Текст книги "Режиссер из 45 III (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава 23

Январь 1951 года в Москве выдался злым, колючим, с ветрами, которые пробирали до костей даже сквозь драповое пальто. Но холод на улице был ничем по сравнению с тем ознобом, который охватывал москвичей по ночам, когда во дворах раздавался звук мотора и хлопанье автомобильных дверей.

В квартире на Покровке звонок прозвенел в три часа ночи. Звук был коротким, требовательным, не оставляющим места для надежды на ошибку.

Владимир проснулся мгновенно, словно и не спал вовсе. Сердце ударило в ребра, как молот. Аля, спавшая рядом, вздрогнула и села, прижав одеяло к груди. В её глазах, расширенных темнотой, плеснулся животный ужас.

– Володя… – шепнула она. – Это… за нами?

– Тихо, – он уже натягивал брюки. – Не паникуй. Если бы арестовывать – звонили бы иначе. Длинно. И стучали бы сапогами.

Он вышел в прихожую, накинув халат. Посмотрел в глазок. На площадке стояли двое. В штатском, но в этих одинаковых серых пальто и шляпах, которые были униформой людей, решающих судьбы.

Владимир открыл дверь.

– Владимир Игоревич Леманский? – спросил один из них, не предъявляя документов.

– Я.

– Одевайтесь. Срочный вызов. У вас пятнадцать минут. Теплые вещи берите. Командировка.

– Куда? – спросил Владимир, хотя знал, что ответа не будет.

– Вам сообщат. Паспорт возьмите.

Он вернулся в спальню. Аля уже стояла посреди комнаты, бледная как полотно, и дрожащими руками собирала его чемодан.

– Они сказали – командировка, Аль. Это по работе. Срочный заказ.

– Ночью? – она подняла на него глаза полные слез. – В «воронок» сажают по работе?

– Время такое. Военное. – Он подошел, обнял её крепко. – Слушай меня. Со мной ничего не случится. Я вернусь. Я точно знаю, что вернусь. Веришь?

– Верю, – выдохнула она, уткнувшись ему в плечо. – Но мне страшно, Володя.

– Мне тоже. Но это просто съемка. Я тебе обещаю.

Она метнулась к комоду. Достала сложенный вчетверо лист бумаги.

– Возьми. Это Ваня вчера нарисовал. Солнце.

Владимир развернул рисунок. Желтый кривой круг с лучами-палочками и улыбкой.

– Спасибо, – он бережно убрал листок во внутренний карман, ближе к сердцу. – Самый лучший оберег.

Через десять минут он уже сидел на заднем сиденье черного ЗИСа. В машине пахло бензином и дорогим табаком. Рядом сидел Степан. Он был бледен, но, увидев друга, криво усмехнулся.

– Привет, командир. Тоже не спится?

– Привет, Степа. Куда едем, не знаешь?

– Водила молчит как партизан. Надеюсь, не на Колыму. Я теплые носки взял, но для Колымы маловато.

Машина неслась по пустой, заснеженной Москве, пролетая на красные сигналы светофоров. Они ехали не на Лубянку, а на военный аэродром Чкаловский.

* * *

В кабинете начальника аэродрома их ждали. Но не летчики, а человек, которого Владимир меньше всего хотел видеть.

Майор Зарецкий сидел за столом, листая папку. В свете настольной лампы его лицо казалось высеченным из камня. Увидев вошедших, он даже не привстал.

– Проходите, товарищи кинематографисты. Садитесь. Времени мало.

Владимир и Степан сели.

– Сразу к делу, – Зарецкий закрыл папку. – Партия и Правительство поручают вам задачу особой государственной важности. Речь идет о безопасности Родины. О паритете с американским агрессором.

Он сделал паузу, сканируя их лица.

– Мы готовим испытания нового «Изделия». Мощность – беспрецедентная. Ученым нужны данные. Точные, визуальные данные о развитии процесса в первые миллисекунды. Огненный шар, ударная волна, световое излучение.

– Вы хотите, чтобы мы сняли… взрыв? – спросил Владимир.

– Я хочу, чтобы вы сняли рождение новой силы. Сверхскоростная съемка. Цвет. Рапид. Камеры должны стоять максимально близко к эпицентру. Штатные военные операторы… скажем так, они хорошие ребята, но у них руки трясутся. И с трофейной техникой они на «вы».

