Текст книги "Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ)"
Автор книги: Сия Ник
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
Глава 2. Путь к Императору
Манта плыла шесть часов.
Вера это знала точно, потому что у неё на запястье ещё работали часы – водонепроницаемые, дешёвые, подаренные коллегой на день рождения три года назад. Стрелки шли. Время на часах было привычное, земное. Это её утешало больше, чем имело смысл утешать.
За шесть часов она успела трижды решить, что сходит с ума. Один раз – когда из воды рядом с пирогой высунулась голова существа, которое выглядело как помесь дельфина и ребёнка, посмотрело на неё, чихнуло и ушло обратно. Мальчик с палкой объяснил, что это «малыш-морской», и они «иногда любопытничают». Второй раз – когда над пирогой пролетела стая рыб, и рыбы летели не так, как летают летучие рыбы у них дома, короткими прыжками, а по-настоящему летели, медленно махая длинными грудными плавниками, как птицы. Третий раз – когда из открытого моря в их сторону пошла гигантская тень, метров пятнадцать в длину, и Вера приподнялась посмотреть, чтобы хотя бы увидеть, что её сейчас съест, а мальчик с палкой сказал: «Не бойся, это просто посыльный кит. Он несёт почту между островами».
После третьего раза Вера перестала пугаться. Она поняла, что если будет пугаться каждой новой невозможности, у неё кончится сердце часа через два. Поэтому она просто легла на подушки и смотрела в небо. В небе плыли облака – обычные, белые, как везде. Это её тоже утешало.
В какой-то момент мальчик дал ей выпить чего-то сладкого и плотного, как сгущёнка с медом. Через десять минут Вера уснула.
Проснулась она от того, что лодка перестала качаться.
Она открыла глаза. Над ней склонялась башня.
Не «башня была вдалеке». Башня была над ней. Прямо над лодкой. Она поднималась из воды – белая, гладкая, как кость, обточенная веками, – и уходила в небо так высоко, что у Веры закружилась голова. На вершине башни горело что-то золотое – не огонь, а скорее свет, ровный и тихий.
Они вошли в порт Сар-Аммата.
Порт был большой. Очень большой. Вера выросла во Владивостоке, она знала, что такое большой порт. Этот был больше.
Он был построен в три яруса. Нижний – для лодок и пирог, как у них. Средний, поднятый на каменных арках, – для крупных кораблей с парусами в форме рыбьих плавников. Верхний – для чего-то, чего она сначала не поняла. Это были широкие плоские площадки на высоте метров пятидесяти, и к ним вели какие-то полупрозрачные пандусы. Пока Вера смотрела, на одну из площадок откуда-то сверху медленно опустилось существо размером с автобус – длинное, перепончатое, серебристое. Существо сложило крылья. С его спины слезли люди.
– Это что, – спросила Вера. – Это что было?
– Это малый драк, – буднично сказал мальчик. – Грузовой. Возит специи с южных островов. Большие драки сюда не садятся, для них отдельный аэродром.
– Большие драки, – повторила Вера. – Грузовой. Аэродром.
– Ты странно повторяешь слова, – сказал мальчик. – Это нормально?
– Это нервы, – сказала Вера. – Со мной такое бывает.
Манта подвела лодку к нижнему ярусу, к мраморному пирсу, на котором их уже ждали. Ждали трое. Это были не рыбаки в плетёных юбках. Это были люди в форме.
Форма была сложная. Длинная синяя туника до колен, под ней – что-то вроде поддоспешника из голубого шёлка, на плечах – наплечники в форме чешуи, выкованные из чего-то перламутрового. На поясе – короткий меч и какая-то трубка. Сапоги до колен. На головах – шлемы, похожие на половину раковины, перевёрнутую гребнем вверх. Двое мужчин, одна женщина. Лица – каменные.
– Ага, – тихо сказала Вера сама себе. – Гвардия. У них тут гвардия. Конечно у них тут гвардия.
Старший шагнул вперёд. Поклонился – глубоко, в пояс. Сказал:
– Дева, тебя ждут.
Это была не угроза. Не приказ. Это была констатация. Тебя ждут. С тем же интонациями диспетчер на вокзале сообщает, что поезд на Хабаровск отправляется через десять минут.
