Текст книги "Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ)"
Автор книги: Сия Ник
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
– Госпожа Вера. – Аммар сделал шаг вперёд. – Если вы причините вред Его Величеству – вы знаете, что вас ждёт?
«Знаю, – подумала Вера. – Очень примерно, но знаю.»
Она сказала:
– Знаю. Но я не собираюсь причинять ему вред. Я собираюсь его лечить. Это разные глаголы.
Аммар смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом коротко склонил голову – едва-едва, на сантиметр.
– Мы понимаем друг друга, – сказал он. – Я доложу Совету о нашем разговоре. И я лично буду присутствовать завтра при вашей встрече с Его Величеством. Это моё право как Первого Голоса.
– Пожалуйста.
– Доброй ночи, госпожа Вера.
– Доброй ночи.
Они вышли. Все шестеро, цепочкой, в одинаковом ритме. Дверь закрылась беззвучно.
Тэо, стоявший у двери всё это время, наконец опустил руки. Он держал два горшка плесени, как держат хрупкие хрустальные вазы, – на отлёт, чтобы не задеть.
– Просто Вера, – тихо сказал он. – Это было.
– Что?
– Это было – нехорошо.
– Я знаю.
– Они вас не оставят.
– Я знаю.
– И они опасны.
– Я знаю, Тэо. Поставьте горшки. Будем работать.
Они работали до поздней ночи.
Вера разложила образцы плесени по столу – каждый в свой горшок, с табличкой. Тэо принёс ей бумагу и тонкое перо. Она нарисовала каждую колонию как могла: цвет, форму, текстуру. Подписала номера. Тэо переписывал её каракули на местный язык – оказалось, что он действительно умел писать, и красиво – у него был ровный аккуратный почерк, который сейчас, в темноте, при свете масляных ламп, выглядел почти каллиграфическим.
Потом она нарисовала схему того, как будет устроен микроскоп.
Это была самая древняя из её студенческих привычек – рисовать схемы. Когда она готовилась к экзаменам, она рисовала всё, что не могла запомнить: рефлекторные дуги, анатомию сердца, кровообращение печени. Сейчас она рисовала Левенгуковский микроскоп – как уже сто раз видела на картинках в учебниках, и как однажды, на четвёртом курсе, держала в руках в музее истории медицины. Маленькая металлическая пластина с дырочкой в центре, в которой закреплена линза. По одну сторону пластины – острая игла, на которую насаживается образец. По другую сторону пластины – глаз исследователя.
В её версии вместо металлической пластины – деревянная (мастер плотник уже сделал). Вместо стеклянной линзы – отшлифованная жемчужина (которую через три дня принесёт Шенн). Игла – медная, тончайшая (есть уже). Источник света – солнце через окно, отражённое в зеркале и направленное на образец снизу.
Все детали лежали перед ней. Не хватало только главного – жемчужной линзы.
Тэо подошёл сзади и заглянул через её плечо.
– Просто Вера, – сказал он. – Это что?
– Это микроскоп.
– Это – микроскоп?
– Да.
– Который покажет мицелий грибка?
– Который покажет мицелий грибка. И ещё много чего. Если линза получится хорошая – мы увидим даже бактерии. Это совсем маленькие.
Тэо долго смотрел на чертёж. Потом сказал:
– У нас в Академии говорили, что увидеть невидимое – это великая магия. Что только Голоса самого высокого ранга могут это делать. Что для этого нужны годы тренировок.
– А?
– А вы сейчас, – он показал пальцем на чертёж, – нарисовали машину, которая это делает без магии. На бумаге. За полчаса.
Вера подняла на него глаза.
– Тэо.
– Что?
– Это не магия. Это оптика. Это древняя наука у нас на родине. Этому учат школьников. То, что мы будем делать, – это не чудо. Это просто работа.
– Не для меня, – сказал Тэо тихо. – Для меня это чудо.
И в его глазах в этот момент Вера увидела то самое, ради чего она пошла в ветеринары одиннадцать лет назад. То выражение, ради которого она терпела клиентов и зарплату. Выражение человека, который смотрит, как делают, и понимает, что мир – не такой, как ему говорили.
