Текст книги "Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ)"

Автор книги: Сия Ник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Седьмой Голос поднял руку.

– Я разрешу себе возразить уважаемому Первому. Год назад я тоже не имел инструмента для увеличения. Я не имею его сейчас. Никто из нас не имеет. И, тем не менее, мы лечили Его Величество – настойками, песнопениями, ритуалами. Все эти лечения тоже были без подтверждения диагноза, – наоборот, без даже попытки поставить диагноз. Мы исходили из того, что это проклятие, потому что так казалось правильным. У лекаря Веры, в отличие от нас, есть последовательная гипотеза. Я не вижу, в чём её подход хуже нашего.

В рядах синих ряс снова прошло движение. Аммар повернулся к Седьмому всем телом.

– Седьмой Голос. Вы понимаете, что вы сейчас говорите?

– Понимаю, Первый, – сказал Голос Глубины тихо. – Я говорю это потому, что год лечил Его Величество и не вылечил. Я был там. Вас, простите, не было. Это разные позиции.

Аэдрис чуть-чуть наклонил голову – едва-едва, но Вера заметила. И поняла, что он сейчас расположен к Седьмому Голосу больше, чем когда-либо за этот час.

– Возражение принято, – сказал Аэдрис. – Но также принято к сведению. Лекарь Вера – продолжайте забор образцов. Седьмой Голос – спасибо.

Голос Глубины наклонил голову. Аммар сел.

Слюну Вера взяла через маленькую чистую льняную палочку, которую Аэдрис, по её просьбе, подержал во рту полминуты. Палочку она положила в первую плошку, плотно закрытую крышкой. Подписала. Соскоб с груди – она аккуратно подняла обратную сторону рукоятки маленького ножа и провела по краю свежей язвы. Чуть-чуть, без давления. Скребок мутно-белого вещества остался на лезвии. Она перенесла его в плошку с морской водой. Соскоб с запястья – точно так же. Чешуйку – пинцетом, аккуратно, ту самую, что позавчера уже наполовину отошла. В четвёртую плошку, сухую, без воды.

На всё это ушло минут пятнадцать. В зале было тихо. Только скрип пера и периодическое тихое шипение Аммара, который не мог удержаться комментировать каждое движение.

Когда Вера выпрямилась, у неё были собраны все четыре образца.

– Готово, – сказала она. – Теперь – план лечения.

Семь Голосов на скамьях ощутимо подались вперёд.

– Снаружи, на кожу. – Она показала на дальний конец стола, где Тэо, по её знаку, выложил банку с мазью и кувшинчик с серным порошком, заранее принесённые из кабинета. – Серная ванна сегодня вечером. Концентрация – одна часть порошка на двадцать частей воды. Это очень слабо. Я хочу проверить переносимость, прежде чем увеличивать дозу. Длительность – полчаса. После ванны – мазь на основе серы, рыбьего жира и пчелиного воска. Тонким слоем на активные язвы. Цель: остановить рост грибка на поверхности и ускорить заживление эпителия.

– Внутрь, питьём. – Она показала маленький мешочек с серовато-зелёными листьями. – Отвар из этих листьев, два раза в день, по чашке. Эти листья, как мне сказал травник, содержат вещество, противодействующее гниению. На наш язык – антисептическое и противовоспалительное средство. Цель: общая поддержка, снижение системного воспаления, лёгкое антигрибковое действие.

– По всему телу, изнутри. – Она сделала паузу. Поняла, что сейчас будет крик. – Через четыре-пять дней – вытяжка из плесени.

Семь Голосов вскочили все сразу. Все семеро, кроме Седьмого. Как кукольный театр, у которого одновременно дёрнули за шесть нитей.

– Что? – почти прохрипел Аммар.

– Лекарство, изготовленное из контролируемо выращенной плесени, – сказала Вера. – Та же плесень, которую я собирала вчера в библиотечном подвале. Сейчас она у меня растёт на питательной среде. Через два дня я смогу проверить под увеличением, какие штаммы дают нужное вещество. Через четыре или пять – извлеку из выбранного штамма вытяжку, проверю её на тестовом образце, и если она работает против грибка – буду давать Его Величеству. Начну с очень малой дозы – одна капля, растворённая в чашке воды. Если будет переноситься – увеличивать. Это лекарство, которое в моём мире спасло за сто лет столько жизней, сколько живёт сейчас в Сар-Аммате.