– Меня зовут Вера, – сказала Вера.
Старший посмотрел на неё с лёгким недоумением.
– Хорошо, дева Вера. Тебя ждут.
– Просто Вера. Без «девы».
– Хорошо, дева Просто-Вера.
Вера решила пока с этим не бороться.
Её провели через нижний ярус, по широкой мраморной лестнице вверх. Лестница была длинная. На каждом пролёте стояли стражники, и каждый кланялся, когда они проходили. Вера старалась не смотреть им в лица. Она боялась увидеть в этих лицах надежду. Надежду на пациента она ещё могла вынести. Надежду на чудо – нет.
Город открылся ей с верхней площадки.
Сар-Аммат лежал перед ней, как кто-то опрокинул на воду шкатулку с украшениями. Город был построен на семи скалистых островах, соединённых длинными арочными мостами. Дома – белые, с округлыми крышами цвета морской волны. Сады – на крышах, на террасах, на маленьких висячих балконах. Между домами – узкие каналы, и в каналах скользили лодки. Над городом летали те самые «малые драки», которых Вера видела в порту, и какие-то ещё, поменьше, тоже перепончатые. И повсюду, везде, как лейтмотив – вода. Фонтаны, источники, ручьи, сбегающие по каменным жёлобам. Шум воды стоял такой ровный и постоянный, что через минуту его переставали слышать.
В центре всего этого, на самом высоком из семи островов, поднимался дворец.
Лазурный Двор.
Слово «дворец» к нему не подходило. Это была скала, вырезанная изнутри. Белая скала, увитая снаружи серебристыми и голубыми лианами, с террасами, открытыми галереями, тонкими шпилями, выраставшими из камня словно сами. С вершины скалы свисал водопад – не широкий, узкий, ленточный, – он падал прямо в город, и где-то внизу разбивался на тысячу ручьёв, которые расходились по всем семи островам.
– Это, – сказала Вера, – это очень… много.
– Это Лазурный Двор, – сказал старший гвардеец. – Сердце Архипелага. Резиденция императоров с основания Первой Династии.
– Ага, – сказала Вера. – Видно, что не вчера построили.
Гвардеец посмотрел на неё с тем же выражением, с каким на неё смотрел старик в деревне. Это выражение, видимо, было общим для всего населения Архипелага: «Что ты несёшь, чужестранка, но мы тебя терпим, потому что нам сказали».
К дворцу её повезли в крытом паланкине. Паланкин несли четверо. Вера сидела внутри, на подушках, и смотрела через узкую щель в занавеси, как мимо проплывает город. Город смотрел на паланкин. Люди останавливались. Кто-то кланялся. Кто-то крестился – или делал нечто похожее, прикладывая ладонь сначала ко лбу, потом к губам, потом к груди. Дети показывали пальцами и сразу прятались за родителей.
«Они знают, – поняла Вера. – Они уже знают, что меня везут. За шесть часов слух дошёл быстрее, чем я».
Это был не очень приятный поворот мысли.
Дворцовые ворота открылись перед паланкином беззвучно. Это были не ворота в обычном смысле – это были две створки из перламутра, тонкие, как лепестки, и Вера не поняла, как они открываются. Они просто разошлись. За воротами начался сад.
Сад был такой, какого Вера никогда не видела. Деревья росли не из земли, а из воды – у их корней были маленькие пруды, в которых плавали разноцветные рыбы. С веток свисали орхидеи, размером с детскую голову. Дорожки были вымощены тонкими плитками опала. По дорожкам ходили павлины – но не земные, а с длинными синими хохолками и хвостами, которые они держали свёрнутыми, как зонтики.
Паланкин понесли через сад. Потом – через крытую галерею с колоннами в виде застывших волн. Потом – через ещё один сад, поменьше, с одним-единственным деревом посредине. Дерево было сухое, изящное, мёртвое. Под ним сидела очень старая женщина.
Паланкин остановился.
– Поднимите её, – сказала старая женщина, не вставая. Голос у неё был сухой и точный, как царапина по стеклу. – Дайте посмотреть.
Гвардейцы помогли Вере выйти. Вера стояла перед старухой и впервые за весь день поняла, что её серьёзно изучают.
