Текст книги "После развода. Служанка для генерала драконов (СИ)"

Автор книги: Софи Майерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 22
Цена

Меня обволакивает тяжёлый, вязкий туман. Я проваливаюсь в него снова и снова. Лишь редкие вспышки ощущений – острый холод, тупая боль в висках – на миг выдёргивают меня на поверхность.

В одной из таких вспышек я вижу его. Совсем рядом. Моё лицо прижато к груди, я чувствую плотную ткань его рубашки под щекой. Хозяин несёт меня на руках?

Его грудь вибрирует от шагов, и этот низкий, ритмичный гул убаюкивает. Я снова тону.

Пытаюсь открыть глаза. Веки – будто из свинца. Где я? Под спиной что-то твёрдое, неуютное. Холод. Он проникает сквозь одежду, сквозь кожу, до самых костей. Тело сводит судорогой, я пытаюсь сжаться, но оно не слушается – чужое, тяжёлое, разобранное по частям.

– Х-холодно…

Слово вырывается само, хриплое и сиплое. Я слышу его будто со стороны.

Потом – тяжесть сверху. Грубая шерсть царапает щеку. Одеяло. Ненадолго становится чуть легче – призрачная тень тепла. Но внутри продолжает бушевать свой собственный огонь, сухой и беспощадный. Мышцы ноют, каждый сустав зажат в тисках.

Снова падаю в туман. В нём мелькают обрывки: недовольное лицо Дия, тяжесть полена в руках. Лурд… Его тревожный, протяжный вой. Он звал. Нужно было дойти… Пальцы коснулись ледяных прутьев, и земля ушла из-под ног.

Голоса над головой. Глухое бормотание Дия и другой – ровный, отточенный, режущий воздух. Хозяин говорит уверенно, осознавая вес произносимых слов.

– … лекарем.

– Господин, вы уверены?

В этой короткой перепалке – целая бездна. Непонимание. Тихий укор. Зачем? Зачем для какой-то служанки такие хлопоты?

Шаги. Тяжёлые, удаляющиеся. Остаюсь одна в этом зыбком полусне. Мысль, слабая, но цепкая, пробивается сквозь жар: «Лекарь. Это деньги. Если их вычтут из моего жалования, то я не смогу выплатить долг». Даже в этом ужасном состоянии я думаю о долге, боюсь потерять себя, став рабыней.

Пытаюсь шевельнуть рукой, сбросить одеяло. Пальцы лишь слабо дёргаются. Вместо этого на лоб опускается что-то тяжёлое и тёплое. Влажная ткань пахнет травами – ромашкой, чем-то горьким, полынным. Вдыхаю полной грудью приятный аромат трав и на миг погружаюсь в детство. Туда, где была жива бабушка и лечила ромашкой, всё начиная от воспалённого горла до прыща, что выскочил на моём носу накануне дискотеки.

Кто-то возится рядом. Шарканье, звон ложки о миску. Дий. Он ворчит себе под нос о «блажи» и «неженках». Мне всё равно. Тёплая влага просачивается в кожу, разжижая туман в голове. Дышать – чуть-чуть, но легче.

Я снова на грани сна, когда слышу, как пододвигается стул. Ножки слегка скрипят, когда хозяин садится на него. Я не вижу его, но кожей чувствую его присутствие в комнате. Напряжение, холодное внимание. Я замираю, притворяясь спящей глубже, чем есть на самом деле. Позор жжёт меня изнутри ярче лихорадки. Он видел меня такой… беспомощной, жалкой, валяющейся в грязи. Вся моя дерзость, весь натянутый каркас независимости рассыпались в прах.

– Поставь здесь и иди.

Его голос тихий, но абсолютный. В нём – приказ. Шаркающие шаги Дия отступают.

Тишина. Глубокая, густая. Её нарушает только моё прерывистое дыхание. Он не уходит. Он сидит. Наблюдает? Контролирует? Мысль о его взгляде, скользящем по моему лицу, по контурам тела под грубым одеялом, заставляет внутренне съёжиться. Зачем он здесь? Из долга? Из-за раздражения, что его порядок нарушен?

– Нужно выпить отвар. Он остыл.

Голос сухой, констатирующий факт. Я вздрагиваю. Он знает. Знает, что я в сознании.