– Это гниль, – сказал Аммар.

– Это антибиотик, – сказала Вера. – Я понимаю, что для вас это одно и то же слово. Для меня – два разных. Лекарство – это то, что лечит, неважно, как оно красиво называется. Через два дня у меня будет инструмент для увеличения. Через четыре-пять – лекарство. Если вы хотите быть в лаборатории и наблюдать за всеми этапами – пожалуйста. Я приглашаю вас, Седьмой Голос, лично – вы, кажется, единственный из семи, кто способен наблюдать без предвзятости. Если вы захотите – учиться, у меня есть кому показывать.

Седьмой Голос – Голос Глубины – впервые поднял на неё глаза прямо. И в этих глазах было то самое, что Вера уже видела вчера в глазах Тэо. Любопытство. Голод. Голод человека, который сорок лет занимается чем-то одним, и вдруг ему предлагают увидеть это иначе.

Голос Глубины ничего не сказал. Только наклонил голову – едва-едва, в сантиметре от прежнего положения. Но Вера это запомнила. Аммар запомнил тоже.

– Я буду требовать, – сказал Аммар сухо, – чтобы все эти этапы проходили под надзором Совета. Чтобы образцы, плесень и вытяжки осматривались и фиксировались. Чтобы перед тем, как Его Величество примет хоть каплю этого… лекарства… Совет вынес заключение.

– Согласна, – сказала Вера. – При одном условии.

– Каком?

– Заключение не должно превышать суток. Иначе мы потеряем время. Если Совет хочет участвовать в процессе – пусть участвует на тех же скоростях, на которых работаю я.

Аммар сжал челюсти.

– Принято, – сказал он.

Аэдрис, который весь последний час сидел молча, наконец заговорил.

– Хорошо. Тогда зафиксируем в протоколе следующее. Первое: лечение начинается сегодня вечером – ванна, мазь, отвар. Второе: через четыре-пять дней – введение вытяжки из плесени, после предварительного осмотра Седьмым Голосом. Третье: лекарь Вера имеет право свободного передвижения по дворцу, доступа к материалам, помощника и охраны. Четвёртое: Совет Семи Голосов имеет право наблюдения, право вопроса и право внесения протеста в протокол, но не имеет права остановить процедуру. Только я имею это право, и я делегирую его лекарю Вере в случае, если решение должно быть принято экстренно. Все согласны?

В зале было молчание. Никто не возражал. Только Аммар, после паузы, сказал:

– Прошу зафиксировать моё личное несогласие с пунктом два.

– Зафиксировано, – сказал писарь.

– Тогда мы закончили, – сказал Аэдрис. – Совет – благодарю за участие. Лекарь Вера – благодарю за работу. Иссара – задержись.

Семь Голосов поднялись и, цепочкой, в одинаковом ритме, вышли. Аммар – последним, и, проходя мимо Веры, чуть-чуть склонил голову. Это был тот самый поклон, что у Верана позавчера в тронном зале. Поклон ненависти. Вера ответила таким же – ровно той же глубины.

Лорд Веран встал свободно, потянулся, как зритель, посмотревший интересную пьесу.

– Госпожа Вера, – сказал он, проходя мимо. – Это было занимательно. Я приду в следующий раз. Если вы не возражаете.

– Не возражаю, – сказала Вера спокойно.

– Прекрасно.

Он вышел. Старики-советники, шепчась, пошли следом. Писари собрали пергамент, поклонились и тоже вышли. Тэо у стены ослабил наконец хватку на сумке и выдохнул.

В зале остались Аэдрис, Иссара и Вера. И Тэо.

– Тэо, – сказала Вера. – Унесите образцы в кабинет. Поставьте на стол, накройте тряпками. Не разбейте. И попросите кухню готовить серную ванну к восьми вечера.

– Есть, – сказал Тэо. Поклонился. Вышел.