Старухе было лет восемьдесят. Может, больше. Лицо – узкое, с высокими скулами, кожа цвета слоновой кости, тонкая, как папиросная бумага. Глаза светло-серые, почти бесцветные. Волосы белые, заплетённые в десяток тонких косичек, переплетённых с серебряной проволокой. Одета она была в платье из такой тонкой ткани, что Вера сначала подумала – это туман. На шее висел медальон в форме капли.
И – самое странное – за плечами старухи, едва заметные в утреннем свете, поднимались тени. Две длинные тени, изогнутые, как будто из её спины росло что-то, чего там нет. Вера моргнула. Тени остались.
– Здравствуйте, – сказала Вера.
– О, – сказала старуха. – Она говорит первой. Любопытно.
– А не должна была?
– Не должна. Но это уже неважно. Дай руки.
Вера протянула руки. Старуха взяла их в свои – холодные, очень холодные, как у трупа на вскрытии. Перевернула ладонями вверх. Долго смотрела. Потом отпустила.
– Ну хорошо, – сказала она. – Ты живая. Ты не мертвец, не голограмма, не очень удачная иллюзия. Это уже больше, чем я ожидала. Меня зовут Иссара. Я буду тебя сопровождать сегодня и, вероятно, ещё долго после. Не задавай вопросов, на которые ты сама знаешь ответы. Не задавай вопросов, на которые тебе всё равно никто не ответит. Не падай в обморок при виде императора – это никого не впечатлит и многих оскорбит. Ты меня поняла?
– Я никогда не падала в обморок, – сказала Вера.
– Прекрасно, – сказала Иссара. – Идём.
– Подождите. У меня вопрос.
Иссара повернулась.
– Я же сказала: не задавай вопросов.
– Это процедурный вопрос. Что я должна делать. Поклониться? Стать на колено? Сказать какую-то формулу?
Иссара посмотрела на неё долго.
– Знаешь, – сказала она наконец, – за шестьдесят лет при дворе мне впервые задают этот вопрос до встречи с императором, а не после. Все остальные сначала ведут себя как идиоты, а потом плачут. Ты мне начинаешь нравиться, дочь моря. Иди за мной. На колено становиться не надо. Поклонись головой. Не говори, пока он не заговорит. Если он спросит твоё имя – назови. Если он спросит что-то ещё – отвечай коротко и не ври. Он понимает, когда ему врут. Это самое важное.
– А если он не заговорит?
– Тогда мы все умрём от старости, дочь моря, – сказала Иссара, – но это, в общем, неплохой исход.
Вера решила, что Иссара ей нравится тоже.
Они пошли. Мёртвое дерево осталось позади. Иссара двигалась медленно, опираясь на тонкую трость из чёрного дерева, но шла прямо и без видимого усилия. Вера шла рядом. Гвардейцы отстали.
– Иссара, – сказала Вера тихо. – Что у вас за плечами?
Старуха резко обернулась.
– Что?
– Тени. Я вижу две тени за вашими плечами. Они не отбрасываются ни от чего. Это какая-то магия?
Иссара остановилась. Очень долго смотрела на Веру. Лицо у неё стало сначала озадаченным, потом – совсем непонятным, как будто она увидела что-то, чего не видела очень давно.
– Ты их видишь, – сказала она.
– Вижу.
– Никто не должен их видеть, дочь моря. Ни один человек.
– Но я их вижу.
Иссара медленно покачала головой.
– Это плохо, – сказала она. – Или очень хорошо. Я ещё не решила. Идём. Об этом мы поговорим позже. Сейчас тебя ждёт император, а это, поверь, важнее даже моих теней.
Они шли ещё минут пять. Через ещё одну галерею. Через двор с фонтаном в форме поднимающейся волны. Через коридор, в котором из стен росли живые перламутровые цветы, светящиеся изнутри мягким голубоватым светом. Чем глубже они входили во дворец, тем тише становилось. Шум воды отступал. Под ногами появился ковёр – толстый, из чего-то, что Вера сначала приняла за мох, а потом поняла, что это ковёр из настоящего мха, на котором не оставалось следов.
В конце коридора были двери.