Она вернулась к чертежу. Сказала, не глядя на Тэо:
– Учить буду, если захотите.
– Что?
– Если захотите учиться у меня – буду учить. Не магии. Тому, что делаю я. Это другое. Может быть, у вас оно тоже сработает. Может быть, и не сработает. Но если хотите – учитесь.
Тэо помолчал.
– Я хочу, – сказал он.
– Хорошо.
Они вернулись к работе.
Завтра в полдень была встреча с императором.
Вера долго думала, что взять с собой. Микроскопа ещё не было. Лекарств ещё не было. Полноценного обследования она ещё не провела. Завтра, по идее, была встреча для того, чтобы продолжить осмотр и взять у него образец чешуи с поражённого участка – без этого ничего не двигалось дальше.
Она собрала: маленький набор простых инструментов, которые Тэо принёс из кухни (пинцет, маленький нож, тонкие щипцы – всё прокипячённое в её присутствии); чистую глиняную тарелку; пузырёк с морской водой (на случай, если потребуется что-то промыть); и одну из тех тоненьких медных игл, которые ей сделал ювелир.
Перед тем как лечь, она долго стояла у узкого окна и смотрела в дворик. В дворике сидела ночная птица – местная, не похожая на земную, с длинным хохолком – и пела. Пение было низкое, гулкое, на одной ноте, повторяющееся каждые пять секунд. От него почему-то делалось спокойнее.
Вера думала о завтрашнем.
Она думала о том, что Аэдрис вчера сидел в этом кресле, и поза у него была усталая. О том, что у него высокий пульс – а это значит, что сердце работает с перегрузкой. О том, что у него тахипноэ – а это значит, что лёгким тоже плохо. О том, что бледность с желтоватым оттенком на висках – это, скорее всего, начавшийся гепатотропный эффект инфекции: грибок добрался до печени, и она уже не справляется. О том, что если она не начнёт лечить через три дня – через три дня может быть поздно.
Она думала о его глазах. Об этих вертикальных голубых зрачках и о том, как они расширились на долю секунды, когда её палец коснулся его кожи.
«Статика, – сказала Вера сама себе очень твёрдо. – Это была статика. И больше я об этом не думаю.»
Думалось ей об этом ещё минут двадцать.
Потом она наконец уснула.
И – она не запомнила этого, потому что во сне никто ничего не запоминает, кроме самих драконов, которым сны не должны сниться, – ей снилось море. Тёплое, чужое, голубое море, в котором над ней медленно плыла гигантская манта с тёмными пятнами на спине. Манта смотрела на неё одним круглым глазом и не подмигивала. Она смотрела очень серьёзно – как ассистент, который ждёт следующего распоряжения.
В далёких покоях Лазурного Двора, на другом конце дворцового комплекса, Аэдрис Глубинный не спал.
Он лежал на спине, в темноте, с открытыми глазами. Шёлковый полог над ним едва шевелился. Жасмин в курильнице – новый, не вчерашний, – горел тонкой нитью аромата. Под рёбрами у него было то, что обычно: тупая, ровная боль, от которой он научился не отвлекаться.
Но было и что-то ещё.
Что-то новое.
Когда она утром коснулась его пальцем, что-то – он не мог бы назвать словом, потому что слова для этого ещё не было придумано ни на одном из языков, которые он знал, – что-то под его грудиной сдвинулось. На один волосок. На полволоска. Незаметно. Незаметно так, что любой другой дракон, в любой день своей здоровой жизни, не обратил бы внимания.
Но Аэдрис не был здоров. И – впервые за четыреста двенадцать лет – он не понимал, что с ним происходит.
Он лежал и думал. Думал медленно, как думают драконы: возвращаясь к одной и той же мысли с разных сторон, как волна, которая прокатывается по одному и тому же камню много раз, прежде чем хоть на миллиметр его сточить.
«Сон. Боль. Чужестранка. Палец. Сдвиг. Сон опять.»
Все эти вещи стояли в каком-то порядке, который он не мог пока прочесть, но он знал – прочтёт. Драконы умеют ждать. Драконы умеют долго не понимать и в какой-то момент понять.
