зачем поеду? Главное Дора Мироновна сказала, а результаты вскрытия она изложит в акте.
Это вот «зачем поеду?» как бы сдвинуло центр моего мышления. У меня же была догадка. А я тяну…
Но что такое догадка? Это недозрелая мысль. И, как все недозрелое, она боится преждевременности. Свою догадку я боялся додумать и тем самым спугнуть, будто дикую птицу…
Чтобы операм не подниматься, я вышел на улицу. Они приехали и чему-то удивились. Майор это выразил:
– Сергей, не заболел?
– Ночь не спал.
– Такое впечатление, что ехать никуда не хочешь.
– Верно. Ребята, впереди много работы. Давайте где-нибудь перекусим, а?
Они переглянулись, впервые обнаружив во мне капризность: закусывать, когда ждет срочная работа. В конце концов, имею я право на прикол? Прикалываются молодые, а старые не умеют. Я умею, потому что еще не старый. Что такое прикол? Это юмор пополам с дурью.
Майор согласился вяло:
– В такую рань все закрыто.
– Недалеко есть кафе «Инга». Работает с восьми утра до двух ночи.
– Там симпатичная хозяюшка, – заметил Палладьев.
– Моя практикантка, – похвастал я.
– Пожуем на халяву? – усмехнулся майор…
Инга встретила нас с улыбкой давно ждущего человека. Оперов она знала, они не раз заскакивали по ночам перекусить. Соединив два столика в один и усадив, она спросила, обдавая нас радостью, как родных детей:
– Какая программа?
– Поскольку мы здесь собираемся редко, то по бутылочке пивка не помешало бы, – наметил программу майор.
– И завтрак, – добавил Палладьев.
– В размере обеда, – уточнил я.
Инга обслуживала нас лично. Поскольку сути завтрака мы не обозначили, то к пиву появились какие-то салатики и винегретики. Я пил опасливо: не задремать бы. Но задремать не дал разговор. О чем могут базарить опера, как не о трупах? Палладьев интересовался, есть ли заключение Доры Мироновны о сушеной старушке. Я объяснил, что физических повреждений нет, а ткани в таком состоянии, что требуют комплексной экспертизы.
От супа мы отказались: Палладьев проинформировал, что только японцы по утрам едят супчики. Инга принесла нам по бифштексу: Палладьев проинформировал, что англичане по утрам едят бифштексы. Наши бифштексы были толстыми, прожаренными, в хрустких корочках, как в чехольчиках; сверху лучок с петрушкой, сбоку жареная картошечка и тоже хрусткая… И горячий этот бифштекс аж шипит от злости, того и гляди бросится на тебя.
– О! – не удержался от восхищения майор.
– У вас миленько, – поддакнул Палладьев.
– Еще не все сделала, – заскромничала Инга. – Вот не могу найти негра.
– Какого негра? – не понял я.
– Небось, сбыл фальшивые доллары? – предположил майор.
– Да нет, хочу посадить его в бар.
– Зачем обязательно негра? – я так и не понимал.
– Сергей Георгиевич, теперь в барах непременно темнокожие, – растолковала Инга.
– Это же в Америке…
– Теперь и в Москве, и у нас.
– Инга, не гоняйтесь за модой, – посоветовал я.
– Посадите за стойку китайца, – предложил майор.
– Лучше индуса в чалме, – добавил Палладьев.
Мы смеялись. Нашу компанию можно было назвать теплой, но теплела она не от пива, а от жаркого бифштекса. Инга объясняла про смысл негра за стойкой.
– Ребята, вы забываете про конкуренцию. Совки смотрят не на суть, а на лейбл, на престиж, на бренд.
– Совков теперь нет, – заметил капитан.
– Есть, – не согласился я. – Теперь совки нового разлива.
– Правильно, – сказал майор. – Про ресторан Какали-са слыхали?
– Ресторан какой?
– Принадлежит греку Какалису. Собрались там люди среднего класса отпраздновать какой-то юбилей. Господа с женами, детьми, тещами. Вино ящиками, икра ведрами. У юбиляра градус взыграл. Подсчитал всех по головам, включая детей и тещ, и приказал Какалису доставить по шлюхе на каждого.