Двери были высокие, в три человеческих роста, из тёмного дерева, инкрустированного перламутром. По обеим сторонам стояли два гвардейца – но эти были другие. Эти были выше, шире в плечах, и доспехи у них были не голубые, а тёмно-синие, почти чёрные. И на доспехах – узоры в форме извивающихся драконов.
– Личная гвардия императора, – тихо сказала Иссара. – Не смотри им в глаза. Они этого не любят.
– Хорошо.
Они подошли к дверям. Гвардейцы не шевелились. Иссара постучала тростью по полу – три раза, размеренно.
Двери открылись.
За ними была темнота.
Не темнота темноты – а полумрак большого помещения, освещённого только сверху, через узкие световые колодцы, прорезанные в куполе. Зал был огромный, длинный, с колоннами по бокам. В дальнем конце на возвышении стоял трон. Возле трона стояли несколько фигур – Вера не разобрала, сколько и кто.
И там, на этом возвышении, в полумраке, между светом и тенью, сидел мужчина.
Вера не видела его лица. Только силуэт. Высокий, тонкий, выпрямленный. Волосы длинные, светлые, почти серебряные. Одет в тёмное.
Он не двигался.
Иссара тронула Веру локтем. Едва-едва.
– Иди, – прошептала она. – И, дочь моря.
– Что?
– Постарайся не нравиться ему слишком сильно. Это, поверь, тоже опасно.
Вера моргнула. Хотела спросить. Не успела. Иссара отступила на шаг назад, в полумрак коридора, и Вера осталась одна.
Перед длинным залом. Перед троном. Перед мужчиной, который не двигался и смотрел на неё откуда-то очень издалека – так, как может смотреть только тот, кто долго ждал, и теперь не вполне верит, что дождался.
Вера сделала глубокий вдох.
«Так, – сказала она себе. – Ладно. Это просто пациент. Это сложный пациент в трудных условиях. У тебя такие были. Ничего нового. Ты профессионал. Ты идёшь и работаешь.»
Она пошла.
Под её мягкими сапогами совершенно беззвучно ложился ковёр из мха. Дыхание стучало в ушах громче, чем шаги. Где-то очень далеко, выше купола, едва слышно шумел водопад.
Вера Колосова, ветеринар из Владивостока, шла к трону Лазурного Двора, и в груди у неё, на левой ключице, под рубашкой, медленно и совершенно неосознанно, билось какое-то женское любопытство, которое ей очень дорого обойдётся.
Глава 3. Дева из пророчества
Толстый ковёр съедал звук шагов, и от этого Вере казалось, что она не идёт, а движется во сне.
Зал был длинный. Очень длинный. Вера привыкла к большим помещениям – она работала в государственной клинике, видела актовые залы советской постройки, – но этот был другой. Этот был высокий. Купол уходил вверх так далеко, что Вера, подняв глаза, на секунду перестала понимать, где верх. Сквозь узкие световые колодцы в потолке падали косые лучи – белые, прямые, как столбы, – и в этих столбах медленно плавала пыль. Между колоннами по обеим сторонам стояли люди. Много людей. Вера не смотрела, сколько – она боялась, что собьётся со счёта и тогда уже точно перестанет идти.
«Просто пациент. Просто иду к пациенту. Это просто палата. Большая, мрачная палата, в которой почему-то стоят зрители».
Метров за пятнадцать до возвышения с троном она остановилась – не потому, что решила, а потому, что что-то в ней решило за неё. Тело знало, что дальше идти невежливо. Она поклонилась головой, как велела Иссара. Не глубоко. Ровно настолько, чтобы это было поклоном, а не кивком.
Зал молчал.
Молчал так, как может молчать только то помещение, где собрались тридцать человек, и все одновременно затаили дыхание. Вера слышала собственное сердце. Слышала далёкий шум водопада за стенами. Слышала, как где-то в стороне еле слышно скрипнула чья-то перчатка.
Никто не шевельнулся.
«Ладно, – подумала Вера. – Ладно. Иссара сказала: молчать, пока не заговорит. Я молчу. Я очень хорошо молчу.»
Прошло три удара сердца. Четыре. Шесть.
Она подняла глаза.
И увидела его.