– Я знаю, ты слышишь. Открывать глаза не обязательно.

Рука – твёрдая, уверенная – подхватывает меня под шею, приподнимает. Я нахожу в себе силы приоткрыть веки. Мир плывёт, застилается влажной пеленой. Вот и дно. Ниже некуда.

К губам прикасается тёплый ободок чашки. Первый глоток. Горько, противно, пахнет землёй и кореньями. Сразу давит кашель, тело сотрясает спазм.

– Пей.

Он не проявляет нетерпения, просто ждёт. Делаю второй глоток, борясь с тошнотой. Третий. Понимаю – иначе не поправлюсь. Выпиваю до дна.

От усилий покрываюсь липкой испариной. Веки сами падают, как у куклы из детства – положил, и глаза закрылись. Я сейчас – та самая кукла.

Туман снова накатывает, но уже не такой густой. И сквозь него пробивается новый звук. Негромкий, размеренный. Шорох переворачиваемой страницы. Он… читает? Сидит тут и читает, пока я брежу?

Этот простой, бытовой звук обезоруживает сильнее крика. В нём – пугающая нормальность. Я уже не просто служанка, умирающая в углу. Я стала чем-то, что требует его присутствия. Это не укладывается в голове. В этом жестоком мире, где муж может сделать жену рабыней, я попала в дом к самому человечному из драконов.

Жар начинает отступать. Не сразу, а волнами. С каждой отлившей волной я становлюсь более реальной, более «здесь», и более уязвимой. Лежу, притворяясь спящей, и слушаю, как он переворачивает страницы. Этот звук становится якорем. Границей между бредом и реальностью.

И сквозь слабость, сквозь стыд, прокрадывается странное, тихое чувство. Я не одна. Обо мне заботятся.

Но я боюсь думать об этом. Боюсь надеяться. Боюсь открыть глаза и увидеть в его взгляде ту же привычную ледяную оценку.

Поэтому я просто лежу. Дышу. И слушаю шорох страниц в тишине, которую он собственноручно создал и поддерживает. Это моя новая, хрупкая реальность. И пока она длится – мне не так страшно. Когда приходит лекарь, мне уже немного лучше. Жар отступил под натиском горького отвара, но слабость осталась – тягучая, всепроникающая, вымывающая из костей всякую твердь.

Лекарь – мужчина грузный, тяжело дышит, раскладывая инструменты на краю стола. Его осмотр методичен и беспристрастно-унизителен: холодные пальцы на запястье, требование освободить плечи для прослушивания лёгких, металлическая ложка, заглядывающая в горло. Мне противно. Мне стыдно. Потому что они оба – и Дий, и хозяин – стоят у входа и смотрят. Не отворачиваются. Их внимание – физическое давление на мою оголённую кожу.

Лекарь обтирает лоб платком, поправляет очки на переносице.

– Не извольте тревожиться, господин Мерант, – говорит он, и голос его жирный, успокаивающий. – Болезнь, несомненно, лёгочная, но не из смертельных.

Господин Мерант едва заметно вздрагивает уголком губ, будто от прикосновения чего-то скользкого. Наверно, ему не нравится, когда произносят его фамилию, а может, не хочет, чтобы я знала. Но я уже знаю и не обращаю на это внимание.

– Пропишите необходимое лечение, – отрезает он, и в голосе – сталь.

Лекарь мягко постанывает, перекладывая весы в чемодане. Его глаза, маленькие и блестящие за стёклами, скользят по моему лицу, по грубому одеялу, по босым ногам. В них – быстрый, профессиональный расчёт.

– Лечение, разумеется, есть, – начинает он осторожно. – Солодка, мать-и-мачеха. Но потребуется, и кое-что посерьёзнее. Мазь. Я делаю её под заказ, потому что её ингредиенты невероятно дороги. – Он делает паузу, полную красноречивого сочувствия, обращённого не ко мне, а к хозяину. – Боюсь, господин, положение вашей служанки… не позволит ей такое позволить.

Глава 23
Розовая комната

Воздух на кухне застывает. Дий тихо кряхтит, переводя взгляд с лекаря на хозяина. Его беспокойство колет мне кожу, как иголками.

