Текст книги "Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ)"

Автор книги: Сия Ник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

И потом – Аэдрис отстранился. Сам. Без её движения.

Он откинулся в кресло. Закрыл глаза. Один раз очень глубоко и медленно вдохнул, потом так же выдохнул. Открыл глаза. Посмотрел на Веру.

– Извини, – сказал он. Голос у него был чуть ниже обычного. – Это было невежливо.

Вера стояла с поднятой ладонью в воздухе – она забыла её опустить.

– Это, – сказала она ровно, – было не невежливо. Это было спонтанно. Я тоже не очень понимаю, что я сейчас делала с твоим плечом.

– Я понимаю, что ты делала, – сказал Аэдрис тихо. – Я об этом и говорю. Я тебе пообещал тебя не торопить. Я не выполнил собственное обещание. У меня есть оправдание – это, наверное, жемчужина. У драконов в период деления обостряются инстинкты. Я последнюю минуту жил инстинктом, не рассудком. Это не очень почётно для меня и для моего обещания. Извини.

Вера медленно опустила руку. Села. Посмотрела ему в лицо.

– Аэдрис, – сказала она. – Я начала. Не ты.

– Ты не закончила.

– Не закончила. Но начала.

– И что это значит?

Вера долго думала, как ответить.

– Это значит, – сказала она наконец, – что я не возражаю.

Это было слово, которое она вчера за завтраком у Иссары решительно от себя отогнала. «Не возражаю» – это про чужой выбор, не про твой. Сегодня она его выбрала сама. Это было осознанное «не возражаю», и поэтому оно прозвучало по-новому.

Аэдрис посмотрел на неё очень долго.

– Хорошо, – сказал он. – Я слышу.

– И ещё одно, Аэдрис.

– Что?

– Это всё ещё не значит, что мы сейчас что-то решаем. Между нами по-прежнему есть пациент и лекарь, и эта роль для меня важна больше всего, что между нами есть ещё. Я хочу довести лечение. Я хочу понять, кто тебя травит, и закрыть это дело. После этого – мы поговорим о другом. А до этого – мне нужно, чтобы мы оба смогли продолжать работать.

– Согласен.

– И ты, пожалуйста, не извиняйся больше. То, что произошло, – это не ошибка. Это просто… раньше, чем нужно.

– Согласен.

Они посидели в молчании. Вера потом продолжила осмотр – теперь уже строго профессионально, без отвлечений. Аэдрис вёл себя как идеальный пациент. Они оба тщательно делали вид, что ничего пять минут назад не было. У Веры от этого делания вида хотелось одновременно смеяться и плакать.

Когда осмотр был закончен, она собрала инструменты.

– Аэдрис.

– Да.

– Завтра в десять утра – первая доза. Я приду сама с Седьмым Голосом и Иссарой. Тэо тоже будет. Шенн – если захочет. Я ему сказала, что у нас будет процедура, и пригласила. Это не публично. Это в покоях. Тебе нужно с утра не есть тяжёлого – лёгкий завтрак, фрукты, отвар. Тошнить, возможно, будет. Это нормально, мы будем готовы.

– Понятно.

– Я пойду.

– Иди.

Она пошла к двери. У двери обернулась.

– Аэдрис.

– Да.

– Хорошо, что ты не торопишь. Это редко.

Он чуть кивнул. Ничего не сказал. Вера тихо вышла.

В коридоре она прислонилась спиной к стене и постояла минуту с закрытыми глазами. Сердце колотилось где-то у горла. Ладонь, которой она трогала его плечо, ещё чувствовала чешую. Линия за ухом, по которой шёл его нос, горела как маленький ожог.

В Восточных Покоях она была около девяти вечера. Тэо уже ушёл – у него были домашние дела, и она его отпустила пораньше. Стражники Аэдриса стояли у двери, как обещано, тихие и невидимые. Айри принесла лёгкий ужин и убрала, не задавая вопросов.

Вера разделась перед тем, как лечь. И, раздевшись, увидела.

На левой ключице, под тем самым местом, где висел перламутровый диск-жетон, на коже проступил узор.

Он был еле виден. Если бы она не сняла диск, она бы его не заметила. Тонкие, тончайшие перламутровые линии, расходящиеся из одной точки. Завиток. Тот же узор, что у Аэдриса на груди, только меньше – может быть, в треть размера. Бледный. Свежий. Только-только проступающий.

