Текст книги "После развода. Служанка для генерала драконов (СИ)"

Автор книги: Софи Майерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 42
Приговор

Его вопрос висит в воздухе, острый и неумолимый, как лезвие. Я чувствую, как по спине пробегает холодная дрожь.

Лурд приподнимает голову, и его глаза бликуют в свете камина. Кисточка на его ухе дёргается. Он тоже ждёт.

– Потому что боялась, – вырывается у меня искренне, наконец-то. Голос предательски дрожит. – Я обивала пороги домов в надежде найти работу. Была готова выполнять любую работу, даже самую тяжёлую, чёрную. Но мне отказывали, потому что никто не хотел конфликтовать с бывшим мужем. Я думала, что и вы прогоните, как только узнаете, кто я. Я сохраняла иллюзию того, что могу быть свободной. Ведь если я лишусь работы, то стану рабыней в своём бывшем доме.

Сцепив пальцы в замок, пытаюсь из последних сил контролировать рвущиеся слёзы. Работая служанкой, я не задумывалась, что эта тайна меня настолько тяготить, что она, как гнойный нарыв, только усугубляет моё положение.

Возможно, если бы Рейган не стал мне так дорог, я не переживала, но теперь я боялась, что мои слова подорвут то доверие, что появилось у господина ко мне.

Рейган не отводит своего пронзительного взгляда. Тлеющие угольки в его глазах разгораются ярче.

– Хорошо, что я узнал об этой сейчас, а не когда Дэмиан, предпримет попытку вернуть тебя. Так, я смогу защитить тебя.

Замираю, потому что услышанное повторяет слова лорда Деверо.

Я рад, что вы в доме генерала Меранта. Он герцог. И его заслуги не забыты. Пока вы там, вы защищены.

В груди поднимается тёплая волна тихой радости. Я не одна.

Эта мысль пронеслась не словами, а чистым, ослепительным чувством, от которого перехватило дыхание. Рядом. Он рядом.

Я украдкой смотрю на него – на профиль, очерченный мягким светом, на сильные пальцы. И в этот миг всё отступает: и тени прошлого, и призрачные страхи будущего. Существует только тихая, немыслимая радость настоящего. Радость от того, что ты не одна в темноте. Что кто-то выбрал быть рядом. Что твоё израненное сердце, наконец, нашло не убежище, а ту самую родную гавань, о которой даже боялось мечтать.

Губы сами собой расплываются в крошечной, почти невидимой улыбке – первой по-настоящему лёгкой улыбке за долгое-долгое время.

– Он искал встреч с тобой?

Спрашивает Рейган, и воспоминание о бывшем муже заставляют мгновение счастья снова спрятаться в глубине сердца.

– Однажды, когда я ходила за продуктами, он встретил меня и угрожал. Я отдала ему всё. Своё наследство. Часть своей жизни. Что ему ещё от меня нужно? Лорд Деверо предположил, что не для того, чтобы просто обладать. Он попытается что-нибудь выяснить.

Говорю осторожно, потому что Рейган сжимает челюсти с такой силой, что на скулах проступают желваки.

Я замолкаю, переводя дух. Комната наполняется только тяжёлым дыханием Аида и тиканьем старых часов на каминной полке.

Рейган откидывается в кресле, и его лицо на мгновение скрывается в тени. Когда он снова говорит, в его голосе меньше стали, но больше усталой, беспощадной ясности.

Слова падают, как приговор. Я ощущаю их физически – удар в солнечное сплетение. Почва на миг уходит из-под ног, и я, качнувшись на стуле, чуть не падаю.

– Тебе больше не нужно бежать или бояться, – он делает паузу, и его взгляд становится таким острым, что, кажется, он видит меня насквозь, – ты бежала от бывшего мужа, от рабства во имя свободы. Бегство закончилось. Теперь нужно стоять.

Он с трудом приподнимается с кресла, опираясь на бадик. Его фигура, мощная, сейчас, кажется, ещё больше, от той воли, исходящей от него.