Аэдрис на возвышении пошевелился. Закинул ногу на ногу. Посмотрел на Веру.

– Вера, – сказал он. – Подойди.

Она подошла. Иссара тоже подошла – медленно, опираясь на трость. Они теперь стояли втроём у возвышения, в полуденном свете из окон.

– Ты, – сказал Аэдрис, – провела очень тяжёлый час.

– Я знаю.

– И сделала это хорошо.

– Спасибо.

– Не извиняйся за стиль.

– Я не извинялась.

– Веран пытался заставить тебя извиняться. Ты не извинилась. Это правильно. Не извиняйся за стиль никогда. Когда у тебя в руках чужая жизнь, у тебя не остаётся времени на извинения. Я знаю.

Вера на это не сразу нашлась, что сказать. Сказала:

– Сегодня вечером – ванна.

– Я знаю. Я буду.

– И ещё одно. Сейчас. Раз уж мы тут.

– Что?

– Я хочу посмотреть зону грудины. Целиком. Не только в области, где я брала соскоб. И я хочу посмотреть сердцевину. Глазами. Без прикосновения. Под честное слово Иссары, что это не считается нарушением правил.

Аэдрис посмотрел на Иссару. Иссара, очень медленно, посмотрела на него. Между ними прошёл какой-то взгляд, который Вера не считывала, но видела по интенсивности. Долгий. Иссара кивнула – едва-едва.

– Без прикосновения – не считается, – сказала старуха. – Это её право как лекаря.

Аэдрис, не вставая с кресла, расстегнул рубаху. Так же, как делал бы это в покоях. Только теперь Вера наклонилась и посмотрела очень внимательно – на всю переходную зону, на всю границу чешуи с кожей, на всю грудину.

И в центре – на той самой круглой зоне, прямо над сердцем, – она увидела узор.

Тонкие, тончайшие перламутровые линии, расходящиеся из одной точки, образующие что-то вроде завитка. Не язва. Не сыпь. Не воспаление. Это было нечто другое – гораздо красивее, гораздо тоньше, гораздо более сделанное, чем что-либо болезненное. Завиток. Как если бы кто-то изнутри его кожи рисовал тонким перламутровым карандашом.

– Что это? – тихо спросила Вера.

– Сердцевина, – сказал Аэдрис. – То место, где у меня жемчужина.

Вера выпрямилась. Посмотрела на Иссару.

– Иссара. Подождите. Аммар сегодня сказал – «жемчужина сердца». Аэдрис подтвердил, что у каждого дракона внутри грудной клетки растёт жемчужина. Это, я правильно понимаю, физический объект? Не метафора?

– Физический, – сказала Иссара. Сказала ровно, как будто отвечала на вопрос про погоду.

– Где конкретно она находится?

– Здесь. – Иссара показала тростью на грудину Аэдриса, не касаясь. – Под костью. Между лёгкими, чуть правее сердца. У каждого дракона – своя.

– Какого размера?

– У молодых – с лесной орех. У взрослых – с большое перепелиное яйцо. У очень старых – с куриное.

– И она растёт всю жизнь?

– Растёт.

– То есть, – медленно сказала Вера, обращаясь больше к самой себе, – вы говорите, что у дракона в средостении лежит жемчужный конкремент размером с куриное яйцо.

– Не конкремент, – сказала Иссара мягко. – Конкремент – это слово, которое ты привезла из своего мира. У нас это не камень и не болезнь. Это часть тела. У вас, у людей, есть сердце. У нас, у драконов, есть сердце и жемчужина. Это две разные вещи. Жемчужина не давит на сердце. Жемчужина не мешает дышать. Жемчужина не болит. Она просто есть.

– А как вы это знаете? Кто-то когда-нибудь её видел?

– Конечно. После смерти каждого дракона жемчужину извлекают. У нас на каждом Доме хранится коллекция жемчужин предков. У Дома Аэдриса в храме лежат двадцать две жемчужины – от всех его предшественников.

Вера переварила это. Перевела дыхание.

– Хорошо. У него в груди жемчужина. Это физический объект, который влияет на физиологию или нет?

Иссара чуть-чуть улыбнулась.