Я сжимаю кулаки под одеялом до хруста в костяшках. Из самой глубины, откуда-то из-под рёбер, поднимается кипящая, удушающая волна злости. Прогнивший мир. Прогнившие люди. Генерал платит своим слугам щедро. Неужели какая-то мазь может стоить больше моего месячного жалования? Что в неё добавили, пыльцу фей? Или, прости господи, какашки единорога? Полный бред.

Ясным, холодным, умом пересчитываю цифры. Из жалования уже вычтут вызов лекаря. Значит, придётся искать подработку. Сжаться, экономить, но нельзя сдаваться. Нужно встать. Здоровье дороже всего. А раз заболела – это испытание. Ещё одно чёртово испытание.

Тяжёлый, сдавленный вздох срывается с губ. Испытания. Испытания. Когда же этот мир устанет меня испытывать? Когда поймёт, что я не его жертва?

Перевожу взгляд на генерала. Он замер, как изваяние. Лицо – непроницаемая маска. Но я вижу! Вижу, как сжаты челюсти, как напряжены скулы. Он смотрит не на лекаря. Он смотрит прямо на меня. И в его взгляде нет ни раздражения, ни привычной ледяной аналитики. Там – мгновенная, хищная оценка всей этой сцены. Меня в этой сцене. И того, что только что прозвучало.

Он молчит. А его молчание давит на уши, на виски, тяжелее любого крика.

– Я ясно выразился. Пропишите необходимое лечение.

Наконец, говорит генерал, и его голос рубит воздух как сталь. Дракон смотрит на лекаря с таким безразличным презрением, что у меня сжимается желудок от жалости к эскулапу.

– Господин Мерант… – лекарь начинает и замирает, бледнея на глазах.

С моего ракурса видно, как тёмно-серые глаза мужчины чернеют, становясь бездонными, как на его шее резко, в такт пульсу, дёргается жилка.

Лекарь кивает, как марионетка, хватает бумагу и карандаш и начинает царапать рецепт. Мысленно хватаюсь за каждое слово.

Это на земле любое лекарство можно купить в аптеке, но не в этом странном мире. Часть нужно купить у аптекаря, часть лекарь даст сейчас, а вот за той самой чудодейственной мазью придётся сходить вечером… Дию.

Вижу, как старый слуга тяжело вздыхает, как его немытые космы падают на лицо, когда он отводит взгляд. Виноватый комок подкатывает к горлу. Досталось же ему из-за меня. Та ужасная сцена, за которой я застала его, понемногу стирается из головы.

– Господин Ме… кхм-кхм, кому выставлять счёт?

В комнате замирает всё. Воздух, время, даже пламя в печке будто застывает, ожидая приговора. Но…

Рейган молча достаёт из кармана кольцо и кладёт его на стол. Лекарь хватает его, сжимая в пальцах, и выписывает счёт. Я не вижу суммы – для этого нужно встать, а тело не слушается, будто налитое свинцом. Один экземпляр он кладёт к себе в саквояж, а второй отдаёт хозяину дома.

Сердце колотится: оставь на столе, оставь! Я отдам всё до последней монеты! Но дракон медленно подходит к печке и бросает бумагу в огонь.

Пламя жадно пожирает её, оставляя лишь пепел. Зачем? Зачем такие траты?

– Позвольте дать указания, – торопливо продолжает лекарь. – Больной нужно тёплое помещение, а когда спадёт жар – горячая ванна с отваром трав, что я оставлю. Три дня подряд.

Внутри что-то ёкает и замирает, а потом взрывается тихим восторгом. Ванна. Горячая. С травами! Мягкая постель! Мечта, которую не смела думать вслух. Но я всего лишь служанка. Радость тут же гаснет, придавленная реальностью.

– И позвольте полюбопытствовать… Столь щедрые господа – редкость. Обычно прислуга платит сама…

Фраза повисает, ядовитая и неуместная. Я вижу, как жевалки на скулах дракона ходят ходуном, но он отвечает, и голос его тихий, ровный и оттого ещё страшнее:

– Каждый человек, живущий в моём доме, находится под моей ответственностью. Неважно кто он. Этого достаточно, чтобы удовлетворить ваше любопытство и любопытство тех людей, что спрашивают об этом?

Лекарь вспыхивает, как маков цвет. О, да я и не подумала! Сплетни. Генерал живёт затворником. Людям, конечно же, невыносимо интересно, что здесь творится.