Первое, что она заметила, – он был не таким, как она его представляла. Он не был величественным. Не был грозным. Не сидел театрально, скрестив руки. Он сидел в кресле – да, это был трон, но это было кресло, – небрежно, чуть откинувшись, опираясь на левый подлокотник, как будто прямо сидеть ему было утомительно. Одна нога была вытянута. Вторая чуть согнута. Поза человека, который провёл в этом кресле несколько часов и устал.
Второе, что она заметила, – он был красив. Это её разозлило. Она не любила, когда пациенты были слишком красивые, – это сбивало с диагноза. Лицо было узкое, с резкими скулами, очень бледное – бледность нездоровая, восковая, какая бывает у людей с хронической анемией. Волосы – длинные, до плеч, светло-серебристые, но не седые: серебристый был их природный цвет, ровный, без вкраплений. Глаза она пока не разглядела – он смотрел сверху и в тени.
Третье, что она заметила, было самым важным. Он дышал неправильно. Грудная клетка поднималась чуть-чуть, поверхностно, и пауза между вдохами была короче, чем у здорового взрослого. Тахипноэ. Учащённое поверхностное дыхание. Классика хронической интоксикации или системного воспаления.
«Ага, – подумала Вера. – Ага. Так.»
Она вдруг успокоилась. Тело, привыкшее за одиннадцать лет реагировать на симптомы автоматически, перешло в рабочий режим. Сердце замедлилось. Руки перестали дрожать. Это была работа – а на работе она знала, что делать.
Она встретилась с ним глазами.
Глаза у него были голубые. Не светло-голубые, как у северян, а тёмно-голубые, как глубокая вода. И вертикальные. Зрачки – две вертикальные щели, как у крупных хищных кошек или как у некоторых змей. Эти зрачки её, парадоксальным образом, успокоили ещё больше: они были признаком вида, а не индивидуума, и с видом она работала. С индивидуумами было сложнее.
Он смотрел на неё долго.
Она смотрела в ответ.
«Не отвожу глаз. Не отвожу глаз. Я ветеринар, я смотрела в глаза доберману, который пытался меня сожрать. Я могу смотреть в глаза дракону.»
Кто-то в зале – справа, в первом ряду – кашлянул. Звук в тишине прозвучал как выстрел. Никто не повернулся.
Аэдрис Глубинный, двадцать третий император Лазурного Двора, медленно поднял правую руку. Жест был еле заметный – два пальца чуть согнулись. И весь зал, как один, выдохнул и заговорил.
Не громко. Тихо. Бормотанием. Как будто им разрешили дышать.
Аэдрис смотрел, как она идёт.
Айри привела её, оставила и отступила за колонну – её привычка, выработанная за шестьдесят лет: никогда не стоять там, где её могут увидеть. Он бы предпочёл, чтобы она осталась рядом. Но Айри лучше его знала, что прилично.
Чужестранка шла по залу как человек, который не понимает, что вокруг него происходит, – и одновременно как человек, который твёрдо решил не показывать, что не понимает. Это было редкое сочетание. Большинство людей, впервые попадавших в этот зал, делали одно из двух: либо терялись и шли спотыкаясь, либо изображали уверенность, которой у них не было, и она протекала наружу с каждым шагом. Эта шла иначе. У неё была рабочая походка – целенаправленная, экономная, не лишняя в движениях. Так ходят люди, привыкшие за день обойти много помещений с конкретными задачами.
Он узнал её сразу.
Конечно, узнал. Та же тёмная коса по плечу (теперь сухая и заплетённая), тот же узкий разрез глаз, та же манера держать подбородок чуть приподнятым – не вызывающе, а профессионально, как будто она всегда готова к тому, что её перебьют. Только одежды другие – местные, его. И обувь не та странная со шнуровкой, а мягкие сапоги, в которых она ступала по ковру беззвучно.
«Океан принёс».
Он почти улыбнулся. Удержался.
Она остановилась за пятнадцать шагов. Поклонилась головой – правильно, точно так, как поклонился бы любой житель Архипелага равному, не вышестоящему. Кто-то её научил. Аэдрис скользнул глазами вглубь зала, к колоннам. За одной из них стояла Иссара. Иссара не поднимала глаз, но он знал её сорок лет и видел, что она довольна.
Он перевёл взгляд обратно.
Чужестранка стояла молча. Хорошо. Она знала, что заговорить должен он. Хорошо.
Зал ждал.