Зарецкий перевел взгляд на Степана, потом снова на Владимира.

– Вы работали с цветной пленкой «Агфа». Вы знаете немецкие камеры «Цейсс» и «Аррифлекс», которые мы вывезли. Нам нужно настроить оптику так, чтобы она не расплавилась и не ослепла.

– Это полигон? – спросил Владимир. – Семипалатинск?

– Вы слишком много знаете, Леманский. Да. Полигон. Вылетаем через час.

– А Хильда? – вдруг спросил Степан. – При чем тут она? Почему её вызвали?

Владимир обернулся. В углу кабинета, на стуле, сидела Хильда. Он не сразу заметил её в полумраке. Она была в пальто, с чемоданчиком в ногах, и выглядела совершенно потерянной.

– А ваша супруга, товарищ Кривошеев, – усмехнулся Зарецкий, – едет с нами как уникальный консультант по оптике. Камеры, которые мы будем использовать, капризные. Смазка на морозе густеет, юстировка сбивается. Никто лучше нее эти «стекляшки» не знает. Она их собирала.

– Вы с ума сошли⁈ – Степан вскочил. – Она гражданская! Она женщина! Туда, на полигон⁈ Я не позволю!

– Сядьте! – рявкнул Зарецкий. – Здесь не семейный совет, а военная операция. Вы все дали подписку. А насчет позволю…

Он наклонился вперед, и голос его стал тихим, вкрадчивым.

– Скажем так, Степан Ильич. Это ваш шанс. Если вы привезете мне идеальную пленку, если каждый кадр будет резким… Я закрою глаза на некоторые… нестыковки в биографии вашей жены. Она получит чистый паспорт. Полную легализацию. Никаких вопросов про Берлин, про Ригу. Она станет советским человеком с безупречной анкетой. Но если вы провалите съемку… Или если откажетесь…

Он не договорил. Всё было понятно.

Владимир положил руку на плечо друга, заставляя его сесть.

– Мы сделаем, товарищ майор. Мы снимем вам этот шар.

– Вот и отлично. На борт.

* * *

Самолет Ли-2, переделанный под транспортник, летел долго, с дозаправкой в Казани. В салоне было холодно, пахло авиационным керосином и металлом. Иллюминаторы затянуло морозным узором.

Владимир сидел рядом с Хильдой. Она дрожала, кутаясь в пальто.

– Не бойся, – шепнул он ей. – Я знаю, что делать.

– Володя, это бомба? – спросила она одними губами. – Атомная?

– Да.

– Как у американцев? Как Хиросима?

– Мощнее. Намного мощнее.

Альберт внутри него лихорадочно работал. 1951 год. Испытания на Семипалатинском полигоне. Скорее всего, это будет одна из модификаций РДС. Воздушный или наземный взрыв? Если наземный – радиация будет чудовищной. Если воздушный – полегче, но световое излучение сожжет сетчатку за доли секунды.

В 50-е годы к радиационной безопасности относились… философски. Солдаты стояли в траншеях в нескольких километрах. Ученые выезжали на поле через час после взрыва. Люди не понимали, что такое ионизирующее излучение. Они боялись ударной волны и жара. Но невидимую смерть они недооценивали.

– Слушайте меня внимательно, – Владимир наклонился к Степану и Хильде, убедившись, что Зарецкий, сидящий в начале салона, дремлет. – Мы едем в ад. Там будет не просто взрыв. Там будет свет, который проходит сквозь стены. И воздух, который убивает, даже если им просто дышать.

– Ты про радиацию? – спросил Степан. – Нам лекцию читали. Сказали – противогаз надеть и пыль стряхнуть.

– Забудь лекцию. Это детский лепет. Радиация – это пули, которых миллиарды. Они прошивают тебя насквозь. Ломают кровь. Вы должны делать то, что я скажу. Беспрекословно. Даже если майор будет орать.

– Что делать?

– Первое: не смотреть на вспышку. Даже в черных очках. Только через перископ или монитор. Второе: когда всё закончится, ничего не трогать голыми руками. Ни снег, ни камеры, ни одежду. Третье: мыться. Мыться так, чтобы кожу содрать. Я достану спирт.

Степан посмотрел на него с уважением и тревогой.

– Откуда ты всё это знаешь, Володя? Ты же режиссёр, а не физик.