В коридоре за дверью шептались стражи – те самые, в тёмно-синих доспехах. Они шептались каждые два часа, когда сменялись. Сегодня они шептались тише обычного. Аэдрис, прислушавшись, разобрал имя: «Лорд Веран».
Он повернул голову на подушке. Прикрыл глаза.
Веран. Конечно, Веран. Веран не давал ему спать с того дня, как болезнь стала видимой невооружённым глазом. Веран был неутомим: советовал, предлагал, навещал, выказывал глубочайшую скорбь. Веран был старший сын Дома Чёрного Течения, второй по богатству и по влиянию в Семи Течениях. Веран был его дальним родственником – пятая или шестая степень родства, через двух императриц и одного отступника. Веран никогда не говорил Аэдрису ничего, чего нельзя было бы повторить публично. Веран был, по всем формальным признакам, идеальный придворный.
И именно поэтому Аэдрис не доверял ему уже лет пятнадцать.
Сегодня в зале Веран сделал две вещи, которых раньше не делал. Во-первых, он встал, когда Аэдрис не давал ему слова. Во-вторых, он прямо в глаза назвал чужестранку убийцей. Это было не в его стиле. Веран обычно работал намёками, чужими руками, через третьих лиц. Прямые обвинения были признаком того, что Веран занервничал.
«А почему он занервничал?» – подумал Аэдрис.
И тут же сам себе ответил.
Потому что чужестранка может вылечить. А Веран, видимо, не хочет, чтобы император вылечился.
Это была мысль простая. И страшная. И настолько укладывающаяся во всё, что Аэдрис давно подозревал, что её и проверять не надо было: всё подтверждалось одной этой нервозностью. Веран был игрок. Игроки не нервничают, когда ставка низка. Веран нервничал – значит, ставка для него была высокая.
Значит, у него что-то стояло на кону. Что-то такое, что чужестранка могла отнять.
Аэдрис открыл глаза. Посмотрел в темноту. И впервые за долгое время улыбнулся не горько, а жёстко – той улыбкой, которой он улыбался в первые свои сто лет, когда ещё не разучился сражаться.
– Лечи меня, дочь моря, – сказал он шёпотом в темноту. – Лечи меня, и посмотрим, что начнёт шевелиться в этом дворце, когда я снова смогу шевелиться сам.
Боль под рёбрами в этот момент прокатилась вверх и вниз. Аэдрис привычно подождал, пока она пройдёт.
Где-то в другом конце дворца у узкого окна сидела ночная птица и пела на одной ноте.
Где-то в Восточных Покоях молодая женщина, которую сюда принёс океан, спала и видела во сне манту.
И где-то очень далеко, в Доме Чёрного Течения, в комнате без окон, при свете одной лампы Лорд Веран писал письмо.
Письмо было короткое. Он писал его сам, без писаря – это было важно, чтобы никто, кроме него, не видел почерка.
«Срочно, – писал он. – План меняется. Появилась проблема. Подробности при встрече. Жду тебя на старом месте через семь дней. Если опоздаешь – я начну без тебя.»
Он не подписался. Запечатал письмо чёрным воском без печати. Подошёл к окну. Открыл его. Свистнул – низко, коротко.
На свист с тёмного двора поднялся, рассекая воздух кожаными крыльями, маленький почтовый драк. Сел на край подоконника. Взял письмо в когти. Улетел.
Веран закрыл окно. Подошёл к своему столу. Налил себе вина. Выпил. Посмотрел в темноту перед собой долго.
– Чужестранка, – сказал он тихо. – Дочь моря. Ну посмотрим. Ну посмотрим, какая ты у нас сильная.
Глава 5. Осмотр
Третий день начался для Веры с того, что она проспала.
Она проснулась от того, что в гостиной кто-то осторожно, очень осторожно, чтобы её не разбудить, переставлял глиняную посуду. Стук был еле слышимый. Вера, не открывая глаз, лежала ещё минуту, пытаясь по этому стуку определить, какой это год её жизни. По стуку получалось – никакой. Ни в одной из квартир, в которых она жила за двадцать девять лет, никто никогда не ходил так осторожно, и никто никогда не переставлял посуду в её гостиной.
Потом она вспомнила. Открыла глаза. Окно. Свет. Слишком много света для того часа, в который она собиралась проснуться.