Смеялись долго, потому что майор историю докончил: шлюх привезли, и те подрались с женами и тещами. Милиция выезжала. Какалиса оштрафовали и велели сменить фамилию на приличную.
– А ведь мы пришли не только бифштексы кушать, – вспомнил я.
– И выпить пива, Сергей Георгиевич?
– Нет.
Взгляды оперов тоже спрашивали, зачем мы пришли. Я объяснил:
– Они хотят попробовать каши из давленых муравьев.
– Сейчас распоряжусь.
– Ни в коем случае, – остановил ее майор. – Мы что, насекомоядные?
Инга сияла какой-то внутренней радостью, которая скопилась в ее темных глазах чуть ли не подсвеченно. От этого лицо стало еще красивее. Что ее так радует? Впрочем, торговые работники дружить с милицией любят.
– Ребята, вы такие домашние, и не скажешь, что из силовых структур.
– А между тем, у них при себе пистолеты, – кивнул я на оперов. – И даже наручники.
– Не верится, – рассмеялась она.
– Игорь, покажи наручники, – велел я.
Палладьев достал их нехотя. Народу в кафе почти не было, но две девушки за близким столиком перестали есть. А почему бы мне не приколоться? Прикол – это юмор пополам с дурью.
– Игорь, покажи, надень на руку.
Капитан защелкнул на своей кисти один край наручников.
– Игорь, она не верит. Теперь на нее, и пусть ощутит.
Поколебавшись, капитан защелкнул второй край на изящной кисти женской руки. Инга глянула на меня. Я поразился ее глазам: блеск пропал, словно их присыпало пеплом. Я вскочил. Опера ничего не понимали. Майор пробурчал:
– Сергей, издеваешься над девушкой…
– Практикантка моя, – объяснил я свое право на издевательство.
Палладьев хотел наручники отомкнуть, но я остановил его словами, обращенными вроде бы не к нему:
– Инга Никитична Зубилова, вы арестованы.
Может стать тише там, где и было тихо? Окоемным взглядом я видел все три лица одновременно: у оперативников недоумение, у Инги окаменелость. И ненужно отметил – разумеется, краем сознания, – что окаменелость придала ее чертам прямо-таки классическую красоту. Но Инга эту окаменелость попробовала стряхнуть.
– Сергей Георгиевич, неуместная шутка…
Майор кивнул: ага, неуместная. Палладьев выдавил что-то вроде вздоха: да, шутка. Мне бы надо уточнить, что это не шутка, а прикол. Но я сообщил другое:
– Гражданка Зубилова, это не шутка. Сейчас мы осмотрим все помещения кафе.
– А если не шутка, то где санкция! – взорвалась она мгновенно красным жаром.
Злость смахнула красоту лица, словно его ошпарили кипятком. В моей голове отложилась мысль для будущего дневника: злой человек красивым быть не может.
Мы пошли странным караваном. Мойка, плита, котлы, посуда… Кладовка продуктовая… Шли, пока не уперлись в дверь, обитую светлой жестью. Я спросил, видимо, у повара:
– А здесь что?
– Подсобка.
– Откройте.
– Ключ у Инги Никитичны.
Она не шелохнулась. Видимо, нужно снять наручники, но я опасался: незнакомое помещение, неясная ситуация, неведомый характер задержанной, крепко утрамбованный повар. Майор положение уяснил и принес с кухни ломик. Недовольно крякнув, дверь распахнулась…
Полуподвальное большое помещение, в котором…
Но сперва мы ничего не увидели, кроме женской фигуры, вскочившей со стула, будто ее подкинули звуки ломаемых запоров.
– Роголенкова Ирэн! – обрадовался Палладьев, как родной сестре.
– А это что? – майор показал на компактный агрегат, смахивающий на сильно увеличенную мясорубку.
– Ручная штамповальная машинка, – догадался я.
