Текст книги "Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ)"
Автор книги: Сия Ник
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
– Не нормально, дочь моря.
Вера удивилась.
– Не нормально?
– Не нормально. И я тебе скажу почему. – Иссара отпила чая. Поставила чашку. – Жемчужина – это тело дракона. Тело дракона иногда выбирает раньше, чем разум. Но это не значит, что разум обязан подчиняться. Жемчужина может предложить. Может пытаться. Но Связь – это сознательный акт обоих. Если ты скажешь – нет, и если Аэдрис, даже зная, что его жемчужина выбрала, скажет – я уважаю её отказ, – Связь не состоится. Никогда. Никакая магия в нашем мире не может тебя принудить, и никакая магия не может принудить его. Жемчужина выбирает, кто мог бы быть его парой. Парой ты становишься или нет – это уже разговор между вами двумя.
– И никакой принудиловки.
– Никакой.
– Аэдрис это знает?
– Аэдрис пока не знает даже того, что у него делится жемчужина. Он заметил только, что узор изменился. Я ему скажу – сегодня. После того как мы с тобой закончим. Это правильный порядок: сначала женщина, потом мужчина.
Вера посмотрела в окно. По стеклу медленно ползла маленькая ярко-зелёная ящерка. Она зацепилась за деревянную раму, подняла треугольную головку, посмотрела на Веру одним круглым глазом и осталась так стоять.
– Иссара, – сказала Вера.
– Что?
– Знаете, что мне сейчас сложнее всего понять?
– Что?
– Не жемчужину. Не Связь. Не то, что у дракона в груди живёт камень, который выбирает невест. У меня в работе бывало и страннее. Сложнее всего понять то, что я не сожалею.
Иссара медленно подняла бровь.
– Что?
– Я не сожалею. – Вера повернулась к ней. Лицо у неё было – Иссара это заметила – впервые за три дня открытое. – Я только что узнала, что у мужчины, которого я лечу третий день, в груди есть камень, который меня выбрал. Я только что узнала, что моя жизнь, скорее всего, теперь не моя. Я только что узнала, что моя смерть от руки человека в маске была не случайной, и что меня и дальше будут убивать, пока я тут. И знаете, что – я. Не. Сожалею. Я бешусь – да. Я устала – да. Я хочу домой кормить кошку – да. Но не сожалею, что я тут оказалась. Это самое странное, что со мной происходит за эти дни. Я не сожалею.
Иссара смотрела на неё очень долго.
– Дочь моря, – сказала она наконец. – Ты не сожалеешь, потому что он тебе уже интересен. Не только как пациент. Это видно. Это видно мне, шестьдесят лет наблюдающей за тем, как люди смотрят на драконов. Я не говорю, что ты в него влюблена, – это слишком рано, ты знаешь его три дня. Я говорю, что между вами уже что-то происходит, и жемчужина к этому отношения почти не имеет. Жемчужина выбрала, потому что увидела то, что и у тебя в глазах было ещё до её решения.
– Это так очевидно?
– Мне – да. Я долго живу, и я долго смотрю на людей. Но это не значит, что я права. Это значит только, что я вижу симптом. Симптом – не диагноз. Может быть, через неделю ты увидишь его иначе и поймёшь, что я ошиблась. Я не настаиваю, дочь моря. Я просто говорю – то, что я вижу.
Вера ничего не сказала. Подумала. Поняла, что не возражать против слов Иссары – это тоже своего рода ответ. Промолчала.
– И ещё одно, дочь моря.
– Что?
– Это не значит, что ты не имеешь права уйти. Если завтра ты решишь, что хочешь домой – мы будем искать способ. Если послезавтра ты решишь, что хочешь остаться – мы будем устраивать жизнь здесь. Если на третий день ты решишь, что хочешь Связи, – мы поговорим о ней. Если на четвёртый – что не хочешь, – Аэдрис будет жить как жил. Это твой выбор. Никто из нас не сделает его за тебя.
– Хорошо, – сказала Вера. Подумала. – Иссара. Я ещё об одном спрошу.
– О чём?
– Аэдрис болен. Болезнь его, вы сами сказали, – оружие. Это значит, его травят, чтобы он не успел сделать выбор. Если я его вылечу – выбор станет возможным. Это значит, что моё лечение – это и есть то, что бесит Верана больше всего.
– Да.