– Завтра, – говорит он тихо, но так, что каждое слово врезается в память, – ты проснёшься свободным человеком.

Поднимаюсь и подхожу ближе. Нас разделяешь расстояние в ладонь, но я чувствую жар, исходящий от его тела. Дракон смотрит на меня, и его взгляд завораживает.

– Тебе больше нечего бояться. Теперь у тебя есть я. И пока я жив, не позволю кому-либо тебя обидеть. Но и для тебя у меня будет задание.

– Какое? – выдыхаю я, сердце колотится где-то в горле.

– Выяснить, что на самом деле нужно Миранде в этом доме. И кто эти «влиятельные друзья», что держат её на коротком поводке. Не исправляй свою ошибку, а преврати её в оружие. Миранда раскрыла твою тайну. Найди её.

Во рту становится сухо, когда я киваю головой.

– И, Эвелин… В следующий раз, когда решишь что-то от меня утаить, вспомни этот разговор. Я терпеть не могу, когда меня лишают права выбора. Даже если этот выбор – помочь.

Его слова повисают в воздухе не упрёком, а законом. Твёрдым и непреложным. Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Всё, что остаётся – это шагнуть вперёд и, потеряв всю свою дерзкую браваду, как маленькая, уставшая девочка, уткнуться лицом в его грудь. Ткань рубашки грубая под щекой, но за ней – твёрдое, живое тепло.

Его тяжёлая ладонь опускается мне на спину. Сначала просто касается, а потом – прижимает крепче, уверенно, снимая с плеч незримую, давившую тоннами тяжесть. Я вздрагиваю от этого простого жеста, от внезапного разрешения быть слабой. Здесь. С ним.

Пряно-смолянистый аромат его кожи, смешанный с запахом старой книги и осеннего воздуха в комнате, обволакивает меня. Он давно стал для меня синонимом спокойствия и защищённости. Глубоко с дрожью в дыхании, вдыхаю его, цепляясь пальцами за складки рубашки на его спине, словно боюсь, что это мираж, который вот-вот рассыплется.

Он не торопит. Просто держит, давая отдышаться, давая слезам, которых не было, но чьё жгучее присутствие я чувствовала где-то глубоко внутри, растаять не пролившись.

Потом его пальцы мягко, но неумолимо приподнимают мой подбородок.

Я отрываюсь от его груди и встречаю его взгляд. В его усталых глазах нет ни гнева, ни разочарования. Лишь глубокая, тихая понимающая усталость и… что-то ещё. Что-то, отчего сердце делает неловкий кувырок где-то в горле.

Он ласково улыбается – не той официальной, холодной улыбкой генерала, а другой, настоящей, оставляющей лучики морщинок у глаз. И эта улыбка разбивает последние остатки льда внутри.

А потом он наклоняется.

Его губы накрывают мои. Это нестрастный, нетребовательный поцелуй. Он медленный, исследующий, безмерно нежный. В этом касании нет страсти, которая сжигает. Есть тихая сила, которая строит и защищает.

Рейган первый прекращает поцелуй, а потом мягко говорит мне.

– Тебе нужно выспаться, а мне решить одно важное дело. Позови ко мне Дия.

Глава 43
Звезды на яблоне

Я стою посреди нашего двора и не верю своим глазам. Словно кто-то взял волшебную кисть и одним мазком раскрасил нашу реальность в цвета. В эти краски вплетено моё дыхание, мой смех, тепло его рук. Это наше волшебство.

Сегодня утром мы с девушками высыпаем во двор, как стайка взволнованных воробьёв, с охапками лент, ткани и сверкающих безделушек.

Господин оставил оформление на мой вкус, и где-то глубоко внутри тихо шевелится червячок сомнения: а понравится ли?