– Роголенкова пуговицы шлепала, – подтвердил мою догадку майор…
Я пожалел, что принял пива. Сил не было. Работы нам хватило до глубокой ночи. Ездил за санкциями на обыски в кафе и в квартире Инги Зубиловой. А изъятия? Штамповального пресса, множества банок с порошком белого цвета, посуды, каких-то пробирок, фольги, пластиковых пакетиков… Осмотр кафе, опрос сотрудников… И бесчисленные протоколы.
Инга давать показания отказалась. Роголенкова заявила прямо, что если Инга заговорит, то и она расколется. Нужны ли их признания, если вещественные доказательства вывозили на грузовике?
30
Ночь я спал как усыпленный; утром вскочил как уколотый, бежал в РУВД как укушенный. Там в раздельных камерах изолятора временного содержания ждали меня две женщины. Оказалось, не ждали. Видимо, раздумывали, что говорить и как.
Я считаюсь психологом и поэтому въедливым допросчиком. Но была неожиданная препона тоже психологического характера. Оказывается, есть разница между допросом незнакомого человека и хорошо знакомого. Я поймал себя на том, что вроде бы стесняюсь допрашивать Ингу. И даже мелькнула непродуктивная мысль передать дело другому следователю.
Мы с майором в его кабинете пили кофе. Где он только достал такую горечь без единой молекулы аромата? Но оно давило ту усталость, которую не сумела снять ночь. По усам, раздраженно вздыбленным, я видел, что Леденцов на меня затаил нечто черное – вроде его кофе. Он это черное выплеснул:
– Сергей, не знал, что можешь темнить. Как же работать вместе?
– Боря, клянусь Уголовным кодексом, что сам ничего не знал.
– Ага, пришел в кафе и надел наручники…
Я заерзал. Как объяснить майору возникновение моей догадки, если себе объяснить не могу? С чего начать: с мистики, с психоанализа, с логики?
– Боря, люди не обращают внимания на обстоятельства, которые могут сцепиться определенным образом.
– Что же у тебя сцепилось?
– Инга напросилась практиковаться именно ко мне…
– Естественно, у тебя стаж.
– Но можно допустить и то, что ее интересовало дело по наркоте…
– Допустить можно все, что угодно.
– Боря, я послал ее за курткой умершей, она привезла, но без пуговиц… Кто срезал?
– Мало ли кто?
– Последний труп лежал недалеко от ее кафе…
– Совпадение.
– Но человек скончался от наркоты…
– Мало ли где принял.
– А в желудке у него хитин…
– Ну и что?
– Значит, у Инги он ел муравьиное пюре.
– Да черт с ним с этим пюре!
Майор распалился. Он любил соратников надежных, оружие проверенное, работу мужскую, пиво крепкое… А доказательства – ясные. Но и я разошелся. Мы должны убеждать суд, а не друг друга.
– Боря, ты ни черта не знаешь! Даже строение муравья. Его твердая основа состоит из хитина. В кафе принял и наркоту.
Мы помолчали, остывая. Майор заключил уже спокойным тоном:
– Боря, это могло быть совпадением.
– Могло, но их многовато. Главное, они у меня сцепились и высекли догадку.
– А если бы ты ошибся?
– Обратил бы все в шутку. Боря, но я по ее лицу увидел, что попал стопроцентно.
Стопроцентное попадание майор видел, но он не верил в озарение. Вероятно, полагал, что информацию мне подсунули. Рассказать ему про феномен предвосхищения или про иррациональное восприятие? Да ведь ничего сложного не было, кроме логики и психологии. Количество случаев перешло в качество. Почему-то интуицию считают чем-то сверхъестественным, а в переводе с латинского это значит смотреть пристально и внимательно.
Я встал:
– Пойду в камеру.
В коридоре изолятора пахло краской и каким-то супом – в камере Инги пахло духами. Иррациональность… Красивая, молодая, деловая, умная женщина за решеткой. И у меня вырвалось непроизвольно и наивно:
– Инга, неужели вы это делали ради денег?
– Именно.
– Куда вам их столько?
– Сергей Георгиевич, мы с вами на эту тему говорили… Деньги мне нужны, чтобы не зависеть от дураков.
И тут я увидел, что у нее как бы нет лица. Оно было серым и пыльным, отчего цветом слилось с грязноватой стеной камеры.