– Тогда у нас не тридцать дней. У нас столько, сколько Веран нам отпустит, прежде чем сделать что-то более серьёзное, чем подослать наёмницу.
– Да.
– Сколько у нас на самом деле?
Иссара помолчала.
– Если бы я знала точно, я бы тебе сказала. Я думаю – десять-пятнадцать дней до того, как он попробует что-то серьёзное. Может быть, попытается ускорить отравление. Может быть, попытается ускорить политическое давление. Может быть, ещё что-то. Но в пределах двух недель – точно.
– Тогда нам нужно ускоряться.
– Нужно.
– И я хочу видеть Аэдриса сегодня. И поговорить с ним. Не как с пациентом. Как с человеком.
– Сегодня вечером он у себя. Он тебя ждёт после ванны. И я к нему зайду до этого, отдельно, по своему делу. Он будет к разговору готов.
– Хорошо.
Они помолчали. Иссара поднялась – медленно, опираясь на трость.
– И ещё одно, дочь моря.
– Что?
– Сегодня в порту, у дома моей знакомой травницы, тебя ждёт мальчик. Его зовут Кай’ри. Он будет работать с Налани. Но я хочу, чтобы ты с ним познакомилась. Не сейчас, может быть, через несколько дней. У него есть к тебе вопрос. К врачу. Это не моя тайна, я не буду тебе её сейчас рассказывать. Но в нужный момент – ты помоги ему. Хорошо?
– Хорошо.
– И поешь. Завтрак на столе.
Иссара вышла. Вера осталась одна. Маленькая зелёная ящерка на оконной раме всё так же смотрела на неё одним глазом. Под рубашкой, на левой ключице, перламутровый диск был тёплый, и под ним кожа была горячее обычного.
«Метка, – подумала Вера. – Дни. Может быть, неделя.»
Она допила чай. Встала. Вышла. У неё было много работы.
Глава 9. Кай’ри
Кай’ри жил в трёх улицах от порта.
Это была не та часть Сар-Аммата, которую Вера могла бы вообразить заранее. Она ожидала увидеть какое-нибудь убежище – потайной подвал, заколоченный дом, маленькую келью с зашторенными окнами. То, что подобает последнему представителю исчезнувшего народа, который десять лет прячется в столице.
Дом старухи-травницы оказался обычным.
Узкий, в два этажа, с белёными стенами и плоской крышей, поросшей мелкой травой. У входа – две большие глиняные кадки с какими-то ползучими растениями. Над дверью – связка сушёных трав, серая и пыльная. По обе стороны двери – низкие лавки, и на одной из лавок сидел старик, чинивший рыболовную сеть.
Айри постучала. Дверь открыла женщина лет семидесяти, невысокая, в просторном сером платье и переднике, с белыми волосами, собранными в плотный узел. Она посмотрела на Айри, потом на Веру, потом обратно на Айри.
– Это та?
– Это та, – сказала Айри.
Старуха кивнула. Отступила, пропуская их внутрь.
– Заходите. Он наверху.
Внутри пахло травами – сильно, густо, как в хорошей аптеке. Висели пучки сушёного – Вера узнала только мяту и ромашку, остальное было незнакомым. На полках стояли глиняные горшки с подписями. У окна – длинный стол с весами и ступкой. На столе – недоделанная работа, аккуратно отложенная: разложенные по цветам мелкие сухие листья, маленькие весы со стрелкой, тонкий нож. Вера, ветврач, узнала эту картинку мгновенно – так выглядит рабочее место профессионала, которого прервали на середине.
– Меня зовут Тара, – сказала старуха. – Я травница. Я мать этому дому. Госпожа Иссара меня знает уже шестьдесят лет, и я её знаю столько же, и поэтому она прислала вас сюда, а не куда-нибудь ещё. Перед тем как вы пойдёте наверх, я хочу вам сказать одну вещь.
– Слушаю.
– Кай’ри – мой правнук. Это легенда. На самом деле он мне никто. Он живёт здесь десять лет. Я его кормлю, прячу, защищаю и буду делать это до своей смерти. Никто в этом городе, кроме меня и теперь вас, не знает, кто он на самом деле. Если вы скажете кому-то – я не знаю, что с вами сделаю, но что-нибудь сделаю.
Тара сказала это совершенно спокойно. Без угрозы, без нажима, скорее с интонацией работника, объясняющего технику безопасности.
Вера кивнула.
– Не скажу.