Но тут же вспыхивает память о вчерашнем поцелуе – губы до сих пор горят, а в груди распускается огромный и нежный цветок. Я ловлю себя на улыбке, абсолютно бессмысленной и бесконечно счастливой, и вижу недоумённые взгляды девушек, сосредоточенно привязывающих гирлянды из бумажных цветов.

Медленно поворачиваюсь на месте, впитывая каждую деталь.

Этот местный праздник… он так похож на наш, земной Новый год!

Тот же оживлённый гул, та же предпраздничная суета, только без ёлки. Здесь нет такого обычая. Поэтому для меня вместо неё яблоня, та самая, печальная и голая.

Теперь её ветви сияют десятками серебряных звёзд. Они ловят бледный солнечный свет и дробят его на тысячи алмазных искр. Ветер раскачивает их, и они перешёптываются тонким, хрустальным звоном.

А веранда!

Она утонула в сочной зелёной ткани, служанки обвили каждый столбик, а я пришила сверху банты из алого бархата.

Главное чудо – венок на входной двери. Я плела его сама, подбирая каждую шишку. Ивовые прутья, лента цвета спелой брусники, матовое золото красок… Это не просто украшение. Это оберег. Наш щит.

Мы переговариваемся, пересмеиваемся и не замечаем, как в нашу праздничную суету вползает тень. Спину обсыпает ледяными мурашками ещё до того, как я оборачиваюсь. По дорожке к дому плывёт, как боевой корабль под флагом брезгливости, Генриетта.

– Так-так, – скривив губы, цедит она, даже не удосужившись поздороваться. Её острый взгляд выхватывает яблоню, ленты, звезды.

– Добрый день, госпожа.

Мы вежливы. Сквозь зубы. По-другому нельзя. Но Генриетта, кажется, считает, что с прислугой и церемонии излишни. Девушки замирают, их испуганные взгляды бьются о меня: «Ты главная. Спасай».

– Вы прибыли к господину Меранту? – делаю шаг вперёд, заслоняя их собой.

Её взгляд – холодный, оценивающий – медленно ползёт по моей фигуре, цепляется за стоптанные ботинки, и губы её кривятся в явной гримасе отвращения.

– На каком основании вы украшаете двор?

Вопрос настолько нелепый и наглый, что на мгновение я теряю дар речи. От его быдловатой интонации кровь стынет в жилах.

– По поручению господина, – отвечаю сухо.

Генриетта фыркает, и в её глазах вспыхивает что-то опасное, азартное. Она резко протягивает руку, срывает с ветки ближайшую звезду – и бросает её на каменную дорожку. Хрустальный звон обрывается тупым, окончательным ударом. У меня внутри что-то сжимается в тугой, горячий комок ярости.

– По поручению? Вот как! – шипит она, уже срывая следующую. Звон, удар. Осколки летят во все стороны. – Не припоминаю, чтобы Мерант подавал заявку в организационный комитет! Слугам, самодеятельность не позволена!

– Не могу знать, госпожа, – звучит мой голос, странно плоский и чужой.

Я не могу ей помешать. Я служанка. Я могу только смотреть, как она уничтожает красоту, которую мы создавали с таким трепетом. Краем глаза вижу: девушки испарились. Умницы. Наверное, побежали к Дию, а тот позовёт господина.

– Нужно было сначала подать заявку, а уже потом… – Генриетта внезапно обрывает себя.

Её лицо, обычно такое моложавое и надменное, резко вытягивается, губы сжимаются в тонкую, белую ниточку.

Оборачиваюсь. На веранде, опершись на бадик, стоит Он. Молча. Но тишина его громоподобна.

– В чём дело, Генриетта? – его голос низок и спокоен, как лезвие перед ударом. – Почему ломаешь украшения на моей территории? Я выставлю тебе счёт. За каждый осколок.

В груди у меня обрывается тугая струна страха. Мы защищены.

– Дизайн нужно было согласовать с комитетом! – выдыхает она, но её уверенность уже дала трещину. – А не лепить непонятно что!

– Убирайся, – звучит негромко, но так, что я вздрагиваю сама. – Это моя земля. Мне плевать на ваш кружок самодеятельности и ваш жалкий конкурс. И на тебя, собственно, тоже.

– Очень зря! – она пытается вновь надуться, но это уже жалко. – Мой муж…

– Твой муж – трус, – обрывает её генерал с убийственной чёткостью. – Он купил себе титул графа и не имеет права даже причислять себя к такому понятию, как высокородный, как и вы, уважаемая соседка, которую он использует, чтобы решить вопрос с такой желанной недвижимостью. Уже нашёл покупателя? Или решил, что твоя назойливость меня сломает?

У меня перехватывает дыхание. Я делаю два шага назад, к стене дома, стараясь стать невидимой, раствориться. Генриетта стоит, побледневшая, словно её ударили в самое сердце её мелкого, расчётливого мирка. Но акула и в сети не сдаётся.

– Вы заплатите за эти слова! – взвизгивает она уже совсем по-крестьянски, высоко подбирая юбки. – Я всё расскажу мужу!

И пулей срывается с места, не удосужившись даже сделать вид, что уходит с достоинством.

Мне дико хочется зааплодировать. Выдать стоячую овацию. Но я лишь прижимаю ладонь ко рту, чтобы выдавить смех.

– Буду ждать, – бросает ей вслед генерал, а затем поворачивается. Его взгляд находит меня мгновенно. И смягчается.

Он подходит, и весь мир сужается до пространства между нами. Большой палец слегка касается моего подбородка, заставляя поднять голову. От этого простого прикосновения по коже бегут искры.

– Тебе так идёт смех, – говорит он тихо, и в его глазах я вижу не повелителя усадьбы, а того самого мужчину с балкона. Зачарованного. Смущённого, возможно, даже.

Чтобы не залиться маковым цветом до самых корней волос, я сбивчиво говорю:

– Почему вы так сказали? Про дом, про их план…

Он хитро прищуривается.

– Навёл справки. После того как ты мне рассказала. Граф Дюмон – банкрот и карточный шулер. Они давно обдумали этот план и подогнали его под глупое оформление улицы к празднику. Поверь, больше они сюда не сунутся. Ни он, ни его ядовитая жёнушка.

Из груди вырывается долгий, облегчённый выдох. Одной тайной, одной угрозой меньше.

– Жалко звёзды, – шепчу я, глядя на печальные серебряные осколки на камнях.

Он следует за моим взглядом, и его лицо становится серьёзным. Но не суровым.

– Не переживай. Это всего лишь украшения. Их можно заменить, – он делает паузу, и его пальцы мягко касаются моей щеки, заставляя меня снова посмотреть на него. – А вот эту улыбку, этот свет в глазах, который был у тебя сегодня… Это – бесценно. И этого никто и никогда не разобьёт. Обещаю.

Зимнее солнце садится рано, и мы успеваем закончить украшать двор перед домом и заходим внутрь.

Пока мы были на улице, другие служанки вымыли окна и стены, а пыльные шторы и гобелены отправили в чистку.

А теперь…

Потираю ладони от холода и замираю, задрав голову.

Прямо над центром огромной залы, опущенная на массивных цепях, висит невероятная люстра. Две девушки осторожно чистят её хрустальные подвески.

С интересом подхожу ближе и… замираю.

Это какая-то совершенно необычная люстра! Никаких электрических лампочек или привычных свечей.

Вместо них магические светильники в виде идеальных, многогранных кристаллов. В холе горит множество свечей, и достаточно светло, но представляю, насколько будет ярко, если эта люстра засияет магическим светом!

В бывшем доме Эвелин было электричество – магии Дэмиана не хватало, чтобы питать такой масштаб.

Непроизвольно взгляд скользит наверх, там, где находится комната господина Меранта.

Насколько же силён его дракон, если от его магии оживает целый дом? Слова лорда Деверо сами собой всплывают в памяти. А что, если его дракон не исчез, а просто… уснул? Или отвязался?

От таких умозаключений становится почти смешно, и я, отряхнувшись от мыслей, спешу на кухню.

Там новая кухарка Эда как раз заканчивает готовить ужин. После примитивной стряпни Дия, к которой я успела привыкнуть, её еда кажется божественно-вкусной! Но старый слуга явно не в восторге. Я вижу, как напряжены его плечи, как он неодобрительно наблюдает, как Эда аккуратно раскладывает яства на подносе. Сама кухарка нервничает и то и дело бросает на него тревожные взгляды.

– Дий, можно тебя на минутку? – осторожно окликаю я его.

Слуга, кряхтя, встаёт со стула и выходит в коридор, а с кухни тут же доносится чей-то сдавленный вздох облегчения.

– Что такое? – бурчит он.

– Ничего особенного. Просто… возможно, кому-то неуютно, когда над душой кто-то стоит и наблюдает, – осторожно намекаю я.

Он тут же понимает. Его лицо искажается обидой, и он, сокрушённо тряся головой, хватает меня за предплечье.

– Столько лет! – горячо выдыхает он. – Столько лет я был рядом! Готовил, убирал, всё делал сам! А теперь что? Я стал не нужен?

Так, я и думала. Старый слуга боится, что генерал забудет о нём и его заслугах.

– Да ты что! – восклицаю я, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкость. – Господин поставил тебя самым главным! Ты теперь руководишь всеми слугами. Эда это понимает, потому и молчит, но ей от твоего взгляда не по себе. Ты научишься быть главным и мудро командовать, а не делать всё своими руками.

– У тебя, значит, поучусь, – ворчит он, отпуская мою руку.

Я лишь пожимаю плечами и провожаю его взглядом, пока он не скрывается в своей комнате.

Да-да, у него теперь есть своя комната, потому что новая кухарка категорически запретила «разводить антисанитарию» на кухне. Сказала она, конечно, иначе, но смысл я уловила.

– Эля, ужин для господина готов, – окликает меня Эда, и моё сердце в груди ёкает.

Сомнений больше нет. Я влюблена в генерала Меранта. Отрицать это – просто глупо. Но взаимно ли моё чувство? Он увлечён, да, но насколько сильно? И, что пугает больше всего, сколько времени нам отведено?

Шумно выдыхаю и поднимаюсь по лестнице привычным маршрутом. Дважды стучу в дверь.

Господин вытирает лицо полотенцем. Замираю и чувствую, как дыхание срывается, только, лишь проследив за капелькой воды, что стекает по виску прямиком к шраму. Как вообще Миранда могла сказать, что это уродство?

Ловлю себя на мысли, что впервые чувствую себя такой влюблённой дурындой. Ставлю ужин на столик и собираюсь уже уходить, как слышу.

– Поужинай со мной.

Глава 44
Подслушивать хорошо

Я замираю на месте. Его слова, простые и тихие, звучат в тишине комнаты громче любого приказа.

«Поужинай со мной».

Не «присаживайся», не «останься», а именно со мной. Как равная. Как…

Сердце в груди делает дикий кульбит, застревая где-то в горле. Горячая волна поднимается от кончиков пальцев к лицу.

Да, он увлекается мной.

Да, между нами есть эта странная, хрупкая связь, рождённая в тишине разговоров и взглядов, полных понимания.

Да, я хочу этого больше всего на свете. Просто сесть рядом, забыть о ролях хозяина и слуги, о Миранде, о Дэмиане, обо всех угрозах. Просто быть.

Вся моя сущность кричит «ДА». Она уже делает шаг вперёд, уже готова улыбнуться, кивнуть, схватить этот миг счастья, как утопающий хватается за соломинку.

Но именно поэтому я должна отказаться.

Мысль врезается в этот порыв как ледяной осколок. Медленно с огромным внутренним усилием, я опускаю взгляд с его лица на пол. Мои руки, только что такие лёгкие, вдруг становятся тяжёлыми и непослушными.

– Я… не могу, – вырывается у меня, и голос звучит странно глухо, будто кто-то другой говорит моими устами. – Спасибо. Это… честь. Но я не могу.

Поднимаю глаза и вижу, как в его взгляде, тёплом секунду назад, мелькает сначала лёгкое удивление, а затем – понимающая, но от этого не менее острая тень. Он не спрашивает «почему». Он ждёт. Ждёт объяснения, которое ему, возможно, уже и не нужно.

– Служанка не ужинает с господином за одним столом, – произношу я, и эти формальные слова обжигают губы. – Особенно… такая служанка, как я. Особенно сейчас. Если Миранда увидит… или узнает. Это даст ей оружие. Против вас. Она уже знает, кто я. Она будет искать любую щель. А это… – я делаю паузу, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали, – это не щель. Это брешь в самом основании. Учитывая, что мы не знаем кто за ней стоит, и с какой целью она здесь.

Последние слова я выдавливаю из себя шёпотом. Потому что это самая горькая часть правды. Сесть с ним сейчас – значит, непросто нарушить условности. Это значит прикрыть свою собственную, жадную до его внимания и тепла, слабость благородным жестом. Использовать наше странное положение.

– Я не хочу, чтобы между нами было что-то, что можно будет потом назвать ошибкой или тактикой, – говорю уже твёрже, глядя прямо в его глаза, в эти бездонные, усталые глаза, в которых я так хочу утонуть. – И не хочу давать ей и другой повод сомневаться в вас. Вы и так… рискуете. Из-за меня.

В комнате повисает тяжёлая тишина. Лишь потрескивают дрова в камине. Я вижу, как его челюсть слегка напрягается, как он медленно отставляет в сторону полотенце. Во взгляде нет обиды. Есть уважение. Жёсткое уважение к тому, кто сделал трудный, но верный выбор, заглушив своё «хочу».

– Ты становишься опасным тактиком, Эля, – наконец говорит он, и в голосе звучит лёгкая, усталая усмешка.

– Я становлюсь тем, кто должен думать не только о своём сердце, – отвечаю я, и комок в горле, наконец, рассасывается, сменяясь странным, горьким спокойствием. – Особенно когда это сердце стало… слишком важной мишенью.

Он кивает, один раз, коротко. Принято.

Делаю шаг назад к двери, но Рейган не даёт мне уйти, не позволив утонуть в его объятьях.

– Это мы можем позволить, даже по всем правилам ты не находилась в моих личных покоях дольше, чем положено.

Шепчет мне на ухо, и я покрываюсь приятными мурашками.

– Доброй ночи, господин.

– Доброй ночи, Эля. И наедине можешь звать меня Рейган.

Я отвечаю кивком, не доверяя своему голосу, боюсь, запищу от восторга, итак, на губах снова появилась улыбка. Потом поворачиваюсь и выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь.

В пустом, тёмном коридоре я прислоняюсь спиной к прохладной стене, закрываю глаза и касаюсь кончиками пальцев своих губ, на которых ещё «цветёт» улыбка.

Его последние слова – «можешь звать меня Рейган» – горят во мне тихим, неугасимым угольком где-то глубоко внутри согревая.

Собираюсь спуститься вниз, в свой мир запахов еды и приглушённого звона посуды. В свой статус, свою роль. Поужинать на кухне – как и подобает служанке. Как я сама только что настояла.

И тут слышу голос.

Не просто голос Миранды – её привычный, сладкий, как патока, и острый, как отравленная булавка, тембр. Сейчас он звучит иначе. Приглушённо, торопливо, с холодной, металлической ноткой самого что ни на есть непритворного напряжения. Это не игра. Это паника, зажатая в кулак.

С кем это она? Сама с собой?

Ледяной червяк нехорошего предчувствия проскальзывает по позвоночнику. Я замираю, перестаю дышать, делаю шаг к её двери и… припадаю ухом к прохладному дереву. Сердце тут же начинает глухо колотиться где-то в горле. Кто сказал, что подслушивать плохо?

Из-под двери доносятся обрывки: «…точно, Эвелин отнесла ему ужин, и он пригласил её… так что можно говорить спокойно…»

Кровь мгновенно приливает к лицу, а потом отливает, оставляя ледяную пустоту. Они следят. Каждый мой шаг. Моя вечерняя «миссия» была известна, пока я ещё поднималась по лестнице. Я сжимаю челюсти так, что сводит скулы, чтобы не выдохнуть ни звука. Воровато оглядываюсь – коридор пуст, лишь пляшут тревожные тени от свечей. Только бы сейчас не вышла кто-то из прислуги.

И тут – другой голос. Мужской. Низкий, без эмоций, будто кто-то диктуют приговор. «…не понимаю, почему ещё до сих пор…»

Часть фразы тонет во внезапном, яростном лае Аида с первого этажа. Чёртов пёс! Лурд решил облаять кого-то именно сейчас, когда от каждого слова зависит всё! Я бессильно стискиваю кулаки.

Голос Миранды, уже с оттенком оправдания: «…я из кожи вон лезу, думала, что приеду к умирающему, но он полон сил… и он защищает её, так просто не подобраться…»

Сердце в груди делает дикий, болезненный кульбит и замирает, а потом начинает биться с такой неистовой силой, что его стук, кажется, эхом разносится по всему тёмному коридору. Предчувствие, острое и леденящее, впивается в тело тысячами игл. Я чувствую каждое слово физически – как будто они не звучат, а проходят сквозь меня, оставляя на внутренностях синяки.

Неужели… обо мне? Неужели она связалась с Дэмианом?

Мысль обжигает, как раскалённое железо. Колени вдруг становятся ватными, предательски подкашиваются. На секунду меня парализует животный, пожирающий всё страх. Но нет… это не его голос. Слишком безлично.

Вновь впиваюсь ухом в дверь.

Мужской голос, с лёгкой, но чудовищной угрозой: «…меня не волнует, как вы будете добиваться этого. Мне нужен результат. У меня не так много времени. Не забывайте, что вас ждёт в случае провала…»

И ответ Миранды, вдруг потерявший всю сладость, ставший плоским и безжизненным: «…я… поняла…»

Господи! Значит, она не просто злобная бывшая жена. Она пешка. У кого-то над ней есть власть, рычаг, страх. Её «спасение» от каторги было не милостью, а сделкой. И её задача здесь – не месть, а… результат. Какой?

Тишина за дверью становится звенящей. Сеанс связи окончен. Слышно, как шуршат её юбки – она идёт. Сейчас выйдет. И увидит меня, прилипшую к её двери, с лицом, полным ужаса и догадок.

И в этот миг что-то в щёлке. Железный стержень, знакомый по прошлой, нелёгкой жизни. А с какой, собственно, стати?

Я – не юная, запуганная Эвелин. Я женщина, прошедшая через ад развода, борьбы за себя, через смерть и второе рождение в этом безумном мире. Да, Миранда имеет опыт в салонных интригах. Но я имею опыт выживания. Настоящего. Без правил и реверансов.

Страх отступает не потому, что его нет. А потому что его вытесняет холодная, ясная ярость. Ярость на себя за эту минуту слабости. Ярость на всех, кто считает меня мишенью.

Поэтому я…

…не отскакиваю от двери.

Наоборот, я выпрямляюсь, отряхиваю складки своего простого платья. Делаю глубокий, ровный вдох. И, прежде чем из-за двери может раздаться звук поворачивающейся ручки, я сама поднимаю руку и решительно стучу.

Три чётких, громких удара. Неробких, неслужебных. А таких, что эхо катится по пустому коридору. У меня нет плана. Есть только одно оружие – неожиданность. И решимость посмотреть в глаза той, кто только что говорила о моём «устранении». Прямо сейчас.