– Сергей Георгиевич, мой адвокат не приехал?
– Думаете, он выручит? На вашем счету минимум три убийства.
– Но все без единой капли крови.
Андрей ИМРАНОВ
ОРАКУЛ
рассказ
Есть ли судьба? Зависят ли наши поступки от нас самих или они предначертаны нам свыше и мы – лишь бусинки на четках безжалостных норн? Вот вопрос, который занимал все существо мое, когда я впервые столкнулся с жестокостью окружающего мира. И который я бросился решать с юношеской горячностью и целеустремленностью, определившей всю мою дальнейшую донельзя странную жизнь.
Но другой вопрос теперь терзает воображение мое и не дает мне покинуть мою роскошную тюрьму любым из множества доступных смертельных выходов. Есть ли Бог? Десять лет назад, я бы ответил уверенное «нет» и привел бы тысячу доводов, весьма разумных и уместных. Конечно же, нет! И тот, кто хотя бы минуту в день проводит у жертвенника в молитве небесному покровителю, попросту недостаточно умен.
Сегодня же… О нет! Тысяча доводов остались столь же уместными и разумными. И торговец, тратящий время перед статуей Гермеса, не стал умнее. Олимпийцы не имеют права существовать, поскольку не они создали нас, людей, а наоборот: мы сами слепили их по своему образу и подобию. Мало того, их мораль устарела, и не зря свитков Николаоса Лигийского не найти сейчас ни в какой библиотеке – уж больно убогими выглядят поступки богов на фоне жизни современного общества. Хотя именно тысячелетнюю Николамахию приводят в каждой гимнасии как основное доказательства существования Олимпа.
Как и сотни других богов, созданных воображением их почитателей, жители Олимпа старательно копируют людские повадки и манеры. С выражением ужаса на просвещенных лицах рассказывают ликейские софисты юношам о верованиях диких народов, смакуя непристойные для патрициев подробности. Вот только не понимают ни те ни другие, что верования те демонстрируют невежества не дикарей (ибо им, темным, простительно), а самих просветителей. Поскольку жизнь диких богов столь же неотличимо похожа на жизнь дикарей, сколь и жизнь олимпийцев на нашу собственную. А стало быть, чем наш Нептун достовернее дикарского Мумбы-Юмбы? Да ничем. Поскольку нет ни того, ни другого.
Но служит ли отсутствие Зевса на троне Олимпа гарантом того, что трон этот пуст? Хотел бы я знать.
Уж слишком все произошедшее со мной кажется не просто предначертанным, а предначертанным волей разумного существа. Каковое есть талантливый сценарист, не уступающий (о, ничуть) хоть Фидонию. Впрочем, лучше будет описать все как было и надеяться, что труд мой найдет когда-нибудь своего читателя.
Что делать, когда жизнь теряет смысл?
«Если жизнь более не имеет смысла, постарайся хоть умереть со смыслом», – так говорил мой отец, которому я всегда буду лишь жалкой тенью. Но говорим мы одно, а выходит другое: жизнь отца моего была наполнена смыслом, а смерть – бессмысленной и глупой.
О отец! Как мог ты, многомудрый, своим уходом позволить мне совершить с собой то, что я совершил?
О юность! Как может человек все, что есть у него, – состояние (немалое), имя (честное) и все прочее, что имеет цену, которую не смогут заплатить все цари мира: молодость и здоровье, – все отдать во имя решения философского вопроса?
Итак, решил я однажды, жизнь моя отныне бессмысленна. (О глупец!) Значит, надо умереть со смыслом (Царь дураков!) Дня три я ходил, погруженный в себя, и нашел наконец то, что решил достойным своей смерти. Антоний, друг и бывший компаньон отца, рассказал за столом об оракуле в Делфте. Я и раньше слышал о предсказателях, у нас на форуме имелась своя пифия, и предсказания ее – так мы считали, – были весьма качественными. И, как и у всех остальных, весьма туманными и неопределенными. Но в Делфте было иначе! Антоний слыл человеком честным, и ему можно было верить, а по словам его выходило, что оракул предсказывал конкретные факты и довольно конкретные даты. Тогда и зародилось у меня решение: я брошу вызов судьбе!