– Хорошо. Тогда наверх. Лестница за вон той занавеской.
Вера прошла. Айри осталась внизу с Тарой – Вера через занавеску слышала, как они тихо заговорили, как старые подруги, которым не виделись несколько месяцев. Лестница была узкая, деревянная, со скрипом на третьей ступеньке. Наверху – маленькая комната с одним окном, выходящим во внутренний двор.
И в этой комнате, на низком сундуке у окна, сидел мальчик.
На вид – двенадцать. Худой, длинный для своих лет, с длинными чёрными волосами, собранными в небрежный хвост на затылке. Кожа смуглая, но с холодноватым оттенком – как у людей, которые проводят много времени в холодной воде. Лицо широкое в скулах, с большими глазами, и эти глаза были тёмные, почти чёрные, но с какой-то странной перламутровой плёнкой, как будто внутри них стояла очень тонкая жидкость. Одет в простую льняную рубаху и широкие штаны до колен. Босиком.
Он не повернул головы, когда Вера вошла. Смотрел в окно.
– Кай’ри, – тихо сказала Вера.
Он повернулся. Очень медленно. Посмотрел на неё в упор. И только потом сказал – голос у него был не как у ребёнка, не как у взрослого, а где-то посередине: чистый, спокойный, без интонаций:
– Ты пахнешь как утро после дождя на тёплых камнях.
Вера моргнула. Это было не приветствие. И не комплимент. Это был диагноз – мальчик описал её, как описывают пациента.
– Спасибо, – сказала она. – Здравствуй.
– Здравствуй. Иссара сказала, что ты придёшь. Я тебя ждал.
– Долго?
– Десять лет.
Сказал он это с той же ровной интонацией, без улыбки, без иронии. Вера не нашла, что ответить. Подошла, села на низкую табуретку напротив сундука, на полу. Так они оказались лицом к лицу примерно на одной высоте.
– Кай’ри, – сказала она. – Я ветеринар. Это значит – лекарь для животных. Иссара сказала, что у тебя ко мне есть вопрос как к лекарю. Расскажи.
Мальчик долго на неё смотрел.
– Ты лечишь императора, – сказал он наконец.
– Лечу.
– У него грибок.
– Откуда ты знаешь?
– Иссара сказала. И я чувствую запах через тебя. У тебя на руках пахнет той же гнилью, что на нём.
Вера невольно посмотрела на свои руки. Конечно, она утром тщательно мыла их вином после работы с образцами, но мальчик, видимо, чувствовал что-то очень тонкое – то, что обычный нос пропустит. Это было профессионально интересно.
– У тебя хорошее обоняние, – сказала она. – Расскажи, что у тебя.
– У меня – другое. – Кай’ри помолчал. – У меня не болезнь. У меня – поломка.
– Объясни.
Мальчик подумал. Подбирал слова. Это было видно – он не быстро говорил, не как обычные дети, которые торопятся выложить всё разом. Он подбирал каждое слово, как подбирают мелкие предметы из ящика.
– Я – морской оборотень, – сказал он. – Раньше нас было много. Сейчас, кажется, остался только я. Мы можем превращаться. Из этого облика – в облик морского дельфина. Это называется у нас уходом. Морской – это наша основная форма. Эта, человеческая, – она для жизни на суше. Я в ней не должен сидеть десять лет. Я должен был уйти – то есть превратиться в основную форму и жить в море – давно, лет шесть назад. Но я не могу.
– Что значит «не могу»?
– Я пытаюсь. Я закрываю глаза, я делаю всё, что мать научила. Превращение начинается. Я чувствую, как тело идёт в воду. Тело хочет туда. А потом – что-то держит. Где-то здесь. – Он показал рукой на левую сторону груди, чуть ниже ключицы. – Что-то держит, и тело останавливается. Половину дороги прошёл – и стоп. Превращения нет. Только болит, и тошнит, и я падаю.
– Сколько раз ты пробовал?
– Сначала каждый день. Потом – раз в неделю. Потом раз в месяц. Сейчас – раз в год. Последний раз пробовал прошлой зимой. То же самое.
– И никто не знает, в чём дело?
– Никто. У меня не у кого спросить – моих больше нет. Мать умерла, когда мне было два года. Отец и братья – раньше. Старики, которые могли бы научить, – мертвы все. Я последний.
Вера долго молчала.
– Кай’ри. Ты говоришь, что тебе двенадцать, но Иссара сказала, что тебе больше ста.