– Влияет, дочь моря. Только не на ту физиологию, к которой ты привыкла.

– Подробнее, – сказала Вера.

И в этот момент она впервые увидела, как Иссара уходит от ответа. Старуха сделала маленькую паузу – на полтона дольше, чем нужно для естественного ответа, – и сказала:

– Подробнее, дочь моря, мы поговорим позже. Не здесь. Это длинный разговор, и я не уверена, что он сейчас уместен.

– Почему неуместен?

– Потому что у нас есть пациент, у которого через несколько часов серная ванна, и тебе ещё надо к ней подготовиться. Эта тема – не на бегу.

Вера посмотрела на Иссару очень внимательно. Иссара выдержала взгляд.

– Хорошо, – сказала Вера спокойно. – Тогда сегодня вечером, после ванны. Вы придёте ко мне в кабинет. И мы поговорим. Подробно.

– Приду, – сказала Иссара.

Аэдрис, всё это время сидевший с расстёгнутой рубахой, слегка наклонил голову.

– Жемчужина – это часть меня, – сказал он спокойно. – Я не возражаю, чтобы ты знала о ней больше. Только спрашивай меня тоже, не только Иссару. Я отвечу на то, на что могу ответить.

– Спрошу. Сегодня вечером, в купальне, у меня будет два часа сидеть и слушать. Если позволите – задам вопросов.

– Позволю.

– И ещё одно, Аэдрис. – Вера наклонилась снова, к самой грудине. – Этот узор. Сердцевина. Он сейчас выглядит так, как раньше, или изменился?

Долгая пауза.

– Я не уверен, – сказал Аэдрис тихо. – Кажется, изменился. Кажется, раньше он был меньше и проще. Сейчас линии стали тоньше и сложнее. Но я давно не разглядывал свою грудь так внимательно – может быть, мне кажется.

Иссара рядом, опираясь на трость, смотрела на узор очень внимательно. И на её сухом лице сейчас впервые за все эти дни появилось выражение, которое Вера не считывала. Что-то между испугом и узнаванием.

– Иссара, – тихо сказала Вера. – Что-то не так?

Старуха не ответила сразу. Подумала. Слишком долго подумала.

– Это твоя профессиональная любознательность, – сказала она наконец. – Это похвально. Жемчужина у дракона – анатомическая особенность. Иногда узор меняется с возрастом. Не делай далеко идущих выводов.

Сказала она это ровным голосом. Но Вера, которая ставила диагнозы по голосу хозяев уже одиннадцать лет, очень отчётливо услышала: Иссара что-то знает. И не говорит.

– Иссара.

– Что?

– Я к этому вернусь.

– Я знаю, дочь моря. Поэтому и говорю – позже.

Вера на это кивнула. Запомнила. И – может быть, впервые с момента попадания в этот мир – почувствовала, что у неё в этом дворце есть теперь не одна, а две загадки: болезнь Аэдриса, и узор на его сердцевине, который изменился, и о котором Иссара что-то знает, но молчит.

– Хорошо, – сказала Вера ровно. – Я пойду готовить ванну.

– Иди, – сказал Аэдрис.

Она пошла к двери. У двери обернулась.

Аэдрис застёгивал рубаху. Иссара стояла рядом с возвышением и смотрела на него очень внимательно – как смотрит мать, узнавшая что-то важное о своём ребёнке и не знающая ещё, как ему об этом сказать.

Вера тихо вышла.

Глава 6. Первый разговор

К концу дня всё в её кабинете шло своим ходом. Тэо разложил четыре образца под тряпками с подписями. Плесень в плошках уже подсохла на поверхности, и Вера, осторожно проверив пальцем края, поняла, что колонии прижились – на трёх из семи плошек уже виднелся свежий рост. Это была хорошая новость.

«Хорошо, – подумала Вера. – Плесень растёт. Образцы взяты. Жемчужина для линзы будет через два дня. До серной ванны ещё четыре часа.»

Она вытерла руки. Посмотрела в окно. И где-то в глубине, под профессиональным удовлетворением и общей усталостью, у неё в груди – на левой стороне, под ключицей, ровно там, где лежал перламутровый диск-жетон, – было то странное тёплое ощущение, которое появилось вчера утром и не уходило.

