Текст книги "После развода. Служанка для генерала драконов (СИ)"

Автор книги: Софи Майерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 26
Ванна и Мазь

Утром, открыв глаза, я вижу, что генерал сидит в кресле у горящего камина. Его появление в моей комнате ночью не было лихорадочным бредом.

Тихо встаю с кровати. Ступни неприятно контрастирует с холодом полов, и я поджимаю губы.

Подхожу к креслу.

Мужчина спит, прислонив голову к спинке. Его сильные пальцы, что вчера поили меня отваром от лихорадки, теперь расслаблены.

Не думая о последствиях, беру плед и укрываю его.

У камина жарко, но я знаю, что генералу постоянно холодно.

Это просто ответная любезность, ничего больше! Убеждаю я себя, но внутри что-то щёлкает, заставляя сердце биться чаще.

Я лгу. Я хочу заботиться о нём. Не как о господине.

Стыд обжигает щёки.

Что со мной происходит?

Показал немного человечности, и я уже готова потерять голову?

Нет, в этом мире с таким подходом я не выживу. Я как бездомная дворняжка: погладили – и уже верю, что человек хороший. Нервно дёргаю плечом и обвожу взглядом комнату.

Взгляд цепляется за спящего Аида, и меня пробирает ледяной озноб. А он что здесь делает? Существо храпит так громко, словно в комнате завёден трактор.

Аид дёргает ухом, и кисточка на нём покачивается. Один его глаз медленно открывается и смотрит прямо на меня.

Одно дело когда между нами металлические прутья. Другое – быть на расстоянии нескольких шагов без преград.

Аид тем временем открывает глаза и встаёт на лапы. Я подхожу ближе к генералу, намереваясь, если что будить его, но лурд лишь втягивает носом воздух и выжидательно смотрит.

– Ты пришёл ночью, чтобы сторожить?

Тихо спрашиваю, и Аид, кажется, понимает меня.

Он медленно кивает косматой головой.

Глаза у меня сейчас, наверное, стали размером с блюдца. Невероятно!

Что ещё можно сказать?

Кажется, я обзавелась другом в лице этого существа, которое, по словам Дия, могло меня разорвать.

– Я в порядке. Можешь идти по своим собачьим делам.

Я улыбаюсь. Аид тихо фыркает, будто смеётся. Собачьим? Серьёзно?

Медленно обходя ковёр, он выходит из комнаты, и я, наконец, выдыхаю.

Вот это да. Возвращаюсь на кровать, накрываюсь одеялом. Внутри всё будто вибрирует от странного, тревожного возбуждения. Неприятная тяжесть отдаётся в голове и мышцах. Ну и влипла же я.

На столе вижу новые склянки и одну баночку, перевязанную зелёной лентой.

«Волшебная» мазь?

Беру её в руки. В голове возникает неприятная ассоциация. Скольких людей этот нечестный лекарь оставил без лечения? Сколько умерло, не в силах оплатить его дорогие снадобья?

По коже ползут гадкие мурашки. Какой ужас. Мне невероятно повезло, что генерал оплатил эту драгоценную мазь, как и все остальные лекарства. Не слышу, как хозяин дома просыпается, и его голос в тишине комнаты звучит для меня как раскат грома.

– Как самочувствие?

Вздрагиваю так, что баночка выскальзывает из рук. К счастью, падает на кровать.

– Я настолько страшен, что ты меня пугаешься? – он кривит губы в полуулыбке.

Опускаю взгляд, и щёки тут же вспыхивают. На месте Эли я бы хмыкнула в ответ, а то и похлопала его по плечу, бросив что-нибудь вроде: «Генерал, вы на комплимент нарываетесь?»

Но Эвелин, то есть я теперь, краснеет, как маков цвет, всякий раз, стоит ему лишь бровью повести. Наказание, а не реакция. И управлять ею невозможно, можно только сгорать со стыда.

– Намного лучше. Благодарю за заботу.

Господин встаёт с кресла и подходит ко мне. Его ладонь ложится мне на лоб, и я замираю. Она просто огненная.

– Жара нет. Это хорошо. Соблюдай лечение.

Киваю, зачарованно следя за его уверенными движениями. За тем, как он набрасывает угол одеяла на мои босые ступни. Как окидывает комнату взглядом.

– Аид ночевал здесь?

– Да. Кажется, ты обрела в нём друга.

Пожимаю плечами.

На этой ноте мы расстаёмся. Хозяин дома оставляет меня в тишине комнаты с бешено колотящимся сердцем.

Всё, что происходит, слишком неправильно. Слишком опасно для меня. Я служанка. Он мой господин. Я должна выкупить свою свободу. Он должен… жить. Это всё, чего я хочу.

День отвлекает меня от навязчивых мыслей, ведь он наполнен делами.

Лихорадка ушла, и я могу принять ванну, как говорил лекарь. Это тоже часть лечения.

У нас дома достаточно было открыть кран – и ванна готова. Здесь же это настоящее испытание на прочность. Слабость заставляет всё тело дрожать, но я всё равно помогаю Дию. Что могу. Он не обязан делать это ради меня, у него своих дел хватает.

Наконец, горячая ванна готова. В воде плавают мешочки с травами. Закрыв дверь, я остаюсь наедине с этой роскошью. Только я, горячая вода и хвойный аромат.

Боже, как же это приятно!

Я почти стону от наслаждения, погружаясь в воду. Это ни с чем не сравнимое блаженство.

Нежусь, а потом мою волосы и тело ароматным мылом.

Вода, увы, остывает быстро.

С сожалением вылезаю, обтираюсь грубым полотенцем и надеваю сорочку.

С волос капает вода, но в комнате жарко натоплено, так что простудиться не боюсь.

Сажусь на кровать и беру в руки баночку с мазью.

Стягиваю сорочку с плеч и натираю кожу на груди.

Она тут же краснеет и начинает приятно гореть. Я отчаянно верю в это чудо, желая выздороветь как можно скорее.

Но вот незадача. Спину я намазать не могу. Чёрт! Как загипнотизированная, смотрю на баночку в руках.

Предпринимаю попытку выкрутить руку, но у меня ничего не выходит. Если бы в доме были женщины, можно было попросить их, но меня окружают мужчины. От стыда провалюсь, если Дий или, упаси боже, генерал будет натирать мне спину.

– Не выходит?

Голос генерал за спиной звучит так неожиданно, что я оборачиваюсь как есть. Смотрю на мужчину, запоздало натягиваю сорочку на плечи. Стучаться, вообще-то, надо! Грозный голос внутри рявкает, но на деле могу лишь бессильно кивнуть,

Он молча делает несколько шагов внутрь, и воздух в комнате будто сгущается. Он не смотрит прямо на меня, его взгляд прикован к баночке, как будто это единственный предмет, на котором можно сосредоточиться. Всё происходит в странной, тягучей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей в камине.

– Дай мне мазь.

Глава 27
Дракон

Всю ночь не смыкаю глаз. Подхожу к кровати служанки, замираю и прислушиваюсь к её поверхностному, надрывному дыханию. Отвар действует не сразу. Болезнь, как талантливый полководец, не желает сдавать бастион.

Но всё же её лихорадочные метания постепенно прекращаются, дыхание выравнивается, становится глубоким. Оказывается, она крепче, чем я предполагал. Выживает. Упрямая. Мысль эта вызывает во мне странное, смутное подобие уважения, смешанное с раздражением. Ей следовало быть осторожнее. Не выбегать на осенний, ледяной ветер в одном платье.

Возвращаюсь в кресло и сижу до тех пор, пока первые сизые полосы рассвета не начинают царапать стёкла окон. Кажется, прикрываю глаза лишь на миг, но пропускаю момент её пробуждения.

Шаг. Лёгкий, как падение пера, но для слуха, отточенного в тишине перед атакой, он звучит оглушительно громко. Не шевелюсь, не открываю глаза, сквозь прищуренные ресницы наблюдаю за её тенью. Она подходит, и её растерянная нерешительность витает в воздухе плотнее дыма. И тогда она совершает необъяснимый поступок – накрывает меня пледом.

Жест абсолютно бессмысленный. В комнате душно, плед не нужен. Это чистая, иррациональная забота, рождённая не из долга, а из чего-то иного.

Что-то внутри меня, какой-то давно замолчавший и окостеневший механизм, скрипит, словно ржавая пружина. Ощущаю это как физический дискомфорт – острее, чем привычную, тянущую боль в старых шрамах.

Она отходит, и я позволяю себе открыть глаза, когда всё её внимание поглощает Аид. Наблюдаю за их беззвучным диалогом. Этот зверь, в котором я всегда видел лишь первобытную силу и преданность, основанную на инстинкте выживания, ведёт себя с ней как равный. Как с существом, достойным уважения. Это тревожит. Это ломает моё представление о мире.

Я спас лурда. Вырастил его из щенка. Построил вольер. Приказал кормить и поить. Но этого оказалось недостаточно. Существо воспринимает меня как ровню, но не подчиняется полностью. А её забота, её простая ласка сделали невозможное за такое короткое время. Он стал её защитником. Другом.

Живя затворником, легко попасть в ловушку первого впечатления, очароваться человеком, который лишь проявил элементарную человечность. Но это идёт вразрез со всем моим опытом. Поэтому спешно покидаю комнату, перекинувшись с ней лишь парой фраз.

В моём кабинете ничего не меняется. Тот же рассвет за окном. Те же вещи. Тот же холод. Завтрак. Камин. Книги. Когда-то я стремился к этой стабильности, устав от битв. Теперь лишь она одна и держит меня на плаву.

– Господин, обед, – Дий ставит на низкий столик поднос, и я не выдерживаю, спрашиваю

– Как она?

– Да что с ней будет. Выздоровеет. Ванну приняла. Господин, вот накой мне это? Ну, немощь она какая? Чтоб слуга ухаживал за слугой. В каких домах это видано. Поболеешь и будя.

– А когда она пошла за мазью, ты согласился. Как закончит – отнеси ей обед, – отрезаю одной фразой, пресекая любые возражения.

– Так, уже носил, да она отказалась.

Отказалась?

Вхожу без стука, нарушая собственное правило. Намерен спросить грубо, ведь еда сейчас – это необходимость для выздоровления. Но слова застывают на губах.

Картина, которая предстаёт передо мной, вышибает из головы всё: гнев, раздражение, прагматичные расчёты. Женщина сидит ко мне спиной, сорочка спущена с плеч, и она беспомощно пытается дотянуться до лопаток с баночкой мази. Ну, конечно. Как она сможет? А позвать – некого.

Сведённые брови невольно разглаживаются.

– Не выходит?

Голос звучит не так, как хотел. Грубее. Служанка лишь кивает, судорожно поправляя ткань на плечах.

– Дай сюда, – говорю я, вкладывая в приказ чуть больше обычного, но оставаясь требовательным.

Она вдруг вспыхивает. Щёки становятся пунцовыми, она тянет на себя одеяло, стараясь укрыться.

– Благодарю, но я сама. Вы и так сделали для меня слишком много. Это… неловко.

Снова свожу брови.

– Пока ты под моей ответственностью, ты выполняешь назначения. Если велели мазать спину – значит, мажем. И неважно, кто это сделаю – я или Дий.

Вижу, как её передёргивает. Наверное, у Дия была такая же реакция. Отчего-то это меня веселит, и уголок рта непроизвольно дёргается.

Служанка протягивает баночку. Кожа её пальцев при касании обжигающе горяча после ванны. Беру мазь, и единственным якорем в этом внезапно потерявшем устойчивость мире становится резкий запах трав и масел.

Тяжело вздохнув – будто на её плечи взвалили всю земную твердь, – служанка спускает сорочку, сидя ко мне спиной.

Тонкая, почти прозрачная кожа. Хрупкие, острые лопатки, напряжённая струна позвоночника.

Приказываю себе действовать чётко, быстро, бездушно. Но пальцы, коснувшись кожи, встречают не просто тело. Они встречают дрожь. Глухую, подавляемую дрожь, что идёт из самого нутра.

И дисциплина, та самая железная дисциплина, что держала на ногах под ураганным огнём, даёт трещину. Мои движения становятся не просто функциональными. Начинаю разминать зажатые мышцы у её шеи, чувствую под пальцами узлы напряжения – следы не только болезни, но и постоянного страха, в котором она, должно быть, существовала. Растираю мазь, и жар от неё смешивается с жаром её кожи, создавая опасную, почти алхимическую смесь. Чувствую каждый её сдавленный вдох, каждое микроскопическое движение.

Это пытка. Тихая, изощрённая пытка молчанием и близостью. Делаю то, что должен, но каждое мгновение становится нарушением всех мыслимых границ. Её волосы пахнут розовым мылом. В комнате стоит абсолютная тишина, и в ней моё собственное сердце бьёт дробь, достойную панического бегства.

Достаточно. Убираю руку. Отсутствие прикосновения ощущается как внезапный холодный сквозняк. Ставлю баночку на стол – аккуратно, с преувеличенной тщательностью. – Ляг под одеяло. Мазь должна прогреть тело.

Голос. Мне нужно, чтобы он зазвучал как приказ. Последний оплот контроля.

Поворачиваюсь и выхожу не оглядываясь. Дверь закрывается за мной с глухим щелчком.

Не иду в кабинет. Останавливаюсь в темноте коридора, прислонившись лбом к холодной дубовой панели. В голове гул. Запах розового мыла преследует. В кончиках пальцев живёт навязчивое эхо – память о хрупкости, о тепле, о той подавленной дрожи.

Отталкиваюсь от стены, чтобы, наконец, уйти в свою комнату, но в коридор буквально вбегает Дий. Его глаза выпучены, а лицо бело-серое, как пепел. – Г-господин, там… к воротам… – он задыхается, не в силах выговорить.

Глава 28
Она

Моя спина всё ещё чувствует его прикосновения. Каждое движение его пальцев врезалось в память кожи.

В этом мире, где мужчина может прикасаться к женщине только если она его близкая знакомая или родственница, то, что произошло, сродни интимной близости. Жгучей, запретной.

Тепло от мази разливается под кожей, окутывает тело ленивым, целебным коконом. Но мне зябко и пусто без тепла его ладоней, что всего несколько минут назад лежали на моих лопатках – властные, подчиняющие.

Натягиваю сорочку, укрываюсь одеялом до подбородка, но это не помогает. Я вся – сплошное дрожащее эхо.

Не могу думать ни о чём, кроме него. О сосредоточенной складке между бровями, о молчании, что было громче криков.

Закрываю глаза ладонями, мотаю головой, будто могу стряхнуть это наваждение.

Не могу.

Предписание лекаря горит в мозгу: мазать грудь и спину этой мазью неделю. НЕДЕЛЮ!

Просить некого. Значит, эта тихая, изощрённая пытка для моих и без того расшатанных нервов продлится не семь дней, а семь вечностей. И самое чудовищное – я жажду её.

Я хочу, чтобы он снова вошёл в эту комнату, чтобы его руки снова касались меня, а я бы таяла, как воск под пламенем, предавая всё, во что верила.

Я закусываю губу до боли, но это не заглушает сладкую, разливающуюся по жилам теплоту. Мне должно быть стыдно. Осудительно, горько стыдно. Но вместо стыда во мне шевелится тёмное, сладкое наслаждение. Я дрожала не только от страха. Я дрожала от того, как это было… чувственно. Как это было нужно.

Мои сладкие, как розовая сахарная вата мечты нарушает Дий.

Его движения, обычно размеренные, сейчас дёрганые и суетливые. Он даже не смотрит на меня прямо. Ставит поднос с тарелкой и чашкой на прикроватный столик так, что ложка звякает.

– Сир приказал, чтобы ты поела. Он приказал, – бормочет он, и в этом повторении металлический привкус тревоги.

Аппетита нет, в горле стоит ком. Но я киваю. Если хочу выздороветь, надо есть. Хотя бы бульон.

– Дий, ты сам не свой, – говорю я тихо, садясь на кровати.

Старый слуга вздрагивает, его взгляд снова мечется к двери, в коридор. Этот немой ужас на его лице леденит меня.

– Слушай меня, – вдруг шипит он, наклоняясь ко мне. Его голос сиплый, сдавленный. – Не выходи из этой комнаты. Даже если будет очень надо. Слышишь? Совсем. Может, боги уберегут нас.

Если сначала мне любопытно, то теперь становится страшно, остро, до тошноты. Я встаю, оборачиваясь одеялом как панцирем. Что такое могло произойти, что Дий так встревожен.

– Только если ты скажешь, что происходит.

Мне нужно знать, иначе изведу себя. Слуга ещё раз бросает исступлённый взгляд на дверь, затем делает шаг ближе.

– Прибыла госпожа Миранда. Бывшая жена господина. Они закрылись у него в кабинете. – он понижает голос до шёпота. – Чует моё сердце, не к добру она явилась. Вдруг… вдруг станет упрашивать вернуться? Она может убеждать, я-то знаю.

У меня словно выбивают землю из-под ног. Комната на мгновение теряет цвет, становится серой, безвоздушной. Уголки губ предательски опускаются сами собой. Бывшая жена. Та самая, с которой он развёлся и оставил ни с чем. Снова здесь.

Ревность ядовитой змеёй жалит прямо в сердце. Я не знаю бывшую жену, генерал. Я не знаю о её намерениях. Но мне отчего-то больно.

– Дела-то плохи для нас, – продолжает Дий, не замечая моего оцепенения. – Я ей всегда поперёк горла стоял. А ты… ты слишком красивая для служанки. Когда она здесь хозяйкой была, отбирала только старых да страшных. Ревновала жутко, истерики закатывала. Прислуга при ней трижды, а то и четырежды полностью менялась. Кроме меня. За меня господин тогда вступился. Скандал был страшный, стены дрожали. Весь заморский сервиз тогда вдребезги ухайдокали.

Я уже не слышу его слов о сервизе. В ушах лишь нарастающий, глухой стук собственного пульса. Ба-бам. Ба-бам.

– Так, он ведь сам с ней развёлся. С чего ему её назад принимать? И вообще, нас принимал господин, – пытаюсь я сказать, и мой голос звучит чужим, плоским. – Ему и решать. Если он не захочет нас гнать…

Дий машет рукой, отмахиваясь от моих слабых надежд.

– Сразу видно молодо, да зелено.

На этих словах он резко поворачивается и почти выбегает, оставляя меня наедине с внезапной, ломящей болью под рёбрами.

Мгновение назад я не знала, куда деть новые, стремительные чувства, что ломали во мне все запреты. А теперь… теперь я знаю их вкус. Он горький.

Мотаю головой, пытаясь выгнать из неё навязчивый образ: его сосредоточенное лицо, теплоту рук, запах – древесный, смолистый, мужской, – который въелся в мою память и теперь преследует.

Ничего не изменилось. Ровным счётом ничего. Я всё так же висящий на волоске слуга, которого в любой миг могут выбросить на улицу. И что тогда?

Я действую на автомате, словно робот. Надеваю шерстяные носки, поверх сорочки – простое тёмное платье. Причёсываю волосы, собираю в тугой, безрадостный пучок у шеи. Движения резкие, отрывистые.

Не выдержав, тихо подхожу к двери, приоткрываю её на сантиметр. В нос тут же бьёт волна терпких, сладких духов. Удушливых, въедливых, чуждых. Они заполняют коридор, вытесняя привычные запахи дома – воска, древесины, спокойствия. Я замираю, затаив дыхание, прислушиваюсь изо всех сил.

Тишина. Глухая, зловещая тишина из-за двери кабинета. Ни голосов, ни стука каблуков. Только это душистое, тяжёлое молчание, которое давит на виски.

В носу начинает щекотать, и я, как ни стараюсь, всё равно звонко чихаю.

Глава 29
Дракон

– Зачем пожаловала?

– Здравствуй, дорогой Рей, – голос бывшей жены звенит фальшивой, натужной сладостью. В каждом слове усилие. – Я так рада тебя видеть. Надеюсь, ты тоже.

Миранда нагло игнорирует мои скрещенные на груди руки и то, что я не предлагаю ей присесть.

Бывшая жена бесцеремонно устраивается в кресле сама, с изящным шуршанием расправляя на коленях дорогую ткань платья.

– Эй ты! Как тебя там… Дий! – щёлкает она пальцами, будто подзывая в дорогом ресторане официанта. – Принеси мне чаю. Я озябла.

Дий замер в дверях, втянув голову в плечи. Его старческие, почти бесцветные от возраста глаза смотрят на меня в немом вопросе, полном ожидания.

– Дий, ты свободен, – говорю я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко.

Старик кивает и, не глядя на Миранду, удаляется. Чай она не получит. На миг между её тонко выведенных бровей залегает резкая, некрасивая складка досады, но мастерство «держать лицо» берёт верх.

– Повторяю вопрос. Зачем пожаловала?

Миранда пожимает худыми, изящными плечами, делая вид, что обижена.

– Разве мне запрещено навестить своего пусть и бывшего мужа?

Но притворная живость уже слетает с её голоса, обнажая надтреснутый, сухой тон. Саркастический смешок сам срывается с моих губ. Я не собираюсь ворошить прошлое, тыкать ей в лицо годом забвения. Позиции были обозначены, я их принял. Живу. Жду конца.

Да. Я ждал её возвращения. Ждал, что одумается. Верил в её любовь, даже когда разум твердил обратное.

Сейчас мне важно понять: какая же новая блажь выгнала её из роскошного дома сюда?

– Ох, Рей… – она окидывает комнату театрально-скорбным взглядом. – Дом в упадке, как и ты сам. Давно ты был у цирюльника? Сколько слуг у тебя осталось? Везде эта… ужасная запущенность. Дорогой мой, как же так? Ты был героем, а теперь прозябаешь в нищете!

Она закидывает меня ворохом фальшивых забот, ловко уходя от ответа. Ладонь прижимает к груди в жесте «искренней» тревоги.

И всё это прекрасно зная, что до нищеты мне далеко. Я лишь изгибаю бровь. Неужели причина так банальна? Промотала состояние и явилась за новой подачкой? Нужно было постараться, чтобы за год спустить целое состояние.

– Не беспокойся обо мне. Для умирающего у меня всё в порядке.

Женщина вдруг мнётся, поджимает губы. И о чудо! На её глазах выступают слёзы.

– Мне так стыдно, Рей! – голос её становится горячим, надрывным. Она тянет руку, почти касаясь моей.

Я резко отдёргиваю кисть. И наконец-то на её лице проступает неподдельная эмоция: укол ярости, мгновенно подавленный. Маска спокойствия трещит.

– Со мной случилось ужасное! – всхлипывает она. – Я связалась не с теми людьми… и… я лишилась всего. Дома, денег…

Я-а-асно. Осталось выяснить, какую роль в решении своих проблем она отвела мне.

– Жаль. Могла бы жить долго и счастливо, – бросаю я с ледяным безразличием.

– Ты не понимаешь! Меня обманули! Подло, гнусно! – она заламывает пальцы, и слёзы уже текут по щекам ручьями. – Я так унижаюсь здесь, перед тобой, видя твой отстранённый, безжалостный взгляд!

Пожалуй, так оно и есть. Мне всё равно. Пришла за деньгами – ответ «нет». Пришла пожить – ответ «нет». Но я молчу, жду развязки. В конце концов, у неё есть родители…

О, я прекрасно помню визит её отца, когда я лежал на грани. Неподвижный, безгласный, я выслушал тогда, какая я «редкостная скотина». Оказывается, нужно было дать умереть тысячам, лишь бы не огорчать его драгоценную дочь. Но даже в самых мрачных мыслях я не мог предположить, что будет дальше.

Миранда, давясь рыданиями, роется в крошечной сумочке на сгибе локтя и достаёт листок бумаги, сложенный вчетверо. Протягивает мне. Рука её дрожит, на этот раз, кажется, по-настоящему.

Тяжело вздыхая, я разворачиваю бумагу. Читаю. «Приписная грамота».

Удивлённо смотрю на неё. Она избегает моего взгляда. От прежней самоуверенности не осталось и следа.

«…Миранде Кларисе… надлежит прибыть к месту проживания бывшего мужа… ввиду отсутствия у неё постоянного места жительства…»

Домашний арест. Значит, та карета у ворот – казённая. Пристав.

– Я ни в чём не виновата! Меня одурачили, Рей! – голос её срывается в истеричный шёпот. – Дом продали, золото конфисковали…

– Почему ко мне? – вопрос вырывается сквозь стиснутые зубы.

– Родители на суде заявили, что я чужая их семье, раз была замужем! Лишили титула, отреклись! Рей, это кошмар! Мне грозят каторжные шахты!

Я запускаю пальцы в волосы. Её появление здесь не сулит ничего хорошего. В грамоте чёрным по белому: проверки раз в три дня. Выгнать её – значит нарваться на штраф. Идеально. Именно такой проблемы мне не хватало на смертном одре!

Впервые за всё время затворничества я остро, почти физически чувствую нехватку былых связей. Раньше информация была у меня под рукой по щелчку. Теперь же, чтобы выяснить, действительно ли закон столь абсурден, придётся нарушить своё затворничество и отправиться в город к законнику.

Тяжёлый вздох наполняет грудь. Я подхожу к окну. За ним тот же унылый пейзаж, не менявшийся месяцами. Но, похоже, сама судьба выталкивает меня из того тесного мирка, что я возвёл вокруг себя. Хотя бы ради того, чтобы избавиться от проблемы с именем Миранда.

В конце концов, мне говорили, что без дракона я проживу всего лишь несколько месяцев, постепенно превращаясь в существо, лишь отдалённо напоминающее человека. Но я жив уже больше года, и это именно то, что я никак не мог сформулировать в последние дни. Я хочу жить. Хотя бы ради того, чтобы чувствовать аромат розового мыла как можно дольше.

Взгляд сам находит стену, за которой поправляется Эля. Что-то тёплое и щемящее обнимает душу. Да, я вёл себя как последняя скотина. Позволил собственной немощи ослепить себя, не замечая, как страдают те, кто рядом. Дий, долгие годы преданно служащий мне. Эля, что посмотрела на меня без страха и отвращения.

Я оборачиваюсь к Миранде. Бывшая жена знает, что я не посмею выгнать её, но при этом она насторожена.

– Как ты сама заметила, слуг в доме нет, – говорю я с леденящей отчётливостью. – А значит, камин ты будешь растапливать сама. Воду – носить сама. И помогать Дию на кухне, если он, конечно, рискнёт пустить тебя к готовке.

Выражение её лица такое, будто ей нанесли смертельное оскорбление. Она с настоящим ужасом косится на поленья у камина.

– Я… я не умею! – в голосе паническая мольба. – Может, наймёшь служанку? Хотя бы одну!

– Как же ты собираешься выживать в шахтах? Вот и учись. Бесценный урок жизни. – отрезаю я. – А я тем временем во всём разберусь и проверю законность этой бумаги.

– Что ж, тогда пойду в свою комнату, знакомиться с растопкой камина.

Женщина тяжело вздыхает, и тут я понимаю, что мучает меня весь наш разговор. Не выглядит она как жертва обмана. Не похожа на ту, что вот-вот, может, отправиться в шахты. Что-то здесь нечисто…

Резко выставляю ладонь, создавая невидимый барьер.

– Нет. Твоя прежняя комната занята. Дий проводит тебя в другую.

Миранда замирает, выпрямляется. Её взгляд, полный внезапной злобы и непонимания, скользит к стене, за которой когда-то была её опочивальня.

В наступившей оглушающей тишине мы просто смотрим друг на друга – два чужих человека, связанные лишь горьким прошлым и абсурдным законом. И сквозь эту тишину из коридора вдруг доносится громкий чих.