– Сто двадцать три. По нашему счёту. На вид – двенадцать, потому что я застрял. Когда мы не уходим вовремя в воду, мы перестаём расти. Так у нас в семье говорили. Я застрял в двенадцати, потому что в двенадцать я в первый раз попробовал и не получилось.
– Ты вырос бы взрослым, если бы тогда получилось?
– Я был бы сейчас, в свои сто двадцать три, в самом расцвете. У нас расцвет – около ста сорока. Долгая жизнь, но и долгое детство.
Вера переварила это. Подумала.
– Хорошо, – сказала она. – Я ничего тебе сейчас не обещаю. Я не знаю твоего вида. Я не знаю физиологии превращения. У меня нет учебника, у меня нет наставника, у меня нет коллеги, с которым можно было бы посоветоваться. Но я хочу сказать тебе одно. Я попробую. Я хочу тебя осмотреть. Не сейчас. Сейчас у меня нет времени, и нет нужных инструментов. Через несколько дней я приду к тебе сюда, с инструментами, и осмотрю. Прощупаю то место, где у тебя «держит». Послушаю. Может быть, посмотрю под микроскопом, если что-то найду на коже. И буду думать.
– Ты не боишься?
– Чего?
– Меня лечить. Мы морские. Не из вашего мира. В детстве мать говорила, что нас все боятся.
– Кай’ри, – Вера улыбнулась. – Я ветеринар. Я лечу попугаев, питонов, варанов, один раз мне принесли карликовую сову с инфарктом. Я не боюсь биологии, которой я раньше не видела. Я её уважаю. Это разное.
Мальчик долго на неё смотрел.
– Я тебя пока не понимаю, – сказал он. – Но мне кажется, что ты подходишь. Иссара хорошо выбрала.
– Спасибо.
– Ещё одно.
– Да.
– Если ты сможешь меня починить – я твой. Я буду делать всё, что ты скажешь. Я буду ходить с тобой. Я буду носить твоё. Я буду нырять туда, куда тебе нужно. Это у нас называется долг моря. Это серьёзная клятва. Я её даю заранее, потому что я знаю, что ты не подведёшь.
Вера долго смотрела на этого худого мальчика на сундуке. У неё в груди что-то медленно сжалось. Не от страха и не от жалости. От чего-то третьего, для чего у неё пока не было слова.
– Кай’ри, – сказала она. – Я не возьму с тебя клятву заранее. Это раз. Не давай долг моря тому, кто ещё не сделал. Если я сделаю – мы поговорим тогда. Это два. И сейчас от тебя мне нужно только одно – ты помогаешь Налани. Делай это хорошо. А я в это время займусь твоим вопросом – параллельно.
Кай’ри кивнул. Очень коротко, как кивают мужчины, а не дети.
– Хорошо, – сказал он. – Тогда – иди. У тебя император ждёт.
Вера встала. Поклонилась – не глубоко, головой, как кланялась бы коллеге. Кай’ри в ответ наклонил голову – той же глубины. Это было серьёзно и красиво, и Вера, спускаясь по узкой деревянной лестнице, поймала себя на том, что улыбается.
Внизу её ждали Айри и Тара. Тара перебирала в это время мелкие сухие листья на столе.
– Что ж, дочь моря, – сказала старуха. – Видела его?
– Видела.
– Ну?
– Я не знаю пока, в чём дело. Но я хочу попробовать.
Тара кивнула. Положила тонкий нож, который держала в руке. Посмотрела на Веру снизу вверх – она была на голову ниже.
– Дочь моря, – сказала она тихо. – Это мой ребёнок. Помоги ему. Просто, чтобы ты знала.
– Я постараюсь, – сказала Вера.
Тара кивнула. Отступила к столу. Сделалась снова обычной старухой-травницей.
Они с Айри вышли. На улице яркое солнце ударило в глаза, и Вера на минуту зажмурилась.
– Айри, – сказала она, садясь в паланкин. – Это нормально, что я сейчас немного потрясена?
– Очень нормально, госпожа, – сказала Айри серьёзно. – Я была потрясена, когда впервые увидела Кай’ри. Я думала, что больше так не буду – но каждый раз, когда его вижу, удивляюсь заново.
– Он странный.
– Он не странный. Он один. Это другое.