Она села. Свет был полуденный – не утренний.
– Тэо? – сказала она.
– Иду! – раздалось из гостиной. И через две секунды в дверях появился Тэо, в той же светлой рубахе и тёмных штанах, с тем же ровно-аккуратным выражением лица.
– Какой час?
– Десятый, Вера.
– А почему вы меня не разбудили?
– Госпожа Иссара сказала, чтобы я не будил вас до десяти. Она сказала: «Девочка вчера не спала ночь, ей сегодня в полдень – трибунал, пусть отдохнёт хоть до десяти». Я отдыхал в коридоре.
Вера моргнула.
– Какой трибунал?
– Госпожа Иссара утром приходила. Сказала, что Его Величество распорядился: встреча с лекарем будет не в личных покоях, а в Малом Зале. С Семью Голосами. С Лордом Вераном. С советниками. С писарями для протокола. – Тэо посмотрел на неё извиняющимся взглядом. – Простите. Это её слово, не моё. «Трибунал».
Вера встала. Голова чуть кружилась – она и правда мало спала, заснула только под утро. Села обратно на край кровати. Подумала.
– То есть, – сказала она, – за два часа до встречи мне сообщают, что у меня будет публичный осмотр пациента перед судом из десяти человек.
– Двенадцати, – поправил Тэо. – Если считать стражников у двери.
– Великолепно.
– Хотите завтрак, Вера?
– Хочу.
Каша в это утро была не из рисового жемчуга, а из чего-то более тёплого, оранжевого, со специями. Тэо называл это утренней кашей из рассвета, что Вера сочла избыточно поэтичным для блюда из варёной тыквы; но было вкусно. Пока она ела, Тэо ходил по гостиной и рассказывал, что приготовлено к встрече, что плесень за ночь хорошо прижилась – на трёх плошках уже виднелся свежий рост, что мазь готова, что серный порошок отмерен, что отвар сварен и доводится до нужной концентрации. У него выходило по-деловому, чётко, без лишних слов. Вера слушала и думала, что за два дня этот парень превратился из растерянного выпускника-неудачника в её правую руку – а ведь у неё на земле такие ассистенты вырабатывались годами.
– Тэо, – сказала она, доедая кашу.
– Да.
– Я хочу спросить.
– Спрашивайте.
– Вы знаете, что такое «жемчужина сердца» у дракона?
Тэо моргнул. Подумал.
– Знаю что-то, – сказал он. – Все знают что-то. Это часть детских историй. Каждый ребёнок в Архипелаге слышит к семи годам, что у дракона в груди живёт жемчужина. Это как у вас, наверное, сердце с биением – у нас сердце с жемчужиной. Подробнее – у меня никаких знаний. В Академии нас этому не учили. Это знают жрецы Семи Голосов и сами драконы.
– И ещё, наверное, Иссара?
– И ещё госпожа Иссара. – Тэо помолчал. – Она вообще, знаете, очень много знает того, что не положено знать обычным людям.
– А почему?
– Не знаю, Вера. Никто не знает. Она тут… ну, она всегда тут была. На моей памяти. На памяти моего отца. На памяти, я думаю, его отца. Сколько ей лет – я не знаю.
– А она дракон? – впервые прямо спросила Вера.
Тэо посмотрел на неё долго.
– Об этом не говорят, Вера, – сказал он тихо. – При дворе. Это считается невежливым – задавать такой вопрос. Если человек хочет, он сам скажет. Если не хочет – не спрашивают.
– Хорошо, – сказала Вера. – Я тогда сама спрошу её. Не вас. Спасибо.
– Пожалуйста.
Она встала. Закончила завтрак, оделась – теперь, на третий день в этом мире, она уже умела сама заплетать волосы по-местному, в косу с тонкой серебряной нитью, которую вплетал Тэо. Серебряную нить вплетали все женщины во дворце; это означало, что женщина «приставлена к делу». У служанок нить была медная, у мастериц – серебряная, у знатных – золотая. Тэо принёс ей серебряную утром первого дня и сказал, что Иссара так распорядилась. Вера тогда не поняла, что это знак, и носила косу как Бог на душу положит. Сегодня поняла. Сегодня серебряная нить казалась почти доспехом.