«Статика», – сказала она себе.

«Что-то ещё», – отозвалось то место, где было ощущение.

Она велела себе об этом не думать.

К вечеру всё было готово.

Серная ванна – это был большой бронзовый чан в купальне Аэдриса, наполненный тёплой морской водой с растворённым серным порошком; Вера сама стояла, пока повар отмерял порошок, и сама проверяла, чтобы пропорция была правильной. Слабая. Очень слабая. Печень у Аэдриса и без того страдала, и Вера не собиралась добавлять ей нагрузки. Мазь – это была банка с густой беловатой массой, которую дворцовая мастерица сварила из серы, рыбьего жира и пчелиного воска (тут оказался местный аналог пчёл – мелкие летучие существа, делавшие что-то похожее на воск из цветочной пыльцы; Вера не стала вдаваться в подробности). Отвар – глиняная чашка с тёплым горьковатым настоем серых листьев и мёдом для смягчения вкуса.

Когда Вера пришла обратно в покои Аэдриса, было поздно – почти восемь вечера. Купальня располагалась в нижней части его башни, в отдельной комнате. Аэдрис уже ждал. Без рубашки, в тёмных штанах, с распущенными волосами.

Вера, впервые видя его без рубашки полностью, постаралась смотреть профессионально. Получилось не совсем.

Она профессионально отметила: чешуя занимает примерно сорок процентов поверхности торса (грудина, бока узкими полосами, спина широкой полосой); граница поражений идёт по всему периметру и, видимо, есть и сзади; мышечная масса хорошая, плотная, рабочая; рёбра не проступают; брюшная стенка крепкая, с чёткими линиями пресса; кожа на руках и плечах чуть бледнее обычного, с лёгкой желтизной – но и только.

Никакой истощённости. Никакого отёка. Никакого видимого ослабления тела, которого обычно ожидаешь увидеть у человека после года хронической инфекции.

Это, как минимум, означало одну вещь, которую Вера сразу занесла в мысленный протокол: драконы держат тело иначе. У них болезнь съедает что-то другое, не мышцы. У человека за такой период мышцы ушли бы первыми. У Аэдриса – нет. Что-то в драконьем метаболизме защищало мышечную массу. Возможно, та самая жемчужина, про которую Иссара отказывается рассказывать.

И – между всеми этими профессиональными отметками – она невольно отметила ещё одно: он был очень хорош собой. По-человечески, без всякой драконьей экзотики. Высокий, килограммов восемьдесят пять веса при росте за метр девяносто, узкий в талии, широкий в плечах, с длинной шеей. Серебристые волосы по плечам. Чешуя его не безобразила, наоборот – делала странно красивым, как красив рисунок на старом мраморе.

Когда он повернулся к чану, чтобы войти, мышцы спины двинулись под кожей долгим текучим движением, как у пловца, и Вера на секунду забыла, что собиралась смотреть. Когда он встал лицом к ней, дожидаясь её следующей команды, пресс на животе у него подобрался – едва заметно, на короткое мгновение, – как подбирается у мужчины, когда он знает, что на него смотрят, и не уверен, нравится ли ему это.

«Так, – сказала Вера себе. – Стоп. Это пациент. Восемьдесят пять килограммов веса, желтизна склер, тахипноэ, гепатотропный синдром. Сосредоточься.»

Она сосредоточилась. С трудом.

– Заходите в воду, – сказала она. – Медленно. Постойте минуту, привыкните к температуре. Потом ложитесь так, чтобы вода доходила до подбородка. Если будет жжение в зоне язв – скажите, я уменьшу концентрацию.

Аэдрис кивнул. Снял штаны – она вовремя отвернулась, изобразив необходимость поправить мазь на столе. Услышала тихий плеск.

– Жжение? – спросила она, не оборачиваясь.

– Лёгкое. Терпимое.

– Хорошо. Полчаса. Я сижу здесь, в углу. Если что – зовите.