Вера долго стояла перед маленьким зеркалом и смотрела.

Она не удивилась. Иссара предупредила, что это случится в ближайшие дни. Логика говорила, что после сегодняшнего эпизода в покоях Аэдриса это должно было произойти – что-то у него внутри активировалось, и у неё на коже отразилось.

Она не удивилась. Но она была поражена. Это слово точнее.

Она ещё постояла. Потом надела ночную рубашку – длинную, до пят, с узким воротом, который оставлял ключицы открытыми. Узор сквозь воротник был еле виден, но она его видела.

Она вышла. Прошла мимо Айри, которая ждала у двери.

– Айри. Госпожа Иссара ещё не спит?

– Кажется, ещё нет, госпожа.

– Я к ней.

– Я провожу.

Они дошли. Иссара действительно не спала – сидела в своей гостиной с одной маленькой лампой и тонким свитком на коленях. Когда Вера вошла, Иссара подняла глаза. Посмотрела. И сразу всё поняла.

– Покажи.

Вера села. Отодвинула воротник.

Иссара наклонилась. Посмотрела долго. Не касаясь. Потом выпрямилась.

– Так, – сказала она. – Это и есть метка.

– Я думала, она ярче.

– У молодых меток первые часы – еле видна. К утру будет ярче. К утру второго дня – отчётливо. Дальше – насовсем. Она у тебя будет до конца жизни, дочь моря. Если ты примешь Связь – она будет означать одно. Если не примешь – будет означать другое. Но она будет всегда.

– Хорошо. – Вера помолчала. – Иссара.

– Что?

– Я хочу к нему пойти. Сейчас. Сказать.

Иссара очень долго на неё смотрела.

– Иди, – сказала она наконец. – Это правильно. Только одно.

– Что?

– Не говори с ним сегодня о Связи. Не сейчас. Скажи ему просто, что она появилась. Покажи, если он попросит. И всё. Это много для одной ночи.

– Я знаю.

– Хорошо. Иди. Айри пусть тебя проводит до башни.

– Айри.

– Готова, госпожа.

В башню Вера поднялась около десяти вечера.

Стражники у двери, увидев её, не сказали ничего. Они её ждали – Айри, видимо, подала им знак. Один из них постучал в дверь. Не получив ответа сразу, постучал ещё раз.

– Войдите.

Голос Аэдриса был не сонный. Кажется, он тоже ещё не ложился.

Вера вошла. Он стоял у окна. Не в кресле – у окна. В той же лёгкой ночной рубахе, в которой Вера видела его на купальне. Босиком. Длинные серебристые волосы распущены по плечам.

Когда он повернулся и увидел её, у него ничего не изменилось в лице. Только он сразу понял, что она пришла не просто так.

– Что случилось?

– Аэдрис. Я с новостью.

– Слушаю.

Она подошла. Близко. Остановилась в трёх шагах. Расстегнула верхнюю пуговицу рубахи. Чуть-чуть отодвинула воротник, открывая левую ключицу.

– Появилась.

Он посмотрел. Долго.

Потом подошёл к ней – тоже близко, в шаге, не больше. Не прикасаясь. Просто посмотрел.

Узор у неё на ключице, в свете единственной лампы, горел тонким перламутровым огоньком. Тот же завиток, что у него на груди, в треть размера. Они смотрели вместе. И впервые с момента её прибытия в этот мир ни один из них не спешил заговорить.

– Вера, – сказал он наконец. – Я не знаю, что сказать.

– Я тоже.

– Я обещал не торопить.

– Я знаю. Ты и не торопишь.

– Я сейчас стою и смотрю на тебя, и обещание становится сложнее.

– Я знаю.

Они помолчали.

– Аэдрис. – Она застегнула рубаху обратно. – Я пришла, чтобы ты знал. Это всё. Я не пришла говорить о Связи. Иссара сказала – не сейчас. Я с ней согласна. Я просто хотела, чтобы ты увидел. Сегодня же.

– Спасибо.

– Я пойду.

– Иди.

Она повернулась. Шагнула к двери. Сделала ещё шаг. Остановилась.

Потом – она сама себе не объяснила, зачем, – повернулась обратно. Подошла к нему. Близко. Положила ладонь ему на плечо – туда же, куда днём в кресле. И, поднявшись на цыпочки, поцеловала его в щёку.