Сумку с инструментами она проверила лично. Пинцет, два маленьких ножа, медные иглы, четыре глиняные плошки с крышками (две сухие, две с морской водой), маленькая льняная палочка, тарелка, тряпки. Тэо принёс ещё мешочек с серовато-зелёными листьями травника, банку с готовой мазью и кувшинчик с серным порошком – это всё для демонстрации плана лечения, не для самой процедуры. Все плошки она ещё раз протёрла – изнутри и снаружи – горячей водой, в которую добавила несколько капель крепкого вина.
В половину двенадцатого пришла Айри. В руках у неё была маленькая шёлковая коробочка.
– Госпожа, – сказала она. – Пора. Возьмите.
Она открыла коробочку. На тёмно-синем шёлке лежал маленький перламутровый диск, размером с ноготь большого пальца, с тонкой серебряной цепочкой. На диске был вырезан завиток течения.
– Что это? – спросила Вера.
– Знак доступа, – сказала Айри. – Его Величество распорядился вчера. С этим знаком вас будут пропускать в любую часть дворца, в любое время, без сопровождения. Это очень редкий знак. За всю мою жизнь во дворце я видела его всего на четырёх шеях. Госпожа Иссара. Лорд Веран. Первый Голос Аммар. Теперь – вы.
Вера взяла диск. Он был лёгкий и тёплый, как будто только что лежал на солнце. Перламутр у неё в руках напомнил ей о Шенне и о той жемчужине, которую он отшлифует к послезавтра. Она почему-то улыбнулась – впервые за это утро.
– Носить как ожерелье?
– Да. Под рубахой или поверх – на ваше усмотрение. Главное – не снимать.
Вера надела цепочку через голову. Диск лёг под ключицу – холодный сначала, но через минуту тёплый, как кожа.
– Идёмте, – сказала она.
Малый Зал был не таким большим, как тронный, но и не маленьким. Это был квадратный зал с низким потолком, с окнами на одну сторону – окна выходили во внутренний двор, и оттуда лился ровный полуденный свет. По стенам – простые скамьи. В центре – невысокое деревянное возвышение в форме круга. На возвышении – обычное кресло, не трон, а именно кресло, низкое, с подлокотниками. В кресле – Аэдрис.
Он был одет проще, чем когда она впервые его увидела, но в той же манере: свободная белая рубаха, тёмные штаны, мягкие сапоги. Никаких знаков отличия, кроме тонкого серебряного обруча на лбу – Вера видела его впервые. Видимо, это был знак, что он сейчас выступает в официальном качестве, а не приватно.
Вокруг возвышения, на скамьях, расположились остальные.
Семь Голосов сидели полукругом справа: семь одинаковых синих ряс, семь одинаково постных лиц. На этот раз и Седьмой был тут – высокий худой мужчина лет шестидесяти, с глубокими тенями под глазами и руками, которые слегка дрожали; это был, видимо, тот самый Голос Глубины, который год лечил Аэдриса безуспешно. На его лице, в отличие от лиц прочих Голосов, было какое-то живое выражение – что-то среднее между усталостью и любопытством. Он был единственный из ряс, кто посмотрел на Веру с искренним интересом.
Слева – Лорд Веран. В чёрном, как и в первый раз. Один, без свиты. Сидел свободно, чуть откинувшись на скамью, как зритель в театре, пришедший на хорошую постановку.
В дальнем углу – Иссара. Тоже одна, с тростью. Старуха была одета во что-то серое и неприметное, и если не знать, что она там, её можно было не заметить. Она была там, чтобы видеть и слышать, не чтобы участвовать.
Два седых старика-советника – в дальней части скамей, шептались между собой и не обращали внимания на происходящее.
Два писаря – за маленьким столиком в углу, оба с пергаментами и тонкими перьями.
Тэо встал у стены, держа сумку обеими руками перед собой. Вера, посмотрев на эту расстановку, поняла одну простую вещь: это не консилиум. Это трибунал, как и сказала Иссара. Аэдрис посадил её в центр круга, чтобы все могли видеть, и поставил Семь Голосов как обвинение, Верана как зрителя, Иссару как тайного свидетеля защиты. Если Вера выстоит – её методы получат государственное одобрение, и Семь Голосов больше не смогут им мешать. Если не выстоит – её аккуратно отправят домой искать обратный путь, и Веран будет смеяться весь следующий месяц.