Лекарь исчезает с прытью затравленного зайца, и в кухне внезапно становится тихо и пусто, остаёмся только мы двое. Давит тишина.

– Господин, простите… я не знаю, как это вышло…

Он взмахивает рукой, отсекая моё бормотание.

– Ты не виновата. Хватит.

– Я хочу знать, сколько стоило лечение. Я… я всё верну.

И тут на его лице появляется улыбка. Настоящая. Она меня обезоруживает, сбивает с толку, потому что впервые я вижу, как его глаза смеются, а в уголках губ ложатся лучики морщинок.

– Ты женщина. А уже потом – служанка в моём доме. А с женщин я денег не беру.

Говорит это простым, констатирующим тоном, будто объявляет погоду. А у меня внутри всё сжимается в тугой, горячий клубок из благодарности, стыда и какого-то нового, незнакомого чувства, от которого горят щёки.

Возвращается Дий, и генерал бросает ему, не глядя на меня:

– Подготовь для неё розовую комнату.

Дий замирает на месте. Его серые глаза выражают не просто удивление – настоящий, немой шок.

– В-вы уверены, господин?

Глава 24
Кажется?

Генерал смотрит на меня так, будто хочет прочитать мои мысли, а они, как испуганные птицы, разлетаются кто куда при виде хищника.

Не выдерживаю его прямого, пронзающего взгляда, опускаю глаза на свои пальцы, белеющие на комканом одеяле.

Для меня «розовая комната» – не более чем красивое название.

В богатых домах так принято: называть комнаты по цвету, который там превалирует. В бывшем доме Эвелин была сиреневая гостиная и бордовый кабинет.

Ничего необычного. Кроме… реакции Дия и самого дракона.

Он вдруг нервно смаргивает и бросает на Дия взгляд, будто тот сморозил несусветную глупость.

– Это всего лишь комната.

Но в этой скучной фразе прячется что-то личное, бережное, почти нежное.

Я чувствую это нутром.

И тут меня осеняет, как удар молнии: а что если это комната его бывшей жены?

Той, с которой он развёлся?

Поджимаю губы в белую ниточку, чтобы не выдать ни звуком свою дерзкую догадку.

В конце концов, эта женщина давно покинула дом, и если генерал решил отдать её комнату служанке, то…

Спотыкаюсь о свою же мысль, ощущая, как щёки вспыхивают предательским жаром.

Хочется закрыть уши ладонями, чтобы не слышать этот слащавый внутренний голосок, что сулит появление бабочек в животе и идиотскую улыбку во всё лицо.

Но нет.

Прагматичный ум женщины, которая не раз обжигалась, сурово одёргивает: в его действиях нет ничего романтичного.

Возможно, здесь есть ванная, а в других – нет. Возможно, здесь есть камин.

Слащавый голосок язвительно пищит, что я просто обманываю себя, а гормональная система молодого тела взвивается в ответ и бьёт по вискам розовой, сладкой ватой, застилая разум.

– Благодарю вас, генерал. Я постараюсь побыстрее выздороветь.

Слова вылетают механически, уже в спину уходящей грозной тени.

Он лишь на миг останавливается в дверях, слегка повернув голову, и кивает – твёрдый, отточенный жест, не оставляющий места для вопросов.

Дий привычно ворчит, собирает склянки и порошки со стола.

– Давай я, – забираю у него свои лекарства. – Комната не убрана?

Спрашиваю осторожно, потому что мне сейчас не до уборки – Дию тем более.

– Нет. Господин просил убирать её наряду со своей. Идём, горемыка. Знал бы, что ты столько бед мне подбросишь, прогнал бы тебя взашей на том мосту.

Вот за что я ценю Дия, так это за прямоту.

Без стеснения прямо в лицо… правду, даже если она мне не нужна.

Итак, знаю, что доставила хлопот, но организм не выбирает, когда ему заболеть.

Мы поднимаемся на второй этаж.

Розовая комната оказывается расположена рядом с комнатой господина.

– Это её комната? Бывшей жены.

Не выдерживаю и спрашиваю.

– Стервы окаянной, а не жены! – отрезает Дий, и его голос впервые звенит настоящей, непридуманной злостью.

Он тут же начинает костерить её на чём свет стоит. Слова сыплются, как град, но я их почти не слышу.