Не в губы. В щёку – у самого виска, где кожа гладкая и тёплая, и где чуть пахнет тем горьковатым жасмином, которым у него в покоях всё пропитано. Очень короткий поцелуй. Может быть, секунда.

Аэдрис не двинулся.

Она опустилась на пятки. Опустила руку. Не глядя на него – потому что если бы посмотрела сейчас, не удержалась бы, – повернулась и пошла к двери. Не быстро, но и не задерживаясь. У двери оглянулась. Один раз.

Аэдрис стоял там же, где она его оставила. С ладонью у щеки, на том самом месте, куда она его поцеловала. Лицо у него было такое, какого она у него никогда не видела. Не одинокое. Не царственное. Не пациентское. Просто – человеческое, как будто кто-то снял с него все четыреста лет, и под ними остался он сам.

Она тихо закрыла дверь.

На лестнице, спускаясь обратно, Вера думала об одном.

«Так, – думала она. – Хорошо. Завтра – первая доза. Послезавтра – посмотрим результат. Через неделю он поправится. Через две – мы закроем дело Верана. А потом – мы поговорим.»

Она пришла в свои Восточные Покои. Легла. Метка на ключице тихо светилась. Перламутровый диск-жетон она положила рядом с подушкой. Лампа догорала.

Она заснула почти сразу.

И ей опять снилось море. Тёплое, чужое, голубое. И гигантская манта с тёмными пятнами, медленно плывущая над её сном. И теперь – в первый раз – рядом с мантой плыл маленький морской дельфин с перламутровыми глазами. Кай’ри. Они вдвоём вели её через какую-то длинную ровную воду, к которой не было видно ни берега, ни горизонта.

«Иди-иди-иди-иди-иди», – говорили они, не разжимая ртов.

Глава 12. Семь дней

День 8. Первая капля

Покои Аэдриса в этот день были полны людей.

Иссара – в кресле у дальнего окна, с тростью на коленях. Седьмой Голос – рядом со столиком, на котором стояла маленькая глиняная склянка. Тэо – у её локтя, держа в руках чистую льняную тряпку и серебряную ложечку. Айри – у стены, как всегда, едва заметная.

И Аэдрис. В кресле у окна. В лёгкой белой рубахе, расстёгнутой у горла. Спокойный. Он за неделю поправился настолько, что сегодня даже не побледнел в ожидании процедуры. Просто сидел и смотрел на Веру.

– Готов? – спросила она.

– Готов.

– Открой рот. Одна капля. Я отсчитаю. Ты задержишь во рту секунд пять, потом проглотишь. Потом запиваешь водой, потом сядешь спокойно. Если будет тошнить – скажи. Если онемеет язык – скажи. Если что-то ещё необычное – скажи. Любая реакция сейчас важна.

– Понятно.

Вера наклонилась. Серебряной ложечкой набрала из склянки одну каплю мутной жидкости. Поднесла к его рту.

И вот тут она увидела, что он смотрит на неё.

Не на ложку. На неё. На её лицо, очень близко к его лицу – она наклонилась, ложка была у его губ. У него вертикальные зрачки расширились – не от страха перед лекарством, она это уже умела отличать. От другого.

– Аэдрис, – сказала она ровно, профессиональным голосом. – Открой рот.

– Извини.

Он открыл рот. Вера капнула. Он закрыл. Считала: раз. Два. Три. Четыре. Пять. Он сглотнул. Тэо подал воду – Аэдрис запил.

Минута тишины. Все шестеро в комнате молчали и смотрели на него.

– Как? – спросила Вера.

– Горько. Очень. Как ваш отвар, только хуже.

– Это хорошо. Значит, концентрация правильная. Что-то ещё?

– Подождём.

Они ждали. Иссара в кресле сидела не двигаясь. Седьмой Голос делал короткие пометки на маленьком пергаменте – он вёл свой протокол. Тэо смотрел на ложку, как будто проверял, не ошиблась ли она в дозе. Айри тихо принесла свежую воду в кувшине и поставила на столик.

Через шесть минут Аэдрис чуть-чуть побледнел.

– Тошнит, – сказал он.

– Это нормально. Дыши медленно. Если будет рвать – мы готовы, не сдерживай. Если просто тошнит – пройдёт через несколько минут.

Он закрыл глаза. Дышал. Медленно, через нос, с пятисекундной задержкой на выдохе. У него на лбу выступила тонкая испарина.

И тогда Вера сделала то, чего не планировала.