«Хорошо, – подумала Вера. – Я работала с экзаменационными комиссиями. Это просто комиссия.»
Она подошла к возвышению. Поклонилась головой.
– Доброе утро, Ваше Величество.
– Доброе утро, госпожа Вера. – Аэдрис говорил официальным тоном, и это было правильно: он играл свою роль. – Сегодня вы проведёте предварительное обследование. Все ваши действия будут записаны в протокол. Перед каждым действием вы объясните Семи Голосам и Совету, что собираетесь делать и зачем. Если кто-то из присутствующих имеет возражение – он его выскажет, и я его выслушаю. Окончательное решение – за мной. Согласны?
– Согласна, – сказала Вера.
– Начинайте.
Она открыла сумку. Достала инструменты. Разложила их на маленьком столике, который писарь по знаку Аэдриса быстро поднёс к возвышению: пинцет, нож, медные иглы, четыре плошки с крышками, маленькая глиняная палочка, обмотанная чистой льняной нитью, чашечка с морской водой.
– Первое, – сказала она громко, чтобы слышали все. – Я проведу общий осмотр. Это значит: я посмотрю на цвет кожи, цвет белков глаз, состояние слизистых рта, прощупаю лимфатические узлы под нижней челюстью и в подмышечных впадинах. Это не вторжение в тело. Это поверхностный осмотр, который позволяет понять, насколько глубоко зашла системная инфекция.
– Системная инфекция, – повторил Первый Голос Аммар. Голос у него был такой, как будто он произносил название отвратительного блюда. – Этот термин не существует в нашей медицине. Прошу зафиксировать в протоколе, что обвиняемая использует терминологию, неизвестную Совету Семи.
Один из писарей быстро заскрипел пером.
Вера выпрямилась.
– Я не обвиняемая, – сказала она ровно.
– Прошу прощения, – тонко улыбнулся Аммар. – Я хотел сказать «лекарь». Машинально.
Вера в этот момент очень внятно поняла, что её мнение о Первом Голосе Аммаре можно сформулировать одним словом, и слово это в местном торговом наречии, скорее всего, было запрещено к использованию в официальных протоколах. Поэтому она не стала его произносить. Сказала вместо этого:
– Хорошо. Зафиксируйте: «использует терминологию, требующую разъяснения». Я готова разъяснять. Системная инфекция – это болезнь, которая вышла за пределы того места, где началась, и распространилась по всему телу через кровь и лимфу. У Его Величества болезнь началась на груди и теперь, как мы позавчера установили, дошла до запястий. Это значит – она движется по телу. Это значит – она системная. Кратчайшее объяснение я закончила.
Аммар поджал губы.
– Продолжайте.
Вера подошла к Аэдрису. Тот, не дожидаясь просьбы, поднял подбородок. Вера, став сбоку, аккуратно оттянула пальцем его нижнее веко вниз – посмотрела на белок. Желтоватый. Не сильно, но отчётливо. Гепатотропный синдром, как она и подозревала, прогрессирует.
– Желтушность склер, – сказала она вслух. – Лёгкая. Это значит, что печень начала страдать от длительного воспаления. Это важно для дозировки лекарств в будущем – печень основной орган, который перерабатывает лекарства, и если она ослабла, нам нужно начинать с минимальных доз.
Перо писаря заскрипело быстрее.
Она попросила Аэдриса открыть рот. Тот открыл. Вера, наклонившись, посмотрела на нёбо, под язык, на дёсны. Слизистые в общем чистые, без поражений. Это означало, что грибок пока не системный в полном смысле – он не добрался до внутренних слизистых. Это была хорошая новость. Это означало, что у них есть время.
– Слизистые ротовой полости – чистые, – сказала она. – Это значит, что грибок ещё локализован в кожно-чешуйчатом покрове. Внутрь он пока не проник. Это хорошая новость: мы успели вовремя.
– Никто из нас в это не верит, – сказал Аммар.