Вера на это не ответила. Откинулась на подушку. Паланкин качнулся и пошёл – обратно во дворец, к долгому дню, который ещё не закончился.
Глава 10. Разговор о важном
К Аэдрису она пришла в шесть вечера.
В этот раз не Айри, а гвардеец проводил её – у нижней лестницы башни ей кивнули, проверили перламутровый диск на цепочке, открыли дверь. Башня в этот час была залита косым закатным светом – он шёл из узких окон по всей высоте лестницы и ложился ровными жёлтыми полосами на каменный пол. Вера поднялась по витой лестнице на верхний этаж – без сопровождения, одна, с маленькой сумкой через плечо.
У дверей покоев – двое стражников в тёмно-синем. Кивнули. Один из них постучал, негромко, в дверь.
– Войдите, – раздалось изнутри.
Вера вошла.
Личные покои Аэдриса выглядели так же, как в первый раз, когда она их видела, – большая круглая комната, выходящая окнами на три стороны, низкое широкое ложе, стол, кресло, подставка с книгами, полка с камнями. Только сейчас было пусто. Никаких Аммаров, никаких советников. Только Аэдрис.
Он сидел у окна, в том же кресле, что и в первый день. На столике рядом с ним – чашка с тем самым горячим, которое он пил в её первый визит. Книга, раскрытая страницей вниз. Маленькая лампа – масляная, на изящной подставке. И всё.
Когда она вошла, он повернул голову. Поставил чашку. Поднялся.
И тут Вера впервые за все эти дни увидела разницу.
Он встал легче. Без той заметной паузы перед движением, которая была в первый день, когда он не вставал с тронного кресла навстречу ей. Спина прямее. Лицо – она это заметила немедленно – другое. Меньше восковой бледности. Не порозовевшее, нет, ещё далеко до здорового цвета, – но уже не серое. Под глазами тени стали тоньше. Желтизна на висках почти сошла. И – это было видно сразу, без всякого микроскопа – его дыхание тоже стало другим. Не такое поверхностное, как раньше. Дольше пауза между вдохами. Шире вдох.
Серная ванна и отвар работали. Один день, одна ванна, одна чашка отвара – и уже видно. Это было слишком быстро для нормального человека, у которого хроническая инфекция год. Для дракона, видимо, у которого метаболизм другой, – нормально.
«Так, – подумала Вера. – Так. Хорошо. Это очень хорошо.»
– Вера, – сказал он. – Заходи.
– Здравствуйте, Ваше Величество.
– Аэдрис.
– Здравствуй, Аэдрис.
Он указал на низкий стул напротив кресла. Тот самый, на котором она сидела в первый раз. Вера села. Поставила сумку у ног.
Минуту они оба молчали.
– Вера, – сказал Аэдрис.
– Да.
– Сначала – расскажи мне, что произошло вчера ночью.
Голос у него был спокойный. Но это был не тот спокойный, какой бывает у праздного человека. Это был спокойный, какой бывает у человека, который пятнадцать часов держал себя в руках и сейчас наконец оказался лицом к лицу с тем, что хотел разобрать с утра.
– Иссара рассказала?
– Иссара рассказала. На рассвете. До того как пришла ко мне про другое. Я хотел увидеть её сразу же – и побежал бы во дворик, где это произошло, – но Айри меня не пустила. Сказала: вам нельзя, у вас лечение, вы только что встали после ванны, и ваше появление в коридорах сейчас вызовет панику. Потом я хотел увидеть тебя – но мне сказали, что ты будешь только вечером, после осмотра. Я ждал. Сейчас – расскажи.
Вера на это не сразу нашлась, что сказать. Она ожидала всего – что он будет холоден, что он будет занят государственными делами, что он скажет «я в курсе» и пойдёт дальше. А он сидел напротив с тем самым лицом, какое бывает у человека, который ждал её весь день, чтобы убедиться, что она жива.
Она рассказала. Коротко, без приукрашивания: коридор, тишина, мужчина в маске, побег, сад, Налани. На «Налани» он чуть-чуть наклонил голову.
– Налани, – повторил он. – Капитан «Морской Ведьмы».
– Ты её знаешь?
– Знаю. Слышал. Она много лет работает с Иссарой по разным делам. Я её ни разу не видел в лицо, но имя слышал десятки раз. – Он помолчал. – То, что Иссара её послала, или что Налани сама пришла, – это в любом случае хорошо. Она не подведёт.
– Иссара не посылала. Налани была одна из нанятых убийц. Передумала на месте.
Аэдрис посмотрел на неё долго.
– Тогда тем более хорошо, – сказал он. – Если она передумала – это уже союзник. Из тех, кто передумывают, не вышло ни одного предателя за всю мою память.
– Аэдрис.
– Да.
– Заказчик.
– Знаю. Иссара показала брошь и порошок. Это Дом Чёрного Течения. Это Веран.
– И что мы делаем?
Он долго не отвечал. Смотрел в окно.
– Сейчас – ничего, – сказал он наконец. – Сейчас доказательств для трибунала недостаточно. Если я брошусь обвинять Верана сегодня, я добьюсь только одного – он уйдёт в глухую оборону, и в течение недели придумает мне три алиби и шесть свидетелей. Это привычная для них работа, мы её играем уже двести лет. Я предпочту дождаться более серьёзных улик. И я предпочту использовать время, пока он думает, что мы пока не знаем, кто.
– То есть мы делаем вид, что не знаем.
– Мы делаем вид, что не знаем. Это первое.
– А второе?
– Второе – твоя охрана. Сегодня к тебе приставлены двое моих личных. Не из обычной дворцовой стражи. Это лично мои. Им платит мой Дом, и они подчиняются лично мне. Они будут с тобой круглосуточно – один внутри Восточных Покоев, один снаружи. Один спит, один бодрствует, меняются. Я отдал распоряжение утром. Они уже на местах.
– Я не видела.
– Ты не должна была видеть. Они хорошие.
Вера на это медленно кивнула.
– Аэдрис. Я хочу, чтобы ты понимал. Я не хочу, чтобы у меня была круглосуточная охрана. Я этого никогда не любила. Это давит. Это сбивает с работы.
– Я знаю. И я не буду спорить, что это давит. Я тоже не люблю, и поэтому моя личная гвардия живёт по другому распорядку, чем дворцовая, – они умеют быть рядом и невидимыми. Ты, скорее всего, не будешь их замечать. Если хочешь, можем договориться, что они не сопровождают тебя в кабинет, а ждут у двери, например. Любые твои условия – выполню. Но снять охрану – нет. Не сегодня. Извини.
Вера долго на него смотрела.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Согласна. На твоих условиях.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что не стала спорить со мной по правилам этикета. Я очень устал спорить с придворными.
– Я не придворный.
– Это видно.
Они помолчали.
– И ещё одно, Вера. – Аэдрис наклонил голову. Голос у него стал ниже на полтона. – Я хочу, чтобы ты знала. Я не из тех мужчин, которые умеют красиво говорить такие вещи, поэтому скажу неровно. Если бы вчера ночью у тебя не получилось убежать – если бы Налани не оказалась там – для меня это была бы катастрофа. Не только потому, что ты лекарь, и не только потому, что у нас тридцать дней. Просто катастрофа. Я хочу, чтобы ты знала это до того, как мы заговорим про всё остальное. Я к тому, что я не равнодушный.
Вера сидела очень тихо. У неё в груди опять что-то медленно сжалось. В отличие от утреннего разговора с Иссарой, где это сжатие можно было списать на новизну информации, – сейчас оно было прямым ответом на конкретные слова конкретного человека.
– Я слышу, – сказала она тихо. – Спасибо.
– Хорошо. Теперь – осмотр?
– Теперь – осмотр.
Она открыла сумку.
– Сначала вопросы. – Она достала из сумки маленький пергамент и уголёк. – Как спалось ночью?
– Лучше, чем за последний год. Глубже. Без перерывов. Это первая ночь без боли – точнее, с меньшей болью. Сонные часы у меня обычно урезаны болью, я просыпаюсь каждые два часа. Сегодня – два раза за всю ночь. Это удивительно много.
– Жжение после мази?
– Сильнее, чем после ванны. Часа полтора. Потом утихло. К утру язвы стали суше – я смотрел.
– Аппетит сегодня?
– Хороший. Утром съел больше, чем съедал последние три месяца. Айри удивилась.
– Хорошо. Питьё?
– Отвар горький, но я выпил утром и собираюсь вечером. Привыкаю.
– Зуд под чешуёй?
– Меньше, чем вчера.
Вера всё это записывала. Уголёк скрипел по пергаменту. Аэдрис смотрел на неё спокойно, чуть наклонив голову. Лицо у него было – она вдруг это поняла – очень внимательное. Не как у пациента, который ждёт диагноза. Как у человека, который смотрит на другого человека.
Вера это заметила. Подняла глаза.
– Что?
– Ничего. – Он чуть улыбнулся. – Просто смотрю.
– Это плохой ответ.
– Это правдивый ответ.
– Аэдрис.
– Вера.
Они посмотрели друг на друга. Прошло секунды три. Вера первая отвела глаза – посмотрела на пергамент, как будто там что-то ещё нужно было записать.
– Хорошо, – сказала она. – Теперь осмотр.
– Где?
– Я могу осмотреть здесь. Не нужна купальня. Если вы расстегнёте рубаху – я посмотрю переднюю часть. Спину – если повернётесь.
– Хорошо.
Он начал расстёгивать рубаху. Вера в это время разложила инструменты. Маленький пинцет, маленький нож, чистая льняная тряпка. Глиняную плошку для образцов. Она старалась не смотреть, как он расстёгивает. Получалось не очень.
Когда он опустил рубаху до пояса и сел обратно в кресло – так, чтобы ей было удобно подойти и осмотреть, – Вера встала. Подошла. Наклонилась.
И вдруг поняла, что её сердце бьётся быстрее, чем должно.
Это её разозлило. Она поставила себе мысленный выговор: «Ты профессионал. Это твой пациент. У тебя в руках клиническая задача. Не отвлекайся.» Сердце замедляться отказалось.
Она наклонилась к ключице.
Чешуя у границы с кожей сегодня выглядела по-другому. Свежие язвочки – те, что вчера были покрыты белёсой плёнкой, – сегодня были сухие, с чистыми краями. Старые язвы – те, что у запястья, например, – тоже подсохли. Полоса поражений на груди уменьшилась – местами она перестала быть сплошной, и появились зоны между язвами, где кожа была обычная, спокойная, бледно-розовая.
– Аэдрис, – сказала она. – Это впечатляет.
– Что?
– Скорость. Реакция на лечение. У человека за один день такого не бывает. Возможно, у драконов другой темп заживления. Я не могу пока сделать общий вывод после одной ванны, но я очень довольна.
– Хорошо. – Он помолчал. Потом сказал: – Вера.
– Да.
– Можно вопрос.
– Можно.
– Когда ты ко мне наклоняешься так близко – у тебя пульс на шее. Я его вижу. Он у тебя сейчас сто двадцать.
Вера замерла. Подняла глаза.
– Это, – сказала она ровно, – обычный рабочий пульс лекаря в состоянии активного осмотра. Адреналин. Нормально.
– Я знаю, что нормально. – Он чуть улыбнулся. Уголок рта на полмиллиметра. – Я не упрекаю. Я просто констатирую. Я тоже заметил. И я знаю, что у тебя пульс был такой же два дня назад в Малом Зале, когда ты впервые наклонялась ко мне в трибунале. Это твой рабочий пульс. Я просто хочу, чтобы ты знала – я его вижу.
Вера долго на него смотрела.
– Аэдрис, – сказала она. – Вы поразительно невежливы для пациента.
– Я знаю. Это входит в привилегию умирающего императора. – Он помолчал. – Только я, видимо, перестаю умирать. Так что скоро привилегия закончится.
– Я постараюсь, чтобы закончилась побыстрее.
– Я не возражаю.
Они опять посмотрели друг на друга. Это был странный момент. Не любовная сцена. Не флирт в привычном смысле. Это было что-то более тихое – двое взрослых людей, которые знают, что между ними что-то есть, и которые не торопятся это называть, и которые могут позволить себе молча сидеть и видеть друг друга.
Вера первая отвела глаза. Снова склонилась к ключице.
– Сейчас, – сказала она спокойно, – я возьму один маленький соскоб для сравнения с тем, что я брала позавчера. Я хочу посмотреть под микроскопом, изменилась ли активность грибка. Можно?
– Можно.
Она взяла соскоб. Аккуратно, маленьким ножом, по краю одной из подсохших язв. Перенесла в плошку с морской водой. Закрыла. Подписала: «день 4, после первой ванны и мази, груди по верх. краю».
– Готово, – сказала она.
– И что дальше?
– Дальше повторяем. Сегодня – ещё одна ванна и мазь. То же самое. Завтра утром – у меня будет инструмент для подтверждения диагноза, мастер Шенн принесёт линзу. Я смогу посмотреть наш сегодняшний соскоб и сравнить с позавчерашним. Если активность грибка снизилась – значит, лечение работает. Дальше будем продолжать.
– А антибиотик?
– Через два-три дня. Сначала я смотрю, какой штамм плесени даёт нужное вещество. Потом извлекаю вытяжку. Потом тестирую. Потом – вам.
– Хорошо.
Она отступила. Села обратно на стул. Аэдрис застегнул рубаху – медленно, не торопясь.
В покоях было тихо. За окном небо стало густо-оранжевым – солнце уходило за горизонт. Лампа на столике горела мягким жёлтым светом. Где-то очень далеко, в глубине дворца, тихо журчал водопад.
– Аэдрис, – сказала Вера. – Можно я задам ещё один вопрос. Не как лекарь.
– Можно.
– Иссара утром мне рассказала про жемчужину. Подробно. То, что я не знала раньше.
Он не ответил сразу. Кивнул. Очень коротко.
– Я знаю, что она тебе рассказывала, – сказал он. – Точнее, я этого не знал точно, но догадывался. Она сегодня позже придёт ко мне и расскажет то же самое, я полагаю.
– Ты ещё не знаешь?
– Не до конца. Я знаю, что у меня изменился узор на сердцевине. Я знаю, что это что-то значит. Я не знаю точно, что. Иссара мне ещё не объясняла. Я ждал, что объяснит – и сейчас, я думаю, объяснит.
– То есть ты пока не знаешь, что у тебя начала делиться жемчужина.
Долгая пауза.
– Догадывался, – сказал он наконец. – Я драконов читал и слушал четыреста лет. Я не знаю этого как факт, я не наблюдал у себя этого ни разу, я даже у других не видел вблизи. Но я догадывался. Когда сегодня утром я смотрел в зеркало на свою грудь, я думал: «это похоже на то, о чём поют старые песни». А подтверждения у меня нет. И мне надо было услышать его не от себя, а от того, кто видит со стороны.
– Иссара видит со стороны.
– Иссара видит. И она мне сегодня скажет.
Они помолчали.
– Аэдрис, – сказала Вера.
– Да.
– Это для тебя, насколько я понимаю, серьёзно.
– Это для меня очень серьёзно. Это не происходило со мной четыреста двенадцать лет. Это не происходило с императорами Лазурного Двора последние двести лет. Это редкое явление. Это не каприз. Это, как мне сейчас представляется, более серьёзное, чем диагноз грибка.
– Я знаю.
– И я хочу тебе сказать прямо сейчас одну вещь.
– Какую?
Он посмотрел на неё очень серьёзно. Не флиртуя. Не играя. Просто – посмотрел.
– Я не буду тебя ни к чему вынуждать, – сказал он. – Что бы ни происходило в моей жемчужине, это моё дело. Это не отменяет твоего выбора. Если ты завтра скажешь мне, что хочешь домой, – мы будем искать дорогу. Если послезавтра скажешь, что хочешь остаться, – будешь оставаться. Если хочешь меня лечить и больше ничего, – будешь лечить и больше ничего. Я уважаю это, и я хочу, чтобы ты знала, что я уважаю это до того, как мы оба узнаем подробности от Иссары. Не после.
Вера долго на него смотрела. У неё в груди опять что-то странное случилось – не то сжалось, не то наоборот, расширилось. Она не разобрала.
– Спасибо, – сказала она. – Я это слышу.
– Хорошо.
Они посидели ещё минуту в молчании. Аэдрис взял свою чашку. Долил в неё из небольшого кувшина что-то горячее – не Вере, себе. Отпил. И вдруг сказал:
– А ты с кем-нибудь живёшь?
– Что?
– С кем-нибудь живёшь. У тебя дома.
– Сама. С Сёмой.
– Это та кошка, чёрная с белым пятном на груди.
– Это та кошка, да.
– А до неё?
– До неё была одна, рыжая. Она прожила восемнадцать лет. Сёма у меня третий год.
– Ты хорошая кошатница.
– Откуда вы знаете?
– Аэдрис. Не вы.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что ты долго прожила с одной, восемнадцать лет – это много. И сейчас, когда новой, ты её взяла к себе и кормишь, и тебе по-настоящему важно, чтобы она была накормлена, пока тебя нет. Это не у всех. Многие люди в моей стране кошек просто терпят. Ты – нет.