Она села на пол рядом с его креслом. Не на стул – на пол, на ковёр, прямо у его ноги. И положила свою ладонь поверх его ладони, которая лежала на подлокотнике. Не пожатие, не поглаживание – просто легла сверху. Тёплый вес. Знак: я здесь.

Аэдрис, не открывая глаз, медленно перевернул руку – и взял её ладонь в свою. Просто. Без давления. Они соединились пальцами, и его рука была чуть-чуть холоднее обычного – от тошноты сосуды сужались.

Иссара в кресле в дальнем углу очень тихо отвернула голову к окну. Седьмой Голос продолжал писать. Тэо смотрел в пол. Айри тихо вышла за свежим полотенцем. Все четверо в комнате одновременно решили, что они ничего не видят.

Прошло минут десять. Тошнота отступила. Аэдрис открыл глаза. Посмотрел вниз – на их сцепленные руки. Посмотрел на Веру.

Ничего не сказал.

Иссара тяжело поднялась из кресла. Тэо опустил серебряную ложечку на столик. Седьмой Голос свернул свой пергамент. Айри открыла дверь. Один за другим они вышли – не прощаясь, не оглядываясь, не делая церемоний. Как будто их и не было.

Дверь закрылась.

Аэдрис не отпустил её ладонь.

Вера, сидя на ковре у его ноги, тоже не отняла руку. Она просто сидела, смотрела на их пальцы – её узкие, его длинные, – и слушала, как у него под ладонью медленно успокаивается пульс.

Они так и просидели минут десять. Никто не сказал ни слова. У него постепенно вернулся цвет лица. У неё постепенно вышло из груди то напряжение, с которым она пришла на эту процедуру.

– Спасибо, – сказал он наконец. Очень тихо.

– За что?

– За то, что осталась рядом.

– Я бы и так осталась.

– Я знаю. За то, что не делала из этого медицинской манипуляции.

Она ничего не ответила. Просто чуть-чуть сжала его пальцы и потом отпустила. Встала. Собрала инструменты. У двери обернулась – он сидел в том же кресле, в той же позе. Только лицо у него было – теперь не больное и не царственное, а просто тёплое.

Она вышла.

День 9. Метка

Утром Вера проснулась от того, что левая ключица горела.

Это не было больно. Это было такое ощущение, какое бывает, когда место долго грело солнце, а потом потухло, – тепло остаётся под кожей. Она встала. Подошла к зеркалу.

Метка за ночь стала ярче. Завиток теперь был отчётливый – тонкие перламутровые линии светились ровным мягким светом, как будто у неё под кожей зажгли маленькую лампу. В зеркале – обычная женщина в ночной рубашке, с косой на плече, со светящимся узором на ключице.

Она долго смотрела.

«Ну вот, – подумала. – Теперь это видно.»

Через час она пришла к Аэдрису на утренний осмотр. Аэдрис её ждал в кресле, в той же лёгкой рубахе. Когда она вошла, он встал. Подошёл. Очень близко. И, не спросив разрешения, отодвинул воротник её рубахи. Не широко – просто настолько, чтобы стало видно метку.

– Стало ярче, – сказал он тихо.

– Да.

– Можно?

– Можно.

Он положил ладонь на её ключицу. Поверх метки. Полностью – большая мужская ладонь покрывала весь её узор.

И Вера замерла.

Это было не как позавчера, когда она сама гладила его плечо – рваное, нечаянное движение. Это было спокойное прикосновение. Он не дрожал, не торопился. Просто положил ладонь и держал.

Кожа под его ладонью у неё стала горячей. По всей метке – каждый завиток, каждая линия – расходилось тепло. Глубокое. Под кожей. Как будто внутри её груди что-то медленно поворачивалось, отвечая на это касание.

– Аэдрис, – сказала она. Голос у неё вышел не совсем её. – У меня сейчас сердце сто двадцать.

– Я знаю. У меня тоже.

– Это, я думаю, не очень похоже на осмотр.

– Это совсем не похоже на осмотр.

Он медленно – очень медленно – отнял руку. И, не отступая от неё, сказал:

– Я её чувствую через ладонь. Не как кожу – как отклик. Метку. Жемчужина и метка – они в один голос. Это странно. Я раньше думал, что это поэтическое преувеличение в старых песнях. Сейчас я думаю иначе.

– И что – в один голос?