– Я не прошу вас верить. Я прошу вас слушать. Спорить будете в другой раз.
Седьмой Голос – Голос Глубины – в этот момент впервые подал голос. Голос у него был тихий, ровный.
– Я считаю, что обвиняемая… прошу прощения, лекарь – права. Я тоже наблюдал чистоту слизистых на прошлой неделе. Я думал, это значит, что болезнь концентрируется в чешуйчатом покрове по причине магической природы поражения. Но если это инфекция, как утверждает лекарь, – да, это согласуется с её гипотезой.
Аммар повернул голову к нему так резко, что косичка волос ударила его по щеке.
– Седьмой.
– Я говорю то, что вижу, Первый, – сказал Голос Глубины. – Я слушаю, и я не возражаю там, где не вижу повода возражать.
В рядах синих ряс прокатилось маленькое, недовольное движение. Аммар сжал челюсти. Вера, не давая им времени собраться, сразу перешла к следующему пункту.
– Лимфоузлы.
Она прощупала под нижней челюстью с одной стороны, потом с другой. Увеличены, как она и помнила с позавчерашнего осмотра в тронном зале. Симметрично.
– Под нижней челюстью оба лимфоузла увеличены, – сказала она. – Симметрично. Это подтверждает системный характер воспаления. Тело реагирует на инфекцию по всей длине лимфатической системы шеи.
– Лекарь Вера, – вмешался Аммар, не вставая. – В нашей традиции принято говорить, что прикосновение к императорскому телу должно сопровождаться предварительным освящением рук. Я не вижу, чтобы вы прошли эту процедуру.
– Я вымыла руки мылом и горячей водой, – сказала Вера. – Я обработала их горячим вином, как обрабатывают руки лекари в моём мире. С точки зрения чистоты – это лучше любого освящения. С точки зрения вашей традиции – я готова пройти и освящение, если оно безвредное и быстрое.
– Это оскорбление, – медленно сказал Аммар. – Сравнивать нашу освящающую процедуру с горячим вином.
– Я не сравниваю. Я предлагаю компромисс. У нас тридцать дней. Решайте, нужны ли вам ритуалы или нужен живой император.
В зале наступила тишина.
Аэдрис, сидевший до этого молча, чуть-чуть пошевелился в кресле.
– Аммар, – сказал он спокойно. – В этой комнате есть только один человек, чьё мнение по вопросу «живой император против ритуалов» имеет вес. Это я. И я сообщаю вам, что я предпочту первое. Если хотите освятить руки госпожи Веры – освящайте. Только быстро.
Аммар поджал губы. Сделал короткий жест в сторону одного из младших Голосов. Тот поднялся, подошёл к Вере с маленькой серебряной чашей с водой. Спел над ней – это был короткий гудящий распев, длиной секунд двадцать, и вода в чаше при этом чуть-чуть завибрировала, как будто по её поверхности побежала мелкая рябь. Вера, удивлённая, посмотрела на воду. Это было первое практическое проявление местной магии, которое она увидела, и она про себя отметила: магия настоящая, не выдуманная; что-то в этой воде сейчас действительно сделалось другим.
– Окуните руки, госпожа лекарь, – сказал младший Голос.
Вера окунула. Вода была обычной температуры. Никаких ощущений. Она вынула руки, вытерла их о чистую льняную тряпку, которую Тэо ей подал.
– Спасибо, – сказала она. – Готова продолжать.
Аммар молчал.
Она прощупала подмышечные узлы – справа увеличены, слева тоже, но меньше. Это могло быть значимо для определения, с какой стороны инфекция активнее, и Вера сделала пометку в памяти.
– Подмышечные лимфоузлы увеличены, асимметрично, – сказала она. – Активность процесса справа выше. Это значит, что очаг где-то в правой части тела. Возможно, на груди справа.
Тут впервые подал голос Лорд Веран. Голос у него был как обычно – тёплый, бархатный, удивительно приятный.
– Госпожа Вера. Можно вопрос?
Она повернулась. Он сидел всё в той же позе зрителя, и улыбка у него была тоже зрительская – приветливая, ничего не значащая.
– Слушаю, Лорд Веран.