Он не торопился. Он смотрел на неё и пытался понять то, что не давалось ему уже сутки – с того момента, как он проснулся от сна, которого не должен был видеть. Что в ней такого. Лицо обыкновенное – не уродливое, не красивое. Не молодая, не старая: ему всегда было трудно определять возраст людей короткой жизни, но эта была где-то в середине своей жизненной кривой. Тело крепкое, плотное – она кого-то поднимала и носила, регулярно. Руки – это он заметил отдельно – широковатые в ладонях, с короткими ногтями. Руки человека, который ими работает.
Ничего особенного.
И всё-таки она стояла перед его троном, и у него под рёбрами что-то – впервые за месяцы – было не похоже на боль.
Он поднял два пальца. Зал ожил.
– Подойди, – сказал он. Голос вышел не такой, как он рассчитывал: тише и суше. Болезнь съедала и его голос тоже, по чуть-чуть, как и всё остальное. – Подойди ближе. Я хочу видеть твоё лицо.
Вера двинулась. Десять шагов. Пять. Три.
Возвышение поднималось ступенями – три ступени, не очень высокие. Она остановилась у нижней. Подняла голову.
Теперь она видела его близко. Видела, что бледность у него не равномерная – у висков и под глазами кожа была чуть желтоватой, оттенка слабой желтухи. Видела, что под широким воротом тёмной туники, у самой ключицы, кожа была не кожей. Там виднелся край чего-то перламутрового, серебристо-голубого, с тонкими тёмными прожилками. Чешуя. И на этой чешуе, у самой границы с кожей, – Вера прищурилась – была язва. Небольшая, бледная, с приподнятыми краями. Старая. Не свежая. Не первая.
«Так. Поверхностные изъязвления. Хронические. Локализация – переходная зона, кожа/чешуя. Это уже что-то.»
– Дочь моря, – сказал он. – Так тебя называют. Это твоё имя?
– Меня зовут Вера.
– Вера. – Он повторил без вопросительной интонации, как будто пробовал слово на язык. – Это что-то означает на твоём языке?
– Это означает «верить». В значении «доверять». Или «иметь убеждения».
– Подходящее имя для девы из пророчества.
– Я не дева из пророчества.
В зале кто-то поперхнулся. Звук был отчётливый, и Вера услышала, как один голос – не слишком тихо – повторил по-местному: «Не дева. Она говорит, что не дева».
Аэдрис не повернул головы.
– Тогда кто ты, Вера?
– Я ветеринар.
– Это слово не переводится на наш язык.
– Я знаю. Я лекарь. Для животных.
В зале снова зашептались. На этот раз громче. Аэдрис чуть-чуть приподнял левую ладонь – едва-едва, – и шёпот мгновенно прекратился. Вера это заметила. Этот человек контролировал зал движением одного пальца. Она бы запомнила приём, если бы у неё был зал, где она могла бы его применить.
– Ты говоришь, что ты лекарь, – сказал он. – И что в твоём мире есть лекари, которые лечат только животных. Это правда?
– Это правда.
– И в твоём мире никто не считает, что это ниже человеческого ремесла?
Вера задумалась на секунду. Подумала, и решила сказать правду – потому что Иссара велела не врать.
– Считают, – сказала она. – Многие считают. Особенно владельцы животных, которые потом приходят ко мне, плачут и спрашивают, почему их кот умер. Но я думаю, что они ошибаются.
Уголок его рта – на полмиллиметра – приподнялся. Это была не улыбка. Это была тень улыбки, мгновенная и тут же стёртая. Но Вера её увидела.
– Хорошо, – сказал он. – А почему они ошибаются?
– Потому что у животных в десять раз больше видов, чем у людей. У людей – один вид. У меня в практике – собаки, кошки, попугаи, грызуны, рептилии, иногда копытные. У каждого вида своя анатомия, свои нормы, свои болезни. Это не ниже человеческой медицины. Это шире.
Аэдрис помолчал.
– И ты, – сказал он, – пришла лечить меня.
– Меня сюда привезли, – сказала Вера. – Я не пришла.
– Но согласилась.
– Согласилась.
– Почему?