Мне сейчас не до этого. Из глубины тела снова поднимается озноб.

Бегло осматриваю комнату. Она будто замерла в прошлом. Воздух пахнет пылью, воском и едва уловимой, чужой парфюмерией – горьковатой лавандой и увядшими розами. Стены приятного розового оттенка. Не кричащего. Нежного. Пастельного.

Стараюсь помогать, даже болея. Сдёргиваю полотна белой ткани, которой была укрыта дорогая мебель, роскошная кровать, трюмо. Дий растапливает камин, а когда в комнате становится терпимо тепло, переодеваюсь.

Оказывается. Служанки, что работали здесь когда-то, удирали с такой скоростью, что многие оставляли свои личные вещи и одежду.

Дий притащил целый куль, набитый одеждой, гребнями и заколками, и прочим. Уходя, бросив мне, что это господин велел.

Дрожащими руками развязываю узел и поджимаю губы.

Да это же целое сокровище.

Тут же нахожу себе чистую сорочку и с удовольствием переодеваюсь, а потом ложусь на мягкую постель, с которой несколько минут назад сдёрнула белую ткань.

Температура накатывает новой волной, и реальность начинает плыть.

Ворочаюсь с бока на бок, вжимаясь в прохладную подушку.

Тени от языков пламени в камине пляшут на розовых стенах, вырастая в знакомые, грозные силуэты.

Сквозь болезненный жар и нарастающий шум в ушах вдруг явственно слышу шаги – тяжёлые, мерные, узнаваемые. Они приближаются по коридору. Останавливаются прямо за дверью.

Сердце замирает, потом начинает колотиться, бешено стуча в висках.

Веки тяжелеют, но я заставляю себя приоткрыть их.

Дверь, будто бы сдвигается с места. В щели, в темноте, мне чудится высокая фигура, тёмные волосы, волнами, лежащие на плечах, жёсткий профиль, обрамленный рыжим отсветом камина.

Мне кажется, что господин стоит на пороге и смотрит. Молча. Так же пристально, как и тогда.

Этот взгляд, невидимый, но ощутимый кожей, будто прожигает ткань ночной рубашки.

Я пытаюсь пошевелиться, издать звук, но тело не слушается, лихорадка утягивает меня в бессознательное состояние, в котором я явственно чувствую, как тяжёлая ладонь ложится на мой лоб.

Глава 25
Дракон

В комнате мечусь растревоженным зверем.

Привычный, размеренный уклад, нарушенный одной маленькой служанкой, кажется, мне теперь далёким и неестественным, декорациям из прошлой жизни.

Неосознанно, сам того не понимая, я отдал ей самую оберегаемую комнату в доме. Ту, что пахла духами Миранды. Ту, что я годами заставлял содержать в чистоте и порядке. Потому что.

Потому что где-то в самой глубине тлел уголёк. Ум кричал, что этого не произойдёт, я сам разрешил ей уйти, освободил от бремени быть женой калеки.

Отпустил. Безгранично и болезненно.

Сам подал прошение на развод, понимая, что рядом не любимая женщина, а лишь тень, лишь больное воспоминание, что осталось со мной из-за обстоятельств.

Сберёг её репутацию, приняв удар на себя. Дал всё для безбедной жизни: дом, прислугу, отступные.

Оставил себе только эту комнату. Помню, как часами лежал на её холодной кровати, вдыхал призрачный аромат и собственную пустоту. Понимал, ничего не вернуть.

Миранда не оценила жеста. Ей было мало участливых взглядов и дешёвой жалости за её «героизм». Нет, она вылила на меня ушат грязи. Разнесла по всей столице, что я оставил её ни с чем, что я сошёл с ума.

Я и правда, должно быть, сошёл с ума, раз даже после этого всё ещё цеплялся за её образ. Постепенно чувство перегорело, обратилось в пепел. Рациональность взяла верх. Приказал себе забыть. Замуровал мысли о ней в самой дальней камере памяти.

Из-за слухов отвернулись все. Знатные дома, друзья. Вся столица. Я захлопнул свой дом. Выгнал почти всю прислугу, оставив только старого слугу. Запер дом на все замки. И своё сердце вместе с ним.

Мне казалось, тишина и одиночество мой окончательный приговор. На всю оставшуюся жизнь.

Пока…

«– Благодарю вас, генерал. Я постараюсь побыстрее выздороветь.»