– Вы сейчас говорите о теле Его Величества как анатом, который вскрывает кролика. Очень профессионально. Очень холодно. Очень точно. Меня – лично меня – это смущает. Скажите, нет ли у вас способа говорить о нашем императоре более… уважительно?
Тишина.
«О, – подумала Вера. – Какой хороший приём. Очень хороший. Этот не дурак, как Аммар.»
Аэдрис, на возвышении, чуть-чуть наклонил голову. Веран ждал её ответа. Семь Голосов ждали её ответа. Иссара из дальнего угла смотрела очень внимательно. Тэо у стены сжал сумку так, что белели костяшки.
Вера выпрямилась. Сложила руки за спиной – старый жест, чтобы не размахивать в зале.
– Лорд Веран, – сказала она. – Я постараюсь объяснить. В моей профессии есть два способа разговаривать о пациенте. Первый – уважительный с точки зрения этикета. Это звучит так: «Их благородный пациент изволили заболеть. Их благородная печень переживает трудный период. Их благородная чешуя огорчает нас.» Второй – уважительный с точки зрения медицины. Это звучит так: «У пациента желтушность склер. Лимфоузлы увеличены. Очаг локализован справа.» В первом способе много слов и мало смысла. Во втором – мало слов и много смысла. Я выбираю второй способ, потому что у нас тридцать дней, и я не могу терять время на красноречие. Если вам лично это кажется неуважительным – я приношу извинения. Но я подчёркиваю: это вам кажется. Императору, я полагаю, нужен не красивый словарь, а живая кожа. Вы согласны?
Веран медленно – очень медленно – улыбнулся. На этот раз улыбка была другая. Не зрительская. Жёсткая.
– Согласен, госпожа Вера, – сказал он мягко. – Полностью согласен. Простите, что отвлёк.
Аэдрис сказал, не глядя на Верана:
– Продолжайте, лекарь.
Она продолжила.
Дальше шёл забор материала. Это было самое долгое.
– Я возьму, – объявила она громко, – четыре образца. Первое – слюна из ротовой полости. Это нужно, чтобы потом, когда у меня будет инструмент для увеличения, посмотреть, есть ли грибок в слюне. Если есть – болезнь дошла до слизистых, даже если глазом этого ещё не видно. Если нет – значит, мой ранний вывод верен. Второе – соскоб с края активной язвы на груди. Это для того, чтобы получить живую культуру грибка и идентифицировать его вид. Третье – соскоб с края старой язвы на запястье. Это для сравнения: одинаковый ли это грибок или болезнь разной природы в разных местах. Четвёртое – одна чешуйка, уже частично отошедшая от подложки. Это даст мне основание для лечения снаружи: я смогу попробовать на этой чешуйке местные мази и посмотреть, что работает, без риска для пациента.
– Простите, – сказал Аммар. Очень мягко. Это «простите» было самым опасным из всего, что он сегодня говорил. – Госпожа Вера. Вы сказали – «когда у меня будет инструмент для увеличения». У вас, насколько я понимаю, такого инструмента нет. Сейчас. То есть на нынешний момент вы ставите диагноз болезни без подтверждения. На основании одного только осмотра глазом. Я правильно понял?
– Правильно, – сказала Вера спокойно. – Сейчас – без подтверждения. Подтверждение будет через два дня, когда у меня будет инструмент. Сейчас я ставлю клинический предварительный диагноз – это, как и у вас принято в медицине, диагноз на основании совокупности видимых признаков. Окончательно я подтвержу его, когда смогу посмотреть образцы под увеличением.
– То есть, – продолжил Аммар, – вы намерены начать лечение до того, как подтвердите диагноз.
– Я намерена начать поверхностное лечение – серную ванну и мазь. Это безопасно при любом диагнозе. Если у Его Величества окажется не грибок, а что-то другое – серная ванна не повредит. Это симптоматическое воздействие, не противомикробное. Системное лечение – то, которое реально опасно при неверном диагнозе, – я начну только после подтверждения. Через четыре или пять дней от сегодня.
Аммар коротко переглянулся с Третьим Голосом – тучным мужчиной, до сих пор молчавшим.
– Я считаю это легкомысленным.
– Запишите это в протокол, – сказала Вера.