Предсказание у оракула стоило безумных денег, но они у меня были. Пусть он предскажет. А потом я совершу поступок наперекор судьбе.
Если мне предсказано будет, что я умру в тот же день, я окружу себя семейными стражами и приложу все усилия, чтобы прожить до утра.
А если мне будет предсказано иное, я сам лишу себя жизни немедленно.
Размышления мои были просты и, как я думал, гениальны. В самом деле, Делфт – город мирный и безопасный (во многом благодаря тому же Оракулу) и с чего бы здоровому, сильному и охраняемому человеку в нем вдруг умирать, если он сам этого не хочет? Стало быть, если оракул предскажет мне смерть, это будет смерть от моих же рук. Но тогда я откажусь от самоубийства и буду жить дальше (там посмотрим сколько), зная, что судьбы не существует и что мы сами – хозяева своей жизни. Если же, несмотря на мое желание, предсказанная смерть настигнет меня, молодого, сильного и охраняемого, в мирном и безопасном городе, значит, судьба существует и, надеюсь, я умру со знанием ответа на вопрос, занимающий умы многих мудрецов.
Воистину, то будет смерть со смыслом.
Если же оракул предскажет мне жизнь, в тот же момент я выпью фиал с цикутой (противная собачка Танаи, на которой я проверил действие яда, умерла менее чем за минуту), и оставшегося мне времени будет достаточно, чтобы понять, что я получил ответ. Как и в том случае, если яд вдруг не подействует.
Решив, я начал действовать. Я был единственным наследником своего отца и по возрасту вполне мог распоряжаться доставшимися деньгами. Но сколь же тяжело мне было вырвать эти деньги из рук многочисленных опекунов. Тогда я в каждом из них видел вора, пытающегося наложить руки на чужое богатство. Дня не проходило без громкого скандала на весь город. Я поражаюсь сегодня, вспоминая свое упорство. Процесс достижения цели стал для меня важнее цели. Воскресни тогда отец мой, вернись ко мне возлюбленная моя и явись передо мной сущность божественная, и заяви они все хором ответ на мучивший меня вопрос, боюсь, я счел бы это происками вороватых опекунов и в священном гневе выставил бы всю троицу за дверь.
Рациональное сопротивление опекунов наследства, конечно же, не могло выстоять перед моим безумным натиском, как рыбацкие дома не могут выстоять перед буйством взбесившейся стихии. У них не было ни единого шанса, и я ничуть не виню их в том, что они не смогли удержать меня от моего поступка.
Так что настал день, когда я на лучшем отцовском корабле, с двумя дюжинами лучших отцовских бойцов и полусотней талантов отправился в путь. Более всего опасался я того, что судьба, желая избегнуть моего вызова, не даст мне добраться до оракула. Правда, утешал я себя, случись что со мной по дороге, это будет косвенным подтверждением существования судьбы, и, стало быть, вопрос мой также можно будет считать решенным. Но утешение, как и рассуждение это, было слабым. Я до боли в глазах всматривался в горизонт, надеясь увидеть (пиратские, конечно) паруса. Встречные корабли шарахались в сторону, заметив угрожающий блеск на палубе нашего корабля – по моему приказанию, пока проходящий корабль не растворялся вдали, воины стояли в ряд лицом к нему с мечами наголо.
Но беспокоился я зря: погода была спокойной, встречные корабли – мирными, и, скорее, вопреки, нежели благодаря моим усилиям, я добрался до Делфта. Но на этом мои мучения не закончились. Оракул, как выяснилось, предсказывал не каждый день, а лишь в каждую пятую хемеру. К этому времени и собирались все богатеи, возжелавшие заглянуть за завесу будущего. Не буду описывать, как я и мои бойцы провели оставшиеся дни. Сам я себе напоминал старого центуриона Алкивиада, под конец дней своих совсем выжившего из ума и в каждом домочадце видевшего смертельного врага.
Двадцать два таланта исчезли в казне города.