– Я в Берлине читал американские отчеты. Про атолл Бикини. Там люди умирали месяцами. Кровью харкали, волосы выпадали. Ты хочешь, чтобы Хильда облысела?

Степан сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– Я понял. Командуй, Володя.

* * *

Полигон встретил их звенящей тишиной и космическим холодом. Минус тридцать пять. Степь была ровной, белой, бесконечной. Ветер сдувал снег, обнажая черную, промерзшую землю.

Их поселили в «жилом городке» – комплексе бараков на берегу Иртыша. Но работать предстояло на Опытном поле.

Когда они впервые приехали на «площадку», Хильда ахнула. Посреди голой степи стоял город-призрак. Четырехэтажные кирпичные дома, деревянные избы, мосты, железнодорожные пути с вагонами, даже станция метро.

Всё это было построено только для того, чтобы умереть.

– Декорации… – прошептала она. – Самые дорогие декорации в мире.

Вокруг домов стояли клетки. В них сидели собаки, овцы, свиньи. Живые индикаторы. Овцы, одетые в военную форму (чтобы проверить горючесть ткани), жались друг к другу.

Владимир почувствовал тошноту. Это было страшнее любого фильма ужасов.

Они начали установку камер. Точки съемки располагались в специальных бетонных казематах – «гусаках» – на разном удалении от эпицентра. Главная точка – всего в трех километрах.

– Камеры должны стоять здесь, – командовал полковник из научной группы. – Стекло защитное, пять сантиметров.

Владимир подошел к амбразуре.

– Пять сантиметров? – он повернулся к Зарецкому. – Вы смеетесь? Ударная волна вдавит это стекло внутрь вместе с камерой. А гамма-излучение засветит пленку еще до того, как гриб поднимется.

– Вы спорите с физиками, Леманский? – прищурился Зарецкий.

– Я спорю со смертью материала. Пленка чувствительна к радиации. Она почернеет. Весь ваш эксперимент пойдет псу под хвост.

– Что вы предлагаете?

– Свинец. – Владимир говорил жестко, безапелляционно. – Обложить камеры свинцовыми кирпичами. Оставить только узкую щель для объектива. И стекло – не простое, а с добавлением свинца. Иначе вы получите не огненный шар, а белый шум.

Зарецкий задумался. Ему нужен был результат.

– Дайте ему свинец, – бросил он полковнику. – И кирпичи. Пусть строит свои баррикады.

Следующие сутки они провели в бетонном каземате. Степан и Владимир таскали тяжелые свинцовые бруски, выстраивая вокруг камер защитные саркофаги. Хильда, дыша на замерзшие пальцы, смазывала механизмы специальной «арктической» смазкой (смесью, которую сама придумала на основе глицерина и спирта).

Она плакала от холода, но работала.

– Эта линза… – шептала она, протирая объектив замшей. – Она видела Берлин. Теперь она увидит конец света.

* * *

День Икс. Рассвет. Небо над степью было бледно-розовым, невинным.

Всех «лишних» эвакуировали на дальний рубеж. В передовом бункере, в 5 километрах от эпицентра, остались только оперативная группа, ученые и киношники.

Владимир, Степан и Хильда были в бункере. Здесь пахло сырым бетоном и озоном от работающей аппаратуры.

Зарецкий стоял у перископа.

– Готовность десять минут! – прохрипел динамик.

Степан стоял у пульта управления камерами. Его задача – включить рапид (высокоскоростную съемку) за секунду до взрыва. Если включить раньше – пленка кончится. Если позже – упустят момент детонации.

Хильда сидела на полу, закрыв уши руками. Владимир надел на неё и на Степана респираторы – «лепестки», которые он выбил у химиков.

– Не снимать! – орал он на них. – Что бы ни случилось, дышать только через ткань!

– Готовность одна минута! Всем надеть очки!

Владимир надел черные, непроницаемые очки, похожие на сварочные. Но он знал: даже они не спасут, если смотреть прямо.

– Пять… Четыре… Три… Два… Один…

Ноль.

Звука не было. Сначала был Свет.

Даже здесь, в бункере, без окон, свет проник повсюду. Он прошел сквозь щели, сквозь вентиляцию, казалось – сквозь сам бетон. Это была «слепая вспышка». На мгновение Владимир увидел кости своих рук сквозь кожу – как на рентгене. Весь мир стал пронзительно-белым, лишенным теней.

– Камеры! – заорал он.