«Хороший вопрос, – подумала Вера. – Действительно, почему я согласилась? Потому что устала спорить со стариком? Потому что мне любопытно? Потому что у меня нет других вариантов в этом мире и я хватаюсь за единственное, что выглядит как работа?»
Она сказала вслух:
– Потому что вы умираете, ваше величество. А я не люблю смотреть, как кто-то умирает от того, от чего его можно вылечить.
В зале опять зашептались. Слова «умираете» произносить тут было не положено. Вера это поняла по реакции – но было поздно, и переигрывать она не стала.
Аэдрис долго смотрел на неё.
– Откуда ты знаешь, – медленно сказал он, – что меня можно вылечить?
– Я пока не знаю. Но я вижу симптомы, по которым могу предположить.
– Предположи.
Она кивнула на его ключицу.
– Можно?
Он не понял. Она показала жестом – раздвинула пальцами, как будто что-то отодвигает.
– Можно посмотреть рану? Под воротом.
Зал застыл.
Вера потом, восстанавливая эту сцену в памяти, поймёт, что в этот момент произошло три вещи одновременно. Кто-то в первом ряду – высокий мужчина в чёрном – резко выдохнул через зубы; звук был неприятный, шипящий. Иссара, по-прежнему за колонной, сделала маленький шаг вперёд – Вера не видела, но почувствовала. И сам Аэдрис не двинулся, но что-то в его лице – не выражение, нечто меньше, – изменилось. Он впервые посмотрел на неё внимательно.
– Подойди, – сказал он.
Вера поднялась на первую ступень.
– Веран, – сказал Аэдрис, не глядя в зал. – Не надо.
Высокий мужчина в чёрном, который выдыхал шипяще, замер на середине шага. Вера на него посмотрела. Лет сорок пять. Длинное лицо, как у борзой. Тёмные волосы, собранные в низкий хвост. Чёрная одежда – туника, штаны, мягкие сапоги, всё чёрное. На груди – серебряная брошь в форме завитка течения. Глаза – голубые, как у Аэдриса, тоже с вертикальным зрачком. Дракон, поняла Вера. Ещё один дракон.
Веран медленно опустил уже занесённую руку. Сел обратно – где-то в первом ряду стояло что-то вроде низких сидений для приближённых.
– Ваше Величество, – сказал он. Голос у него был тёплый, бархатный, на удивление приятный. – Простите меня. Старая привычка. Я не вынесу, если кто-то прикоснётся к вам неподготовленным.
– Я вас и не прошу выносить, – сказал Аэдрис. – Просто не вмешивайтесь.
Веран наклонил голову. Поклон был идеальный – ровно той глубины, какой требовалось, и ни на градус больше. Вера запомнила этот поклон. Так кланяются люди, которые ненавидят того, кому кланяются, и научились делать это так, чтобы никто не мог придраться.
Аэдрис поднял подбородок.
– Иди, Вера. Смотри.
Она поднялась ещё на ступень. Потом ещё на одну. И вот она стояла прямо перед ним – близко, в полуметре. Так близко, что видела, как у него на виске бьётся тонкая жилка, и пульс был быстрый. Сто двадцать в минуту, на глаз. Высокий пульс для покоя.
Она протянула руку – медленно, как протягивала бы руку к большой собаке, не уверенной, кусаться или нет, – и взялась за край его ворота.
– Я отодвину, – сказала она. – Ничего больше. Хорошо?
– Хорошо.
Она отодвинула.
Под воротом, как она и думала, была чешуя – мелкая, перламутрово-голубая, с серебристыми переливами, очень красивая. Вера на секунду забыла, что она тут делает. Чешуя была такая, что в любой музей её положи – отбоя от посетителей не будет.
Но красота была не вся.
По границе чешуи с человеческой кожей, по всей длине ключицы и дальше – туда, где начиналось плечо, – шла полоса повреждений. Бледные, неровные пятна. Подсохшие язвочки. Несколько свежих – с тонкой плёночкой, типичной для грибкового поражения. На одной из чешуек – серовато-белый налёт, такой характерный, что Вера не удержалась и наклонилась ближе. Почти прикоснулась. Не прикоснулась.
– Это давно? – спросила она.
– Год.
– Где началось?
– Здесь. На груди. Потом пошло вверх и вниз.
– Болит?