– Тёплое и тихое. Как когда стоишь у воды летним вечером и слушаешь, как она дышит. Я не могу объяснить лучше. У меня нет слов.

Вера ничего не ответила. У неё своих слов тоже сейчас не было.

Они так и стояли – близко, лицом к лицу, без касания. И ему нужно было сделать одно движение, чтобы оказаться у её губ. И ей – одно движение, чтобы оказаться у его.

Никто этого движения не сделал.

Она поставила ему стул. Села напротив сама. И на этот раз осмотр прошёл совсем спокойно – она знала, чего от себя ожидать, и он знал, чего ожидать от себя. Они были взрослые. Они умели держать руки при себе, когда нужно.

Они оба это делали с очень большим усилием. Это тоже было видно.

День 10. Завтрак

На третий день после первой дозы Айри принесла в покои Аэдриса два прибора.

Вера, войдя, удивилась. Аэдрис, перехватив её взгляд, спокойно сказал:

– Я попросил. Если ты не возражаешь.

– Я не возражаю.

– Тогда садись.

Низкий стол был накрыт просто. Свежие фрукты – местные, незнакомые Вере. Тёплый хлеб с какими-то семенами. Сыр. Маленькая глиняная чаша с золотистым мёдом. Две чашки с горячим – пряным, с мятой.

Они сели по обе стороны стола. На полу, на низких подушках, как тут принято. Айри тихо вышла. Они остались вдвоём.

– Это что? – Вера показала на странный фрукт – округлый, размером с детский кулак, с тёмно-зелёной кожурой и красноватыми разводами.

– Это камо. Морской плод.

– Морской – в смысле, растёт у моря?

– В смысле, растёт из моря. Это водоросль, которая каждые сорок лет цветёт. Цветок превращается в плод, плод прибивает к берегу, его собирают. Один плод даёт пятнадцать-двадцать вот таких. Это считается у нас деликатесом. Их редко едят.

– Почему?

– Потому что их сложно собирать. Цветение водоросли – раз в сорок лет. Если ты пропустил время – ждёшь ещё сорок лет.

Вера взяла камо. Понюхала. Пахло тёплым морем и чем-то солёно-сладким – Вера никогда такого запаха не нюхала.

– Как его едят?

– Сначала открой. Большим пальцем. По верху.

Она открыла. Изнутри фрукт оказался белым, с тонкими голубыми прожилками, влажным, светящимся изнутри слабым жемчужным светом – как будто и фрукт здесь, в этом мире, тоже был жемчужный. Запах усилился.

– Теперь рукой. Без ножа. Большим пальцем выложи мякоть на хлеб. Тонким слоем. С мёдом.

Она сделала. Намазала. Откусила.

И на мгновение забыла, что она вообще в чужом мире. Это был вкус, который у неё на родине не существовал в принципе. Сначала – солёное, очень тонкое, как самые лучшие морские устрицы. Потом – сладость, медовая, цветочная. Потом – короткое горьковатое послевкусие, как от хорошего шоколада. И всё это держалось на языке ещё минуту после того, как она проглотила.

– О, – сказала Вера. Тихо. – О, это.

– Хорошо?

– Хорошо. Это очень. Хорошо.

Аэдрис смотрел, как она ест. Очень внимательно – и при этом без всякого нажима, как смотрят, когда рады. Себе он тоже намазал – гораздо толще, чем ей. Сел напротив. Ел тоже.

– Аэдрис, – сказала Вера, когда первый камо был доеден. – Расскажи мне про что-нибудь обычное.

– Что значит обычное?

– Не про жемчужину. Не про политику. Не про болезнь. Что-нибудь, что у тебя в жизни просто было. Что-то хорошее.

Он подумал.

– Когда мне было шестнадцать, – сказал он наконец, – я впервые ушёл в драконью форму без сопровождения. Над морем. Один.

– Расскажи.

– До этого меня учили четыре года. Сначала – выходить в драконью форму у берега, не отплывая. Потом – у берега, но в воде. Потом – у берега, в воде, и совершать первые броски в воздух. Я к тому времени уже летал, но только с отцом или с дядей рядом. А в шестнадцать у нас, у драконьих детей, есть право первого полёта. Это значит – отец отпускает тебя одного. Никто не сопровождает. Ты летишь, куда хочешь. Возвращаешься, когда хочешь. Это первый раз в жизни, когда ты сам.