Степан нажал тумблер. Бобины с пленкой закрутились с бешеным визгом.

А потом пришел Звук. И Удар.

Земля подпрыгнула. Бетонный пол ударил по ногам. С потолка посыпалась пыль и штукатурка. Бункер застонал, как живое существо, которого сжимают в кулаке.

– Автоматика! – крикнул Степан, глядя на приборы. – Камера номер два! Заело! Ленту перекосило!

Это была камера наружного наблюдения, установленная в амбразуре. Самая важная.

Степан, не думая, рванулся к выходу из аппаратной, в тамбур, ведущий к амбразуре.

– Я поправлю! Там ручное…

– Стой! – Владимир кинулся на него.

Он сбил друга с ног борцовским приемом, прижал к полу.

– Пусти! Кадр уйдет! – орал Степан, пытаясь вырваться. – Зарецкий убьет!

– Там смерть! – орал Владимир ему в лицо, удерживая за грудки. – Там сейчас рентген такой, что ты сгоришь за секунду! К черту кадр! К черту Зарецкого! Жить хочешь⁈ Хильду пожалей!

Степан замер. В глазах Владимира он увидел такой дикий, первобытный страх за него, что сопротивление исчезло.

Снаружи бушевал ад. Ударная волна сметала построенные дома, срывала мосты, превращала овец в пепел. Огненный шар, похожий на второе солнце, распухал, пожирая кислород.

Грохот стоял такой, что казалось – небо раскололось пополам.

А потом наступила тишина. Мертвая, ватная тишина, в которой слышался только визг уцелевших камер, доматывающих пленку.

Владимир медленно отпустил Степана. Они оба тяжело дышали. Пыль висела в воздухе густым туманом.

– Живой? – спросил Владимир.

– Живой… – Степан потрогал ребра. – Ты мне чуть грудную клетку не сломал.

– Скажи спасибо. Если бы высунулся – через неделю хоронили бы в цинковом гробу.

Зарецкий оторвался от перископа. Он снял очки. Лицо его было серым, но глаза горели фанатичным огнем.

– Видели? – прошептал он. – Какая мощь… Какая красота… Вы сняли?

– Первая и третья работают, – доложил Степан, поднимаясь. – Вторая встала. Ударной волной заклинило.

– Плевать на вторую. Если первая сняла шар – этого хватит. Выходим. Надо забрать кассеты.

– Нет! – Владимир встал перед дверью. – Сидеть! Ждать дозиметристов. Там сейчас фон – сотни рентген. Никто не выйдет, пока пыль не осядет.

Зарецкий посмотрел на него с удивлением, переходящим в уважение.

– А вы, Леманский, командир. Хорошо. Ждем.

* * *

Они вышли через час. Степь изменилась. Снега не было – он испарился. Земля была черной, дымящейся, покрытой коркой спекшегося шлака. Города-призрака больше не существовало. Только руины, торчащие как гнилые зубы.

На горизонте висел Он. Гриб. Гигантский, фиолетово-черный столб, подпирающий небо. Его шляпка медленно вращалась, уходя в стратосферу.

Хильда, увидев это, закрыла рот рукой.

– *Götterdämmerung*… – прошептала она. – Сумерки богов.

Они быстро, бегом, погрузили кассеты в свинцовые контейнеры. Владимир следил, чтобы Степан и Хильда не касались ничего без перчаток.

– В машину! Быстро! Не дышать!

В санпропускнике, куда их привезли, царил хаос. Солдаты, ученые – все были возбуждены, поздравляли друг друга. Кто-то уже разливал спирт.

Владимир нашел душевую. Затащил туда Степана и Хильду.

– Раздевайтесь. Всё снимайте. До трусов. Нет, трусы тоже!

– Володя, ты чего? – Степан пытался шутить. – Стыдно же…

– Стыдно будет, когда у тебя кожа слезет! Вон, одежда! В кучу!

Он сам собрал их вещи – любимый свитер Степана, пальто Хильды – и швырнул в угол, где стоял знак «Радиационная опасность».

– Под воду!

Вода была ледяной, потом пошел кипяток. Владимир тер спину Степана жесткой мочалкой, не жалея сил.

– Трии! – орал он. – Сильнее! Смывай пыль! В волосах, в ушах!

Степан орал от боли и горячей воды, но терся. Хильда в соседней кабинке плакала, но тоже мылась, понимая, что Владимир не шутит.

Владимир достал трофейный немецкий дозиметр (который прихватил с собой тайком). Поднес к волосам Степана. Прибор затрещал как сумасшедший кузнечик.

– Мало! Еще раз! С хозяйственным мылом!

Они вышли из душа через сорок минут. Красные, распаренные, со стертой до крови кожей. Но чистые. Владимир проверил прибором еще раз. Треск был редким, фоновым.

Им выдали казенную одежду – ватники, солдатское белье.

– Мой свитер… – сокрушался Степан, сидя на лавке. – Аля вязала. Шерстяной…

– Я тебе десять свитеров куплю, – жестко сказал Владимир. – А шкуру новую ты не купишь.

Зарецкий прошел мимо, в чистом кителе. Посмотрел на них, как на сумасшедших.

– Вы, киношники, мнительные. Радиация полезна. Она убивает микробов.

Владимир промолчал. Он знал, что через десять лет этот Зарецкий, если доживет, будет умирать в муках от лейкемии. Но Степана и Хильду он этой участи не отдаст.

* * *

Поезд «Семипалатинск – Москва» стучал колесами. Они ехали в отдельном купе мягкого вагона. Пленка, упакованная в спецконтейнеры, ехала в соседнем купе под охраной.

Степан спал на верхней полке. Хильда смотрела в окно на бесконечную, заснеженную Россию.

Владимир сидел у столика, глядя на стакан в подстаканнике. Чай дрожал в такт движению.

Володя вытащил из кармана детского рисунок. Ванино солнце. Желтое, лучистое, доброе.

И вспомнил то, другое солнце. Слепое. Убивающее.

Он, человек из будущего, только что помог создать оружие, которое будет держать мир в страхе следующие полвека. Оружие, которое может убить Ваню и Юру, когда они вырастут.

Но он не мог иначе. Такова была цена билета.

Зато Степан жив. Он не наглотался радиоактивной пыли. Его легкие чисты. Хильда не получит рак щитовидки.

Владимир закрыл глаза. Перед ним все еще стоял этот белый свет.

– Ты спас нас, – тихий голос Хильды.

Тихо открыл глаза. Она сидела напротив, закутанная в казенное одеяло.

– Ты знал, что камера заест? – спросила она.

– Нет.

– Но ты знал, что Степан побежит. Ты знаешь его лучше, чем он сам. И ты знаешь про ту, невидимую смерть. Откуда, Володя?

– Я просто много читал, Хильда.

Она покачала головой.

– Нет. Ты не читал. Ты видел. Я не знаю, кто ты, Володя. Ангел или демон. Но ты наш хранитель. Спасибо.

Она протянула руку и накрыла его ладонь своей. Её рука была шершавой от жесткой мочалки, красной, но теплой. Живой.

– Спи, Хильда. Всё кончилось. Мы едем домой.

Поезд несся сквозь ночь, увозя их прочь от проклятого места, от полигона, где земля светилась в темноте. Они везли с собой страшную пленку, но сами остались людьми.

Владимир посмотрел на рисунок.

«Пусть всегда будет солнце», – подумал он строчкой из будущей песни. – «Но пусть оно будет только на бумаге. Или в небе. Но не на земле».

Он спрятал рисунок. Альберт внутри него поставил галочку. Еще один уровень пройден. 1951 год начался с адской вспышки, но они не сгорели. Пока не сгорели.

Глава 24

Осень 1951 года в Москве была торжественной и холодной, словно город уже застыл в ожидании чего-то монументального. Ветер гнал по брусчатке Красной площади сухие листья, шуршащие как страницы старых летописей.

Вызов в Кремль пришел, как всегда, внезапно. На этот раз не было ночных звонков и спешки. За Владимиром прислали длинный, лакированный ЗИС в полдень, прямо на студию «Мосфильм».

Его везли не на Лубянку, а в самое сердце империи – в кабинет секретаря ЦК Георгия Маленкова. После смерти Жданова и постепенного ухода Сталина от текущих дел, этот грузный человек с одутловатым лицом и мягкими, вкрадчивыми манерами становился одной из ключевых фигур государства.

Кабинет Маленкова подавлял величием. Дубовые панели, зеленые сукно, портрет Вождя в полстены и тишина, такая плотная, что казалось, здесь не летают даже мухи.

– Садитесь, товарищ Леманский, – голос Маленкова был тихим, почти домашним, что пугало больше, чем крик. – Чай?