– Не болит. Чешется. И чешется не на коже – глубже. Под чешуёй.
– Это нормально. Это значит, что инфекция распространилась по подкожным слоям.
Она протянула вторую руку – палец, – чтобы прикоснуться к краю одной из язв. Не к чешуе. К коже рядом. Это была обычная процедура: пальпация краёв поражения, оценка плотности, температуры, реакции.
Когда её палец коснулся кожи у его ключицы – между двумя свежими язвочками – Вера почувствовала разряд.
Это было быстро. Мгновенно. Как если бы её ткнули иголкой – но не больно, а электрически. Тёплая щекочущая волна прошла от кончика пальца через всю руку, в плечо, в грудину, и осела где-то под ложечкой, как горячий глоток. И всё – было и прошло. Она едва не отдёрнула руку. Удержала.
«Статика, – сказала она себе. – Это статика. У него длинные волосы, у меня шёлк под рубашкой. Сейчас сухо. Это статика.»
В тот же миг Аэдрис вздрогнул – почти незаметно. Почти. Только ладонь, лежавшая на подлокотнике, чуть-чуть сжалась. И зрачки – Вера видела их с близкого расстояния – на долю секунды расширились. Не от страха. От чего-то другого. Чего именно – она не знала, и думать сейчас об этом не стала.
– Больно? – спросила она профессиональным тоном.
– Нет, – сказал он. И, после паузы: – Не больно.
– Хорошо. Тогда я ещё немного.
Она пальпировала. Аккуратно, по краям, не касаясь самих язв. Кожа была горячая – выше, чем должна быть. Лёгкий локальный гипертермический ответ. Лимфоузлы – она прощупала под нижней челюстью с одной стороны, с другой – увеличены, оба, симметрично. Системная реакция.
Через полминуты она отступила.
– Можно, я осмотрю одно место ещё?
– Где?
– Тыльную сторону запястья. Если поражение системное, оно должно быть и там. У вас на запястье – там, где чешуи нет, – могут быть характерные мелкие пятна. Это поможет диагностике.
Аэдрис молча отвернул левый рукав туники.
Вера наклонилась. Запястье у него было узкое, но с проступающими венами – длинные, голубые, под бледной кожей. И – она искала именно это – у самого края, у того места, где должна была начинаться чешуя, но ещё не начиналась, кожа была усыпана мелкими округлыми пятнышками. Размером с зёрнышко мака. Серовато-перламутровые. Множественные.
– Вот, – сказала она. – Вот это.
– Что – это?
– Это то, что я предполагала. – Она выпрямилась. Сделала шаг назад. Посмотрела ему в лицо. – Ваше величество, у вас грибковое поражение кожно-чешуйчатого покрова с системным распространением. По-нашему – микоз. Хронический, тяжёлый, но не проклятие. Это болезнь. И её можно лечить.
В зале стояла такая тишина, что Вера слышала, как у Иссары за колонной коротко звякнула серебряная нить в косе.
Потом голос Верана:
– Ваше Величество.
Аэдрис не ответил. Он смотрел на Веру.
– Ваше Величество, – Веран встал. – Прошу разрешения говорить.
– Говорите.
Веран сделал шаг вперёд. Вера повернула голову, чтобы видеть его. Близко он был ещё неприятнее, чем издалека. Не лицом – лицо у него было нормальное, даже привлекательное. Чем-то другим. Запахом, может быть. От него пахло – Вера, привыкшая в клинике различать запахи, отметила это автоматически – чем-то холодным и металлическим, как лезвие, которое долго пролежало в подвале.
– Эта женщина, – сказал Веран спокойно, – пришла к нам сегодня. Её принёс океан. Её привёл старик из Внешнего Кольца, который не читает по-древнему и не знает наших книг. Она утверждает, что она – лекарь. Лекарь для животных. Никто из нас не может ни подтвердить, ни опровергнуть её слов. И вот за пять минут она ставит диагноз болезни, которую самые лучшие маги Семи Течений изучают год и не могут определить. – Он повернулся к Вере. Улыбнулся. Улыбка была идеальная, как у него и поклон. – Скажите мне, дочь моря. Если вы так быстро всё поняли – может быть, вы сами и заразили нашего императора? Может быть, вы пришли, чтобы прикончить?