Голос служанки звучит в голове, а может это их разговоры в комнате, что так близко к моей. Прислушиваюсь. Дий ругает Миранду, и это вызывает улыбку. Они никогда не ладили. Вид старого слуги всегда смущал бывшую жену, и она хотела от него избавится, как только переступила порог тогда ещё старого дома. Я не позволил. Дий для меня больше чем слуга, почти что родственник.

День тянется, вязнет в привычной трясине. Книги не читаются. Обед безвкусен. Тишина звенит в ушах, давит на виски. Я не слышу ЕЁ. Она не поёт. Не ходит по коридорам. Молчит.

Она там, в розовой комнате. Просто болеет.

Ближе к ночи не выдерживаю. Иду.

Холодное железо ручки обжигает ладонь. Что-то тянет меня сюда. Не долг. Не расчёт. Что-то острое, необъяснимое, сидящее где-то под рёбрами.

Открываю. Вхожу.

И мир схлопывается до одного пятна в полумраке. Она лежит на той самой кровати. Но воздух пахнет иначе: воском, травами, жаром и болезнью.

Она не просто спит. Она снова горит. Видно сразу. Лицо пылает нездоровым румянцем. Волосы расползлись по подушке. Одеяло сбито на пол.

Подхожу ближе. Она бормочет что-то, дёргается во сне. Останавливаюсь. Нет. Надо уйти. Позвать слугу.

Но медленно, будто сквозь сопротивление воздуха, опускаюсь на край матраса. Тянусь, замираю, а потом накрываю её лоб ладонью.

Качаю головой.

Она пышет жаром. Этот жар живой, пугающий, пульсирующий. Внутри у меня всё сжимается в ледяной, тяжёлый ком. Это серьёзно.

Она шевелится. Её рука, сухая и огненная, касается моей. Контраст температур заставляет резко вдохнуть. Её пальцы слабо сжимают мои, ищут опоры в бреду.

– Холодно. – выдыхает она. – Так холодно.

И я… я не отдёргиваю руку. Сижу, скованный этой хрупкой, пылающей хваткой. Смотрю, как дышит. Чувствую, как трещит по швам моя броня, мой бастион, вся моя выстроенная вселенная одиночества.

Что я наделал? И что мне теперь делать с этим… с этим жаром чужой жизни в моих руках?

Приказывал слуге, платил лекарю, но пришёл сюда сам.

Тянусь за отваром, крепко, уверенно приподнимаю её. Хрупкое, лёгкое тело вздрагивает в моих руках. Прижимаю чашку к её губам.

– Пей.

Она морщится, кашляет, но пьёт. Глотает.

– Вот так. Молодец. Жар уйдёт.

Шепчу в тишине комнате, а сам аккуратно, как хрусталь, укладываю обратно на подушку, поправляю одеяло.

Она затихает. Дыхание становится ровнее. Я не остаюсь на краю кровати. Это слишком. Вместо этого тащу тяжёлое кресло к камину, сажусь в него. Сижу спиной к ней, но кожей, затылком, всем существом чувствую её. Каждый её вздох. Каждый треск полена.

Я страж. Я на посту. Внутри война. Разум орёт о безумии, требует бежать. Но что-то другое, глухое и упрямое, не пускает.

Это не комната Миранды. Это просто место, где человеку плохо. А я просто человек, который вдруг вспомнил, что такое быть нужным.

Жду. Смотрю в огонь. Понимаю, назад пути нет. Скорлупа треснула.

Устало прикрываю глаза, но мгновенно открываю. Слышу тихие, мягкие шаги.

Смотрю через плечо. В дверях, сливаясь с тенью, стоит лурд. Его зрачки-блюдца ловят отблески огня. Он тревожно втягивает воздух, нюхает болезнь.

Изгибаю бровь. Выбрался из вольера и пришёл к ней. Хищник пал перед женщиной. Медленно качаю головой.

Лурд понимает без слов. Обходит ковёр крадущейся походкой и укладывается на пол прямо перед кроватью, поджав лапы.

Голову кладёт на ковёр, а взгляд останавливает на приоткрытой двери.

Защищать, стало быть, пришёл?

Уголок губ сам тянется вверх. Что ж. Двоих стражей у её постели, пожалуй, достаточно.