Воин в начищенных до ослепительного блеска доспехах отвел меня в комнату и молча указал на скамью. В комнате уже сидело несколько человек. Посредине комнаты стояла большая изукрашенная клепсидра. Когда вода наполняла сосуд, он переворачивался, и маленькие молоточки били по медным дискам, заливая комнату мелодичным перезвоном.
По этому сигналу воины, стоящие у второй двери, расступались, и в нее заходил очередной жаждущий приоткрыть завесу времени. Видимо, получив ответ на свой вопрос, вопрошавший уходил другим путем, потому что в комнату он не возвращался. А жаль, я хотел бы знать, как происходило общение с оракулом. Чем меньше людей оставалось передо мной, тем сильнее меня охватывало нетерпение. Скоро, скоро я узнаю ответ на вопрос, мучивший всех мудрецов мира с момента его сотворения. То, что я, возможно, не успею поделиться этим знанием с другими людьми, ничуть меня не смущало. Пусть. Не думаю, что я стал бы делиться этим великим знанием, даже имей для этого все возможности, столь велика была моя гордыня.
Когда последний, стоявший в очереди передо мной скрылся под аркой, я уже не мог сдерживаться. Я вскочил и стал в возбуждении ходить по комнате, бросая непрерывные взгляды на клепсидру. Возможно ли, что под полом был скрытый механизм, который подменил воду в часах на патоку? Она определенно текла медленнее.
Я с трудом сдерживался, чтобы не начать ставить метки у сосуда, дабы видеть, наполняется ли он. Воистину, за тот короткий период я понял, подобно Танталу, цену вечности.
Когда сосуд наконец наполнился, он, казалось, целый час стоял наполненным, и я уже забеспокоился, не сломался ли механизм, но тут сосуд перевернулся и вода полилась на полки. Божественным хором кимвал и флейт прозвучал для меня перезвон молоточков. Я ринулся под арку подобно ветру, едва воины успели расступиться, и оказался в большой полутемной зале. Лишь два факела освещали большое пространство, находящееся, похоже, просто в скале. Но, судя по стенам, зал этот был естественным – гигантская пещера, равных которой я никогда не видел. И посреди этой пещеры стояла бронзовая статуя сфинкса высотой в два человеческих роста. Я огляделся в поисках собственно оракула, но тут послышался голос:
– Лисипп из Аркадии, сын Телемаха, подойди ко мне.
Я завертел головой. Судя по всему, голос исходил из уст статуи. Я – человек просвещенный, поэтому сразу понял, что статуя пуста, оракул находится внутри нее и вещает через отверстия во рту статуи. Но впечатление было величественным.
Я подошел и преклонил колени на циновке перед лицом сфинкса, предназначенной, по-видимому, именно для этого.
– Приветствую тебя, оракул делфтский, – голос мой дрожал от переполнявших меня чувств, и я не пытался это скрывать, – разрешишь ли ты мне задать вопрос?
– Говори свой вопрос, – разрешила статуя.
– Умру ли я сегодня? – воскликнул я, сжимая в руке фиал, и эхо понеслось по пещере, повторяя на различные лады: «Сегодня… сегодня… годня… одня».
Мне послышалось что-то похожее на всхлип из глубин статуи, и – тишина. Я ждал, обратившись в такое же бронзовое изваяние.
– Ответь на один вопрос, Лисипп, прежде чем я отвечу на твой… – Показалось ли мне, что голос оракула дрогнул? – Есть ли в этом мире живой человек, который тебе дорог и ради которого ты готов жить или умереть?
– Нет, – я не сомневался ни секунды.
Тихий смех донесся из глубины статуи.
– Благодарю тебя, о небо, – прозвучал негромкий голос, и с задней стороны сфинкса послышались железные лязганья.
Я ждал, в недоумении, и дождался – пожилой мужчина в белом хитоне вдруг вышел из-за статуи, подошел ко мне и поднял меня с колен. Я заглянул в его глаза и понял, что ошибся поначалу: мужчина был не стар, он был ненамного старше меня, но изможден. И в наполненных слезами глазах его светилась усталость всех стариков мира. Он сам встал передо мной на колени, сказал:
