Текст книги "После развода. Служанка для генерала драконов (СИ)"

Автор книги: Софи Майерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 18
Дракон

Мои ладони до сих пор хранят тепло её тела, обмякшего в обмороке при виде лурда. Просто невероятно. Она дала ему имя. Монстру, способному перегрызть глотку одним махом. Она. Дала. Ему. Имя.

Это одновременно смешно и тревожно.

Я часто слышу, как она тихо напевает что-то, нося дрова для камина.

Резко трясу головой, прогоняя наваждение.

Ёжусь. Холод снова пробирает до костей. Пожалуй, остаётся только залезть в камин целиком, но я знаю – это не поможет. Холод стал моим постоянным спутником. Без дракона я – калека, доживающий последние мгновения. Тело разрушается на глазах. С каждым днём двигаться всё труднее.

Усмехаюсь. А ведь на днях, стоило мне увидеть, как лурд выбрался из вольера и, припав к земле, крадётся к ничего не подозревающей служанке, я в один миг оказался на заднем дворе – забыв о колене, которое почти не гнётся.

Нет! Нельзя позволять себе очаровываться этой жизнью, что струится из неё, словно из родника. Мой удел – забвение. И смерть. Я принимаю это. Как воин.

Воспоминания снова накатывают. Тот день, когда я в последний раз обернулся драконом. Когда я в последний раз чувствовал себя живым.

Война на Севере с каждым месяцем становилась всё ожесточённее. Мой гарнизон в одиночку удерживал противника вот уже несколько месяцев. Люди были вымотаны бесконечными сражениями. Подмоги нет.

Отчаяние завладевало солдатами. Я всё чаще слышал шёпот:

…нас бросили на смерть…

…никто не придёт нам на помощь…

…бросили, как мясо хищникам, чтобы они вымотались…

Я не мог их судить. Мой отряд состоял из людей. Храбрых мечников, ловких лучников, всадников и пеших.

Но они были всего лишь люди. Их раны не заживали, как мои. Потому я всегда был на передовой. Их генерал шёл впереди, прикрывая их собой.

Нельзя было дать противнику прорваться в долину, там, где располагалась северная столица герцогства Горжей. Между сотнями тысяч жизней был лишь мой гарнизон и горная гряда.

Помню то роковое сражение, словно это было вчера. От моего пламени горела земля, горели горы и небеса. Я палил вражескую армию, не думая, что силы дракона на исходе. Его магия, превращавшаяся в пламя, иссякла. Я превратился обратно прямо в воздухе и рухнул с небес.

Меня отрыли из-под слоя пепла и останков. Я был жив. Но мой верный компаньон замолчал. Навсегда.

Лучшие лекари столицы пытались достучаться до него: зелья, благовония, заклинания. Всё тщетно. Дракон покинул меня.

Мои раны затягивались бесконечно долго, оставляя шрамы. Самый уродливый – на лице, он рассекал бровь и щеку.

Народ, напуганный новостями о силе противника, тут же решил, что меня покалечили зачарованным оружием. А как иначе можно победить дракона?

Но главный удар был впереди. Я видел отвращение в глазах любимых людей. Они смотрели на меня как на урода, который никогда не станет прежним.

Мне не нужна была слава и признание. Я выполнял долг, защищая страну, которую любил.

Мне нужна была лишь капля человеческого тепла. Родители, узнав, что я никогда не вернусь в армию и титул генерала мой лишь формально, уехали в своё поместье. Мать напоследок сказала:

– Как же так, сын? Одно сплошное разочарование.

Мой брат вообще отличился. Заявил, что моя смерть принесёт всем облегчение и… богатство. Не в лицо, конечно, но мне донесли.

Отнёсся к этому с иронией. Я ещё поживу. Мне было ради кого. Так я думал.

Ведь у меня была любимая жена.

Когда Миранда впервые увидела меня… она лишь поджала губы. Её рука была холодна, как лёд. Она смотрела на меня и не видела. Физическая боль померкла перед душевной. Я стал уродом. Я стал обузой.

– Ты же не обидишься, если ты переедешь в другую комнату?

Спросила жена. Голос ровный, вежливый и пустой. Я согласился. Сердце, помнящее любовь, цеплялось за соломинку: «Это лишь первая реакция. Она привыкнет. Она не уйдёт». Она и не ушла. Физически.

Я даже не замечаю, как служанка входит в комнату. Слышу лишь всхлипывания. Именно они выдёргивают меня из воспоминаний, обрывая на самом горьком.

Она плачет? Отчего?

Из глубины поднимается чувство, давно забытое, пропахшее духами Миранды. Беспокойство сжимает грудь. Кто посмел её обидеть?

Девушка тем временем подбрасывает дрова в камин, а её плечи так и вздрагивают.

– Почему ты плачешь?

Я знаю её имя. Но, отказавшись от своего, я перестал звать других по именам. Боюсь, что именно так и привязываются.

Служанка поворачивает голову, и я стискиваю зубы, видя заплаканные глаза. Она лишь мотает головой, сильнее сжимая губы.

А меня разрывает изнутри. Почему она молчит⁈

Глава 19
Он не жалок

Душу выворачивает наизнанку. Комок горьких, обжигающих слёз подступает к горлу, не давая дышать. Как он мог? Я ждала поддержки, понимания – а получила удар ниже пояса. Думала, Дий обрадуется, но… просчиталась.

Его слова до сих пор звенят в ушах, будто пощёчина: «Если хоть словом или делом дашь понять господину, что знаешь, кто он и какая его ждёт участь, я на тебя донесу. Тебя вышвырнут на улицу».

От этой холодной жестокости стынет кровь. Он не блефует – я вижу это в его окаменевшем лице. Я новенькая и поверят ему, а не мне.

А эти слова до сих пор выжигает душу: «Ты что, воображаешь себя спасительницей? Лучшие умы королевства оказались бессильны! А ты придёшь со своим сопливым сочувствием? Ты не поможешь. Ты лишь разворошишь его рану, всыплешь в неё соли и будешь ковыряться в ней грязными пальцами. Он ненавидит жалость. Один взгляд на твои заплаканные глаза – и господин всё поймёт».

Сердце колотится где-то в горле, а внутри – ледяная пустота. Надо говорить. Сейчас. Или конец. Ложь вырывается сама, тонким, дрожащим голосом:

– П-простите… палец прищемила. Дико ноет.

Показываю ему здоровый палец, надеясь, что он не станет его разглядывать. Сама смотрю куда-то сквозь него, пытаясь усмирить бушующий внутри шторм из жалости, страха и обиды. Он воин, а не сопливая девчонка. Чёрт, Дий прав.

– Понятно. Подбрось дров, – сухо бросает Рейган и снова смотрит на огонь.

Генерал не жалок. Наоборот, его стойкость духа и характер борца вызывают уважение.

Если для Дэмина сброситься с башни – лучшее решение, то для меня это – проявление трусости. Нужно бороться, во что бы то ни стало.

Эти мысли меняют что-то во мне. Раз я не могу исцелить его, я создам для него крепость. Из чистоты, порядка и тихой, ненавязчивой заботы.

Так, бывало, в доме престарелых, где я работала. Мало кто выбирал жизнь там по своей воле. Старики не плакали, понимая: слёзы бессмысленны. Их никто не заберёт в тёплый дом. Поэтому персонал был вышколен – ни словом, ни делом не показывать, что уход им в тягость. Тех, кто не справлялся, я заменяла. А тех, кто оставался, ценила пуще всего.

– Господин, – голос звучит увереннее, чем я себя чувствую, – в вашей комнате сегодня уборка. Негоже вам дышать этой пылью.

– Лишнее. Разве тебе мало других забот?

– Их полно, но это моя прямая обязанность. Я наведу здесь чистоту и порядок.

– Иди наведи в другом месте.

Поджимаю губы. Ах так, упрямится? Ну, мы посмотрим, кто кого. Через полчаса я уже в его комнате, вооружённая «до зубов» инвентарем для уборки. Принимаюсь за дело. Дракон лишь закатывает глаза, и я слышу, как он называет меня несносной. Но главное – не выгоняет.

Распахиваю окно. Свежий воздух врывается в комнату, как долгожданный гость. В голове тут же выстраивается план атаки. Это не уборка – это штурм.

– Закрой. Холодно.

– Господин, здесь нечем дышать. Просто дайте воздуху в комнате очиститься. Кстати, знаете, откуда все болезни?

Он игнорирует меня, а я уже с победным видом сдираю с пола пыльный ковёр.

– От затхлого воздуха! Пыль забивает лёгкие и…

В этот момент я звонко чихаю. Замираю, и… вижу, что уголок его губ дрогнул. На его лице, на одну секунду, появляется тень улыбки.

Это крошечное изменение бьёт в меня, как ток. Победа. Несмотря на то что его лицо снова становится каменной маской, внутри у меня всё поёт.

Вытащив весь текстиль, я объявляю войну пыли и паутине. Беру бутылку с волшебным зельем «Для мытья пола», которое пахнет хвоей. Первый удар – по окну. Грязь сдаётся почти без боя, и комната заливается солнечным светом. Кажется, она вздыхает с облегчением.

Спина отчаянно ноет, вода в ведре чернеет мгновенно. Я вся мокрая, от пота и усердия, платье прилипло к спине. Замечаю, как генерал жмётся к камину, и сердце сжимается. Он мёрзнет. Без своей второй половины ему вечно холодно.

Выбегаю на улицу и с ожесточением выбиваю ковёр и матрац. Хочется выбить из них всю пыль, всю боль, всю печаль этого дома.

Возвращаюсь в дом.

– Я нагрел воду, – скрипучим голосом сообщает Дий.

На сегодня запланирован последний рывок: заставить генерала принять ванну. Саму ванну я отмыла с помощью едкого средства, похожего на жидкое мыло.

Итого: две руки, бесконечные вёдра с грязной водой и отвалившаяся спина – и комната генерала стала достойна своего великого хозяина.

– Что ты делаешь? – спрашивает Рейган, когда я выливаю уже второе ведро горячей воды.

– Готовлю вам ванну. Сейчас добавлю хвойной настойки, и после сразу сможете лечь спать в чистейшую постель.

Произношу с улыбкой и явным удовольствием.

Кстати, чистого белья в доме – навалом. Похоже, Дий не утруждал себя его поиском.

– Я не буду принимать ванну! – нервно говорит генерал, становясь похожим на кота, которого собираются искупать.

– Будете, обязательно будете. В чистом теле – здоровый дух, – перефразирую я поговорку своего мира. – Так что раздевайтесь и отправляйтесь в ванную. Дий, помоги господину принять ванну.

Дий бросает на меня затравленный взгляд. Он-то знает: теперь у меня в рукаве есть козырь, и я выложу его, стоит ему только ослушаться. Лишимся работы мы оба.

Глава 20
Благодарности ждала?

Тело – чужое, непослушное, налитое свинцом. Голову пригвождает к сундуку, будто на неё давит не гравитация, а вся тяжесть этого нелепого мира.

Горло саднит. В глазах – колючий песок. Сердце ёкает тоскливым предчувствием.

Чёрт! Неужели я заболела?

Паника, острая и холодная, щиплет изнутри.

Как же так? Здесь? Сейчас?

Страх накатывает густой волной, сжимая горло. В моём мире болеть было просто досадно: кругом врачи, аптеки, таблетки.

А здесь?

Этот тощий аптекарь с весами в дрожащих пальцах отмерит мне горсть какой-нибудь пыльной, сомнительной травы?

Нет. Это слово звучит внутри как молитва и как приказ. Болеть здесь НЕЛЬЗЯ. Может, пронесёт? Шепчет слабая, жалкая надежда.

Я поднимаюсь с сундука, и кухня качается, как на волнах. Поправляю платье – мятое, грязное, унизительное. Смены нет. Нет даже лишней нитки. Это постоянный, фоновый стыд: стирать украдкой, сушить тайком, носить вечно слегка влажное.

Вдруг я с болезненной остротой представляю, как погружаюсь в горячую, почти обжигающую воду. По телу пробегают не мурашки, а целая буря – смесь дикого желания и щемящей тоски. Надо просить комнату. С камином и ванной. Нагло? Да. Но я так больше не могу. В доме столько пустых комнат. Обязательно попрошу об этом господина.

Но мысль тут же гаснет, разбиваясь о реальность. Сначала – просто чай. Горячий. Он кажется сейчас единственным спасением, крошечным островком тепла в ледяном море.

После чая – ложное, обманчивое облегчение. Лишь на мгновение.

Выхожу во двор. Рутина: Аид, дрова. Но сегодня каждое действие требует невероятных усилий. Я иду будто по глубокому снегу, который засасывает, не отпускает. Ноги ватные, тяжёлые.

Аид встревожен. Он не просто бродит – он мечется по вольеру, и каждый удар его хвоста о прутья отзывается во мне металлическим стуком тревоги.

Накладываю в миску кашу. Аромат бульона, обычно сводящий с ума, сегодня вызывает лишь тошноту. Проталкиваю миску, и сердце сжимается от нового укола тревоги: лурд игнорирует еду. Он подходит ко мне, и его огромные глаза смотрят с таким бездонным, понимающим беспокойством, что мне снова становится не по себе. Будто он всё видит. Всё понимает. Но не может сказать.

– Ты чего? – голос звучит хрипло. – Обычно набрасываешься, будто тебя год не кормили.

Аид прижимается к прутьям, и в этом движении – такая просьба, такая тоска по ласке, что у меня ком подкатывает к горлу. Я касаюсь холодного металла, и он тут же вжимается в мои пальцы мохнатой, тёплой головой.

– Хороший мальчик, – шепчу ласково. – Самый хороший. Я тебя в обиду не дам. Обязательно откормлю. Кожа да кости одни… и Дию не дам обижать.

Он закрывает глаза, и в этой мгновенной расслабленности есть что-то беззащитное и бесконечно дорогое. Прерываю ласку. Мне нужно идти.

Аид не идёт к еде. Его взгляд, тревожный с застывшим немым вопросом, провожает меня прямо до места хранения дров.

Набираю дрова. Охапка кажется неподъёмной. Меня ведёт в сторону, и я, с немым ужасом, всей спиной прижимаюсь к шершавой стене, цепляясь за поленья. Ладонь сама тянется ко лбу. Он пылает. Дело дрянь. Совсем дрянь.

Нужно сказать Дию. Мысль вызывает горькую, искажённую усмешку. После вчерашнего он, наверное, водой из лужи велит умыться. Если не хуже. Но не сказать нельзя. Я выбила себе свободу не для того, чтобы помереть от простуды.

Путь наверх – это маленькая пытка. Каждая ступенька отзывается стуком в висках. Я стучу в дверь, и звук кажется мне до смешного тихим.

Разрешение войти. Вдыхаю – в комнате пахнет чистотой, хвоей, порядком. На секунду в душе поднимается гордость: это сделала я.

Камин уже горит. Хозяин уже завтракает. Я проспала.

– Доброе утро, господин. Дрова.

Голос звучит неестественно ровно. Кладу поленья. Вижу его краем глаза. Отмечаю, что выглядит он свежо, в белой рубашке, расстёгнутой с небрежной, дразнящей вольностью. Полоска смуглой кожи, тёмные волоски… Взгляд прилипает против воли, и я отдёргиваю его, чувствуя прилив жгучего стыда поверх общего жара. Не смей. Не смей даже смотреть.

– Доброе утро. – его голос режет слух как лёд. – Завтрак должна была принести ты. Дий доложил о твоём… отдыхе.

Я шумно выдыхаю.

– Прошу прощения. Больше не повторится, – говорю я, и слова эти – пустые, заученные, безжизненные.

Он молча кидает взгляд – уходи. Я выхожу. Дверь закрывается за спиной с мягким щелчком. На меня накатывают эмоции. Ком в горле разрастается до нестерпимого. В голове, ясно и злорадно, звучит тоненький голосок: Благодарности ждала? Ах ты, глупая, глупая…

Я трясу головой, выгоняя из себя разрушительные мысли. Ничего я не ждала. Наоборот, знала, что Дий доложит о том, что я проспала. Я не на особом положении. Всего лишь служанка.

Меня накрывает озноб. Он начинается глубоко внутри, в самой сердцевине костей, и вырывается наружу мелкой, неудержимой дрожью. Руки сами обхватывают плечи, ноги подкашиваются. Нужно добраться до кухни. Мне нужна помощь, и я не буду молчать.

Но до кухни я не дохожу, сворачиваю в коридор, ведущий к двери во внутренний двор. Всё, потому что на улице происходит что-то ужасное. Скулёж, переходящий в вой. Первая мысль, что Аид где-то застрял. Вот дурная башка! Наверно сбежать решил из вольера. Чертыхаюсь на ходу, собственно гладить через прутья – это одно, а столкнуться с ним лицом к лицу… но оставить это просто так не могу. Позову господина, если что.

Открываю дверь и вижу, что лурд стоит у прутьев и неистово воет. Подхожу ближе.

– Что ты, мальчик?

Приседаю на корточки. Осматриваю вольер. Еда съедена. Значит, не заболел.

– О! Аид ты что почувствовал, что я заболела? Волнуешься обо мне?

Внезапно догадываюсь. Его холодный нос тычется в мою горячую ладонь, и в этом жесте – больше понимания и утешения, чем я достойна.

Кажется, я только на миг опускаю веки. Только на миг…

Глава 21
Дракон

Холодный рассвет застаёт меня на ногах. Ненавижу это время – серое, бесформенное, населённое призраками прошлого.

Но сегодня в комнате пахнет иначе: не пылью и одиночеством, а чистотой, хвоей и свежим бельём. Впервые за долгое время я сплю без снов – тех самых, что заставляют метаться и вскакивать среди ночи с сердцем в горле.

Тишина в спальне звенящая. И в ней я чувствую, как холод подбирается со всех сторон. Камин не растоплен. Слуги спят.

Хмыкаю про себя. Слуги. Больше года старый слуга и я жили одни, пока в этот затхлый мирок не ворвалась она. Дерзкая служанка. Ведёт себя как госпожа, отдаёт приказы.

Вспоминаю руки в бока, властный тон:

– Будете, обязательно будете. В чистом теле – здоровый дух. Так что раздевайтесь и марш в ванную. Дий, помоги господину.

И самое нелепое – мы подчинились. Оба.

Лежу, пока в коридоре не раздаются шаркающие шаги. Старик бесшумно входит, складывает у камина дрова и также тихо исчезает.

Поднимаюсь с постели. Знаю, что дело не в холоде, дело во мне, но всё равно подхожу к камину. Жду тепла, которого нет.

Слуга приносит завтрак. Скрип двери, звон посуды – всё, как всегда. Кроме одного.

– Где она? – спрашиваю не оборачиваясь.

– Дрыхнет. Чай уработалась вчера.

Смесь возмущения и раздражение подкатывает к горлу. Вчера она вылизала кабинет до блеска, а сегодня… спит?

Звук его возни с поленьями режет слух – неуклюже, громко. Воздух наполняется не вчерашним ароматом хвои, а запахом пепла и сырых дров.

Ем без аппетита, машинально, прислушиваясь к слишком громкой тишине дома. Ловлю себя на том, что жду других шагов – лёгких, быстрых, похожих на шум падающих листьев.

Когда стук, наконец, раздаётся, я уже готов вылить на неё ушат ледяного презрения. «Проспала».

– Войдите.

Дверь открывается. И весь мой гнев на миг застывает, сменяясь холодным, аналитическим наблюдением.

Она не входит – вплывает, как тень. Лицо восковое, под глазами синяки, губы бескровные. Она пытается улыбнуться. Натянуто, неестественно. Эта жалкая попытка соблюсти приличия вызывает не злость, а что-то острое и неприятное. Я напрягаюсь.

– Доброе утро, господин. Дрова.

Но голос… Голос выдаёт всё. Он лишён той чистой, дерзкой звонкости. Теперь он глухой, сиплый, выдохшийся. Как у солдата после двухдневного перехода по болотам.

Она подходит к камину, и я вижу – не хочу, но вижу – как ей тяжело. Плечи напряжены, будто несут невидимый груз. Дыхание сбивается. Она кладёт дрова. Аккуратно несмотря ни на что. И в этот момент ловит мой взгляд.

Её глаза, обычно такие живые и оценивающие, скользят по мне – по расстёгнутой рубашке, неприбранным волосам – и мгновенно, с почти животной скоростью, опускаются вниз. В них мелькает жгучее смущение.

– Доброе утро, – мой голос режет тишину как лёд. – Завтрак должна была принести ты. Дий доложил о твоём… отдыхе.

Она шумно выдыхает. В этом звуке – полная капитуляция. Ни оправданий, ни дерзости.

– Прошу прощения. Больше не повторится.

Она говорит, глядя мимо меня, и я понимаю: она не просит прощения. Она отбывает повинность. В ней не осталось ни искры того огня, что гнал её вчера. Что произошло?

Служанка выходит, закрыв дверь так тихо, как только возможно.

Тишина снова сгущается, но теперь она иная. Она звенит эхом её прерывистого дыхания.

Через несколько минут вижу служанку во дворе. Она идёт к вольеру лурда. Идёт, будто проваливаясь на ровном месте. Потом приседает на корточки у решётки, и её фигурка сгибается, будто придавленная невидимой тяжестью.

Во мне что-то ёкает. Знакомое, давно вытравленное чувство. Ответственность за того, кто теперь в твоей власти.

Почему она пошла к лурду? Что за странная связь между этим существом и обычной женщиной?

Снаружи доносится протяжный, тоскливый вой. Не крик – вой, полный тревоги.

Я резко отхожу от окна.

Раздражение возвращается, но теперь оно обращено внутрь. На самого себя. Потому что рядом с ним копошится беспокойство. Сажусь в кресло, беру книгу – буквы пляшут и расплываются.

Снаружи – снова. Длинно, безнадёжно.

Вскакиваю и с силой швыряю книгу на стол.

Проклятие!

Тишина, наступившая после воя, кажется подозрительной. Слишком внезапной. Оказываюсь у окна, сам не помня, как сделал эти шаги.

Она сидит на том же месте. Но поза женщины неестественна – не сгрудившись от холода, а обмякшая, бессильная. Голова безвольно склонилась набок. Лурд больше не воет. Он стоит у прутьев, вытянув шею, и тычется мордой в её плечо.

В груди что-то сжимается в тугой, горячий узел.

Ещё одно тихое проклятие срывается с губ. Разворачиваюсь и выхожу в коридор, не накидывая куртку. Старый слуга замирает с ведром угля, его глаза округляются.

– Господин?

Воздух во дворе бьёт в лицо ледяной сыростью. Подхожу к ней. Она не шевелится. Крупные мокрые хлопья снега оседают на её тёмных волосах и поношенном платье. Коснулся лба тыльной стороной ладони. Кожа горит сухим, опасным жаром. Лихорадка.

Лурд за решёткой издаёт глухое, тревожное ворчание. Его глаза смотрят на меня не со злобой, а с требованием. Сделай что-нибудь.

Мысль взять её на руки кажется чересчур интимной. Нарушением всех границ.

Плевать. Я и сам давно эти границы перешёл.

Аккуратно подсовываю одну руку под колени, другую – под спину. Она невероятно лёгкая. Безвольная голова откидывается на моё плечо. От неё пахнет болезнью, слабостью. Как я раньше не распознал это? Мокрое платье мгновенно промокает мой рукав.

Несу служанку в дом. Она стонет что-то невнятное в полубреду. Дыхание частое, поверхностное.

Дий распахивает дверь, его глаза бегают от моего лица до беспомощной фигуры в моих руках.

Опускаю её на сундук, что служит ей постелью. Сбрасываю с плеч промокший платок-шаль.

Она бьётся в ознобе. Зубы выстукивают частую, беспомощную дробь.

– Х-холодно… – выдыхает она, не приходя в себя.

Накидываю на неё истрёпанное одеяло. Откуда оно только? Слуга замер в дверях, в его взгляде немой вопрос: «Зачем столько суеты для служанки?»

Я и сам задаю его себе. И не нахожу ответа.

– Готовь отвар от лихорадки. И иди за лекарем.

– Господин, вы уверены?

Как никогда. Уверен и в другом: на твёрдой крышке сундука невозможно выспаться. Дий мог выбрать любую комнату, но выбрал лежанку на кухне – её не надо отапливать. А она… скромничала?

Её рука выскользнула из-под одеяла – тонкая, с длинными, слишком изящными для служанки пальцами. Мозоли на них выглядят чужеродно. На безымянном – бледный след от кольца.

Была замужем?