Она села в угол на низкий табурет, спиной к нему. На коленях – глиняный сосуд с чешуйкой, обмотанный тряпкой. В руках – пергамент и тонкий уголёк. Она начала записывать ход процедуры: время, концентрация, реакция, длительность. Старая привычка с клиники – фиксировать всё. На случай, если завтра ей потребуется доказывать, что она сделала, и что было дальше.

Через десять минут Аэдрис сказал:

– Вера.

– Да.

– Можно вопрос?

– Можно.

– У тебя там кто остался? Дома?

Она оторвалась от пергамента. Подумала.

– Кошка, – сказала она. – Зовут Сёма. Чёрная, с белым пятном на груди. Соседка её должна была накормить, пока я в Находке, но я там два дня всего собиралась пробыть.

– Семья?

– Родители есть. Брат. Не близкие. Видимся раз в год.

– Муж?

Она помолчала.

– Не муж. Был молодой человек, расстались полтора года назад. С тех пор – никого. У меня график плохой. Не очень совместимый с отношениями.

Аэдрис помолчал.

– А ты сама с собой совместима? – спросил он.

Вера моргнула. Это был странный вопрос. Из тех, которые ей за её жизнь задавали два или три раза, и все три раза – люди, которые видели её насквозь.

– Не уверена, – сказала она. – Кажется, не очень.

– Это видно.

– По чему?

– По тому, как ты держишь плечи. У тебя они не отпущены ни на минуту. Так не держат плечи рядом с кем-то. Так держат плечи, когда нет привычки, что есть кто-то, кто может донести, если ты вдруг что-то опустишь. Ты несёшь всё сама. Это в плечах.

Она невольно дёрнула плечами – и тут же поняла, что дёрнула не «отпуская», а наоборот, ещё сильнее напрягая. Услышала, как он тихо рассмеялся в воду.

– Видишь, – сказал он. – Только что ты могла отпустить. Не отпустила. Сделала наоборот. Это и есть симптом.

– Аэдрис.

– Да.

– Вы поразительно невежливы для умирающего императора.

– Я знаю. Привилегия.

Она против воли тоже улыбнулась.

– А у вас? – спросила она. – У вас тут – что? Кошка? Не кошка. Семья?

– Семьи нет.

– Совсем?

– Совсем. Был дядя, умер двести лет назад. Был младший брат, умер в детстве, ему было восемьдесят. Двоюродные где-то есть, в Доме Серебряного Течения, но я с ними не общаюсь. Жены не было.

– Никогда?

– Никогда.

– Почему?

Тишина. Только плеск воды. Вера ждала.

– Драконы поздно выбирают пару, – сказал он наконец. – Очень поздно. Иногда – никогда. Это не как у людей, у нас по-другому работает. Я в принципе мог бы прожить ещё пятьсот лет, никого не выбрав, и это было бы нормально. Большинство моих императоров-предшественников нашли своих женщин после первой сотни лет. Один – в шестьсот пятьдесят. Это не считалось странным.

– И вам не одиноко?

Он опять помолчал. Потом сказал:

– Одиноко, Вера. Очень. Просто я давно перестал обращать на это внимание.

Она ничего не ответила. На пергаменте у неё на коленях остались два пятна – там, где уголёк раздавил волокно. Вода в купальне тихо плескалась. За окном где-то далеко кричала ночная птица.

– Аэдрис.

– Да.

– Раз уж разговор уже неуместный – можно ещё несколько вопросов?

– Конечно.

– Про жемчужину.

– Спрашивай.

– Иссара сказала, что у драконов жемчужина растёт всю жизнь. И что она «влияет на физиологию, но не на ту, к которой я привыкла». Что это значит?

Долгая пауза.

– Это значит, – медленно сказал Аэдрис, – что жемчужина – это не пищеварение, не сердцебиение, не зрение, не слух. На эти процессы у нас, как и у вас, отвечают другие органы. Жемчужина отвечает за то, что у вас, у людей, отвечает… ничего. У вас нет такого органа. У вас это распределено между сердцем, разумом и тем, что вы называете душой. У нас это собрано в одной точке.

– И что эта точка делает?

– Сны.

– Сны?