Аэдрис помолчал. Вера видела по его лицу, что он сейчас не во дворце, а там, в шестнадцатилетнем небе.

– Я выбрал юг. Полетел вдоль большого течения. Тогда лето было раннее, и под водой ещё стояли стаи серебряной рыбы – миллионы, целые облака. Я нырял в них. Знаешь, что это? Ты – длинный, в крыльях, входишь в стаю, и она вокруг тебя расступается серебром. Тысячи маленьких рыб, отражающих солнце, обтекают тебя со всех сторон. И ты летишь сквозь них прямо под водой, и они тебя касаются – еле-еле, как касается дождь. А потом ты выскакиваешь из воды вверх – и они выскакивают за тобой, и на секунду в воздухе вокруг тебя – серебряный дождь. Сотни рыб в воздухе одновременно. И солнце на них. И небо.

Аэдрис чуть улыбнулся. Глазами.

– Я тогда так шесть часов летел. Не мог остановиться. Думал – теперь я знаю, зачем меня сделали драконом. Не ради государства. Не ради Дома. Ради вот этого. Ради того, чтобы войти в стаю серебряной рыбы и вылететь из неё в небо.

– А что отец сказал, когда ты вернулся?

– Отец меня встретил у причала и спросил: «Ну?». Я сказал: «Серебро.» Отец сказал: «Я знаю.» И больше мы об этом никогда не разговаривали. У нас в семье это считается личным – первый полёт. О нём не говорят. Я только сейчас тебе рассказал, потому что ты спросила.

Вера долго смотрела на него.

– Я очень рада, что спросила.

– Я тоже.

– А ты ещё летаешь так?

– Не часто. Последние годы – почти нет. Раньше летал. Сейчас, наверное, опять буду.

– Когда?

– Не знаю. Когда буду готов.

Они помолчали. Доели первый камо. Аэдрис открыл второй – на двоих.

– А ты? – спросил он. – Расскажи мне теперь.

Вера подумала.

– У нас на втором курсе ветеринарной академии, – сказала она, – мы с подружкой нашли на дороге щенка. Совсем маленького, кожа да кости, с торчащими лопатками. Кто-то выбросил из машины – мы видели, как машина уехала. Это было поздней осенью, моросил дождь, было холодно. Щенок был чёрный, с белой грудкой, и он не плакал, не скулил – просто лежал в луже и смотрел на нас вверх. Я думала – он умрёт через час.

Она помолчала.

– Мы его принесли в общежитие. Мы тогда жили в общежитии вчетвером – я, Лена, Маша и Оля. У нас было маленькое кубло на четвёртом этаже, две кровати, два стола, один стул, и комендантша, которая запрещала держать животных. Мы положили щенка на полотенце на батарею. Лена пошла в круглосуточный аптечный – купила глюкозу для капельниц, шприцы, какие-то нити. Маша сидела рядом со щенком и грела его руками. Оля пошла к старшим курсам – выпрашивать инструменты. Я к тому времени уже умела ставить капельницу – мы летом проходили практику в клинике, и я там делала это много. Поставила. Щенок принимал. Через два часа он впервые поднял голову.

Аэдрис слушал внимательно. Не перебивал.

– Мы его три недели прятали от комендантши. Кормили из шприца. Назвали – Профессор, потому что у него были такие умные глаза, как будто он всё про нас понимает. Через три недели его наконец нашла комендантша. Шум, крик, угрозы выселить. Тогда наша староста курса – суровая женщина, доктор ветеринарных наук, такая, какую все боялись, – узнала. Она пришла к комендантше, посмотрела на Профессора, посмотрела на нас, и сказала: «Это будет собака клиники. Я её беру под свою ответственность.» Комендантша ничего не смогла возразить.

– Что было дальше?

– Профессор прожил у нас в клинике десять лет. Стал главной собакой курса. Все четыре наших года – мы у него росли. Он встречал нас по утрам, провожал по вечерам, спал на старом одеяле под рентгеновским кабинетом. У него был свой подоконник, своя миска, свой коврик. Когда мы выпускались, мы все четверо плакали – мы оставляли Профессора в клинике. Староста сказала: «Не плачьте. Он живёт здесь, ему хорошо.» И правда – Профессор прожил там до самой старости. Мы все приезжали к нему. Лена – раз в год. Маша – каждый месяц. Я – каждые два месяца, потому что мне было ближе. Оля переехала в Москву, но прилетала специально к нему.

– Он умер?

– Да. Год назад. Очень спокойно. На своём коврике под рентгеновским кабинетом. Староста позвонила мне и сказала, и я плакала, но это была не печаль. Это было – спасибо. Он прожил хорошую длинную жизнь. И всё началось с того, что Маша на втором курсе сидела с ним на батарее и грела его руками.

Аэдрис долго на неё смотрел.

– Это, – сказал он наконец, – самая лучшая история, которую я слышал за двести лет.

– Правда?

– Правда. Четыре девушки в маленькой комнате. Аптека ночью. Капельница на батарее. Собака, выросшая в клинике. Это жизнь. У нас тут такого не бывает.

– Не бывает?

– Не бывает четырёх студенток в одной комнате с одной собакой. У нас всё устроено иначе. У нас у каждого свой дом, своя кормилица, свой повар. У нас никто никогда не сидит на батарее. У нас в принципе нет батарей.

Вера тихо рассмеялась.

– Это правда грустно?

– Это правда грустно. У нас много хорошего, но такого – нет. У нас нет студенческих общежитий.

– Тогда я тебе сейчас одну вещь скажу. – Вера наклонилась через стол. – Самые счастливые годы моей жизни – это были эти четыре года в общежитии. С Леной, с Машей, с Олей, с Профессором, с холодным окном, с одной капельницей на батарее и с глюкозой, которую купили в круглосуточной аптеке. Если у вас этого нет – это и есть, наверное, ваш самый главный недостаток. У вас не из чего расти.

Аэдрис долго смотрел на неё.

– Я в этом, – сказал он наконец тихо, – с тобой согласен.

Они доели завтрак в тишине. Спешить было некуда.

День 11. Прогулка

В этот день Аэдрис впервые за год вышел из своих покоев.

Не в Совет. Не в Малый Зал. В сад. Просто пройтись.

Вера вела его. Они спустились по витой лестнице башни – медленно, потому что Аэдрис всё ещё ослаб после года болезни, и долгая нагрузка ему была тяжела. Стражники в тёмно-синем шли впереди и сзади. Тэо и Седьмой Голос – в десяти шагах позади. Иссара не пошла – сказала, что в её возрасте сады – это для тех, у кого ещё есть зубы наслаждаться запахами.

Когда они вышли в сад, Аэдрис остановился.

Сад был тот самый, через который Вера в первый день шла с Иссарой – с прудами у деревьев, с орхидеями, с павлинами с синими хохолками. Только сейчас было полуденно, и всё цвело. Жасмин – огромные тяжёлые цветы, открытые на солнце. Какие-то ярко-розовые с белыми полосами цветы, которых Вера не знала. Маленькие красные ягоды на деревьях, похожие на смородину. Запах был – Вера набрала полный нос и остановилась.

Аэдрис стоял рядом. Он смотрел вокруг с тем выражением, которое бывает у людей, которые год не были дома и наконец вернулись.

– Не дышал этим, – сказал он. – Год не дышал.

– Запах хороший?

– Запах мой. Это сложно объяснить. Это, наверное, как у тебя там запах твоего города. У меня – этот сад.

Он медленно пошёл по дорожке. Вера рядом – на полшага позади. Он остановился, подождал её. И, когда она поравнялась с ним, обнял её за плечи.

Не как пациент опирается на лекаря. Просто рукой за плечи, как берут женщину, когда идут с ней рядом. Тёплая, не давящая рука. Своя.

Вера ничего не сказала. Она просто пошла дальше – так же медленно, как он. Под его рукой.

– Это, – Аэдрис показал на дерево с маленькими красными ягодами, – это исса. Священное дерево Дома Серебряного Течения. Они говорят, что когда первый из их предков впервые ступил на эти острова, он сел отдохнуть под таким деревом, и ягоды его накормили. Поэтому исса под их защитой – никто не имеет права её срубить. Но любой имеет право съесть ягоду.

Вера сорвала одну. Маленькую, ярко-красную, тёплую от солнца. Положила в рот. Кисло. Очень кисло. Она поморщилась. Аэдрис тихо рассмеялся.

– Это потому, что незрелая. Они в основном кислые. Сладкими бывают раз в десять лет, в особо удачные годы.

– Я угадала с десятилетием.

– Ты угадала с климатом.

Они пошли дальше. Он показал ей жасминовое дерево – то самое, которое в его курильнице каждый вечер. Сказал, что у Дома Лазурного Двора оно растёт только в одном месте – в северном уголке этого сада, потому что для него нужна тень и влажность. Показал ей озеро лотосов – большое, с десятью видами лотосов, каждый из которых цветёт в своё время года, так что круглый год есть цветение. Показал маленький храм в дальнем углу – каменный, в форме раковины, очень древний. Сказал, что это храм Первой Императрицы, основательницы Дома, чьё имя в записях сохранилось, но кто она была на самом деле – никто уже не помнит.

– Ты ходишь сюда?

– Не хожу. Я не верю в Первую Императрицу. Я думаю, она миф.

– И всё-таки храм стоит.

– Стоит. На всякий случай.

Они вернулись к скамейке у пруда с лотосами. Сели. Аэдрис не отнял руку – теперь она лежала на её плечах. Не обнимая, но рядом. Просто рядом.

Вера сидела не двигаясь. У неё в груди было тёплое медленное счастье – какое-то очень чистое, без всяких ожиданий и без всяких страхов.

– Аэдрис.

– Да.

– Я в первый раз за одиннадцать дней чувствую, что я в этом мире живу. Не работаю, не борюсь, не лечу. Живу.

– Хорошо.

– Это, наверное, опасное чувство.

– Почему?

– Потому что я могу к нему привыкнуть.

Аэдрис помолчал.

– Привыкай, – сказал он наконец. – Я не возражаю.

Она ничего не ответила. Просто облокотилась немного на его плечо. И они сидели у пруда лотосов ещё минут двадцать, в полной тишине, под жасмином, среди этого странного, чужого, постепенно становящегося своим мира.

День 12. Балкон

В этот вечер она сама пришла к нему – без причины. Просто пришла.

Он стоял на балконе. Покои выходили на западную сторону, и в этот час солнце заходило прямо за горизонтом моря – окраска неба была такая, какой Вера в своём мире никогда не видела. Полосы – пурпурная, оранжевая, золотая, и потом сразу очень глубокая синева. Облака стояли неподвижно, как будто их кто-то нарисовал и забыл забрать. На воде – длинная серебряная дорожка от уже невидимого солнца к горизонту.

Аэдрис, услышав её шаги, обернулся.

– Ты пришла.

– Я пришла.

– Без повода?

– Без повода.

– Хорошо.

Он подождал, пока она подойдёт. Не двинулся ей навстречу. Когда она встала рядом с ним у балконных перил, он медленно – без всякой неловкости, как будто это было самое обычное движение в мире, – обнял её за плечи.

Не плотно, не собственнически. Просто рука легла, и осталась. Тёплая. Тяжёлая. Своя.

Вера, не глядя на него, прислонилась немного к его боку. И они молча смотрели на закат.

Прошло минут пять.

– Аэдрис, – сказала она наконец.

– Да.

– Расскажи мне про твой мир.

– Какой мир?

– Этот. Семь Течений. Всё. Я тут уже двенадцать дней, и я понимаю кусочки, но не вижу целого. Расскажи.

Он подумал.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда я начну с воды.

– С воды?

– С воды. У нас всё начинается с воды. Архипелаг – это семь больших островов и тысячи маленьких. Все они стоят в одном огромном тёплом море. Между островами – течения. Семь основных. Каждое течение – это, в нашем понимании, живое. У него есть характер. Есть привычки. Есть имя. Семь течений – это семь моих Домов. Каждый Дом был основан тем, кто первым проплыл от одного острова к другому по своему течению, и кто понял его особенности.

– А вы понимаете течения?

– Старые драконы – да. Молодые – догадываются. Я понимаю четыре течения из семи хорошо, одно – приблизительно, два – почти нет. Это считается средне. Хороший владыка должен понимать шесть из семи.

– И этому учат?

– И этому учат. С детства. Меня учил мой отец, его учил его отец. У нас драконьи дети с восьми лет идут к воде каждое утро. К десяти годам они умеют слушать течения. К пятнадцати – могут идти по ним без лодки, в драконьей форме, плыть по нескольку дней. К двадцати – должны выбрать своё течение и пойти по нему до самого истока, и принести оттуда камень. Этот камень потом висит у дракона на шее всю жизнь.

– У тебя есть такой камень?

– Есть. Я не ношу его. Он лежит в покоях, в шкатулке. Я тебе покажу, если хочешь.