– Спасибо, Георгий Максимилианович.

– Мы посмотрели ваш учебный фильм. «Найди шпиона». Впечатляет. И «Сплав» до сих пор в прокате крутят. Вы умеете убеждать, товарищ режиссёр. Умеете создавать… правильную реальность.

Маленков встал, подошел к огромной карте мира на стене.

– Обстановка сложная. Корея, НАТО, американские базы… Они пытаются взять нас в кольцо. Они говорят, что Россия – это варвары, что мы понимаем только силу, что у нас нет истории, кроме лаптей и бунтов. Нам нужно ответить. Не нотой МИДа. А искусством.

Он повернулся к Владимиру.

– Товарищ Сталин перечитывал недавно историю Византии. И обратил внимание на фигуру князя Олега. Вещий Олег. Собиратель земель. Тот, кто не побоялся бросить вызов самому Царьграду – центру тогдашнего «цивилизованного мира». И победил.

– Вы хотите фильм об Олеге? – догадался Владимир.

– Мы хотим эпос, товарищ Леманский. Легенду. Нам нужно показать, что русские витязи прибивали щиты на врата Константинополя, когда предки нынешних американцев еще сидели на деревьях. Это должен быть фильм-символ. Фильм-предупреждение. «Кто к нам с мечом придет…» – ну, вы помните. Невский уже был. Теперь нужен Олег.

Маленков подошел к столу, взял папку с тиснением герба.

– Бюджет неограничен. Консультанты – лучшие историки Академии наук. Срок – к XIX съезду партии. Справитесь?

Владимир взял папку. Он чувствовал ее тяжесть. Это был не просто сценарий. Это была охранная грамота. Пока он снимает любимую игрушку Кремля, пока он нужен Вождю как создатель мифов – ни один волос не упадет с головы Хильды, Степана или Ганса.

– Справлюсь, Георгий Максимилианович. Но мне нужен карт-бланш.

– В каком смысле?

– Масштаб. По летописи у Олега было две тысячи ладей. Чтобы показать такую армаду, мне нужны технологии, которых у нас пока нет. Мне нужна моя группа. И никаких «советчиков» из худсовета, которые будут считать гвозди.

Маленков чуть заметно улыбнулся.

– Вы наглец, Леманский. Но победителям наглость прощают. Действуйте. Щит должен быть на воротах. И этот щит должен сиять так, чтобы его увидели в Вашингтоне.

* * *

На «Мосфильме» началась паника, смешанная с восторгом. Новость о «неограниченном бюджете» разлетелась мгновенно. Художники-постановщики рисовали эскизы теремов и галер, костюмеры скупали парчу и меха по всей стране.

Но Владимир сидел в своем кабинете с закрытыми шторами, обложившись чертежами. Рядом сидели Степан и Хильда.

– Две тысячи кораблей… – Степан почесал затылок. – Володя, мы даже если весь флот на Балтике мобилизуем и перекрасим, столько не наберем. А строить макеты в натуральную величину… Мы полстраны без леса оставим.

– Мы не будем строить две тысячи, – сказал Владимир. – Мы построим пять.

– А остальные? – удивилась Хильда.

– А остальные мы нарисуем.

Владимир достал лист бумаги и карандаш.

– Смотрите. Это называется *Matte Painting*. Дорисовка.

Он начал объяснять технологию, которая в Голливуде уже использовалась, но в СССР была в зачаточном состоянии.

– Мы ставим камеру жестко на штатив. Перед объективом, на расстоянии двух метров, ставим стекло. Чистое, оптическое стекло. Хильда, это по твоей части. Ты рассчитываешь фокусное расстояние так, чтобы и стекло, и фон были в резкости.

Хильда кивнула, мгновенно включившись в задачу.

– Диафрагму придется зажимать до 16 или 22. Света нужно будет море.

– Света у нас будет море, потому что снимать будем в Крыму. На стекле художники рисуют армаду кораблей. Оставляем «окно» – прозрачный участок. Через это окно камера видит реальное море и наши пять настоящих ладей с актерами. Если совместить перспективу идеально – никто не отличит, где краска, а где дерево.

Степан смотрел на схему с восхищением.

– Иллюзион… – протянул он. – А как же движение? Нарисованные корабли не качаются.