– Драконы во сне сливаются с жемчужиной. Когда мы спим, наш разум как бы спускается внутрь, в неё. Поэтому мы не видим снов. Сны – это разговор с самим собой, со своей… как бы это сказать… с собственной глубиной. У нас этого разговора нет, потому что мы во сне сами становимся глубиной. Это сложно объяснить. Я плохо это объясняю.

– Объясняешь нормально, – сказала Вера. Она впервые сегодня сказала ему «ты», и сама заметила это с опозданием в полминуты. Поправлять уже было поздно. – То есть жемчужина у вас – это как… центр сознания во сне?

– Что-то вроде.

– А ещё?

Долгая пауза.

– Ещё она хранит память, – сказал он. – Не всю – основную память хранит мозг. Но глубокую. Память о предках, о доме, о связях. То, что нельзя выразить словами, но без чего ты не ты. Когда дракон умирает, его жемчужину извлекают, и она хранится в храме его Дома. Считается, что в ней остаётся часть его сущности. Молодые драконы перед важными решениями ходят в храм и сидят рядом с жемчужинами предков. Это называется «слушать камень». Слышишь не ушами, а как-то иначе. Не знаю, как объяснить.

– И ты это делал?

– Делал. Лет двести назад. С тех пор перестал.

– Почему?

– Потому что мои предки молчат, – сказал Аэдрис ровно. – Я слушал их сто часов в общей сложности. Никто из двадцати двух ничего мне не сказал. Это или потому, что я плохо слышу, или потому, что они мне не одобряют. Я склонялся ко второму варианту и перестал их беспокоить.

Вера молчала минуту. Потом сказала:

– Извини.

– За что?

– За то, что спросила. Это было больно.

– Нет. Это было правильно. – Голос у него был тихий. – Меня об этом никто никогда не спрашивал. Двадцать третий император Семи Течений, и двадцать два моих предка молчат со мной, и об этом никто никогда у меня не спросил. Спасибо.

Она опять помолчала. Потом сказала:

– А ещё. Можно ещё один вопрос.

– Можно.

– Когда я позавчера утром положила палец вам на ключицу – вы что-то почувствовали?

Долгая, долгая пауза.

– Да, – сказал он. – Почувствовал.

– Что?

– Я не знаю, что. Что-то. Что-то, чего раньше не было.

– Я тоже, – сказала Вера. – Тёплый разряд. Прошёл от пальца через руку. Осел где-то под ложечкой.

– Да. – Голос у него был тихий. – То же самое.

– Что это?

– Не знаю.

– А кто знает?

– Возможно, Иссара. Но я с ней об этом ещё не говорил.

– Может, поговорите?

– Поговорю. Когда буду готов.

– Хорошо.

Они помолчали. Вода продолжала плескаться. Прошло, наверное, минут пять.

– Вера, – сказал Аэдрис.

– Да.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что ты спросила. Не сделала вид, что не было.

– Я ветеринар. Я не делаю вид, что симптом не существует, если я его вижу.

– Хороший подход.

– Профессиональный.

Прошло ещё пять минут. Аэдрис вылез из купальни. Вера, не оборачиваясь, протянула ему большое полотенце. Услышала, как он растирается. Услышала, как одевается.

– Можно поворачиваться? – спросила она.

– Можно.

Она повернулась. Он стоял в свободной белой рубахе, в тёмных штанах, с мокрыми волосами. Лицо у него было – она впервые это увидела – чуть более живое, чем утром. Слегка порозовевшее от тепла. Вертикальные зрачки в полумраке светильников расширились, как у обычной кошки в темноте.

– Жжение? – спросила Вера профессиональным тоном.

– Сейчас лёгкое покалывание. По всей зоне язв.

– Это нормально. Сера активирует клеточное обновление. К утру язвы должны стать суше. Я завтра проверю.

– Хорошо.

– И ещё. – Она показала на банку с мазью. – Перед сном – нанести на самые активные язвы. Тонким слоем. Если жжёт – стирать и не повторять. Если терпимо – оставить на ночь.

– Я нанесу.

– И отвар. – Она показала на чашку.

Он взял чашку. Выпил, не морщась.