– А мы их поставим на задний план, в дымку. А на переднем пустим настоящие. Глаз зрителя обмануть легко, Степа, если он *хочет* верить в величие.

– А корабли на колесах? – спросила Хильда, листая сценарий. – Тут написано: «И повелел Олег поставить корабли на колеса, и пошли они по суше под парусами».

– А вот это мы сделаем вживую. – У Владимира загорелись глаза. – Танки. Нам дадут списанные Т-34. Снимем башни, наварим каркасы, обошьем фанерой. Гусеницы замаскируем пылью и кустарником. Паруса надуем ветродуями от самолетов. Это будет такая атака, что у зрителя шапки слетят.

Работа закипела. Хильду официально оформили начальником цеха комбинированных съемок. Теперь её присутствие на площадке было не прихотью режиссера, а технической необходимостью. Её немецкая педантичность в расчетах оптики была незаменима для создания идеальной иллюзии.

* * *

Экспедиция в Крым напоминала переселение народов. Эшелон с декорациями, техникой, костюмами, лошадьми и людьми шел на юг двое суток.

Для Владимира это был не просто рабочий выезд. Он вез семью. Впервые за все время они ехали не прятаться, не бежать, а жить.

Аля сияла. Она никогда не видела моря. Всю дорогу она сидела у окна купе, рассказывая Юре и Ване сказки о дельфинах и пиратах.

Судак встретил их ослепительным солнцем, стрекотом цикад и запахом полыни, смешанным с йодом. Генуэзская крепость, возвышающаяся над бухтой, идеально подходила на роль стен Царьграда. Древние зубцы, башни, отвесные скалы – всё дышало историей.

Съемочный лагерь разбили прямо у подножия крепости, в Уютном. Владимиру, как главному режиссеру, выделили отдельный вагончик-люкс, стоявший почти у самой кромки прибоя.

– Смотри, Юра! – кричал Ваня, выбегая на пляж. – Оно большое! И мокрое!

Юра, которому шел третий год, замер перед набегающей волной. Потом с визгом бросился наутек, когда пена коснулась его сандалий.

Владимир стоял на берегу, обнимая Алю за плечи. Ветер трепал её светлое платье и его рубашку.

– Это и есть Царьград, Володя? – спросила она, щурясь от бликов на воде.

– Нет, Аль. Это лучше. Это свобода. Здесь, на краю земли, даже Кремль кажется далеким.

– Ты обещал мне это, помнишь? Тогда, зимой. Море, кипарисы.

– Я привык выполнять обещания. Особенно те, что даю тебе.

В лагере кипела жизнь. Плотники возводили дополнительные стены, бутафоры старили щиты, костюмеры сушили на солнце тысячи плащей. Степан и Хильда колдовали над огромными стеклянными рамами для дорисовки.

Владимир чувствовал себя полководцем. У него была армия – три полка солдат, выделенных для массовки, кавалерийский дивизион, флотилия катеров. Но, в отличие от реальных полководцев, его целью было не разрушение, а созидание.

* * *

Съемки ключевой сцены – «сухопутного плавания» – назначили на самый ветреный день.

Долина перед крепостью превратилась в поле битвы. Пять огромных макетов ладей, каждый размером с настоящий дом, стояли на скрытых танковых шасси. Паруса, сшитые из грубого холста, хлопали на ветру, как выстрелы.

Вокруг суетилась тысячная массовка. «Русичи» в кольчугах и шлемах, «греки» в хитонах. Дым-машины заволакивали горизонт, скрывая современный Судак.

– Мотор! – скомандовал Владимир в мегафон. – Танки, пошли! Ветродуи, полная мощность!

Земля дрогнула. Танковые дизели взревели, но их звук тонул в шуме авиационных пропеллеров, создающих ураган.

Корабли тронулись. Это было жуткое и величественное зрелище. Огромные ладьи, раскачиваясь на неровностях почвы, действительно «плыли» по степи, поднимая тучи пыли. Паруса надулись, таща за собой многотонные конструкции.

Степан сидел в люльке операторского крана, снимая сверху. Вторая камера, которой управляла Хильда (она научилась и этому), стояла в окопе, снимая снизу, чтобы колес точно не было видно, только нависающие кили.

– Византия, трепещи! – орал в камеру народный артист Симонов, игравший Олега, стоя на носу флагмана. Ветер рвал его плащ, борода развевалась.

И тут случилось непредвиденное.

Пиротехники, которые должны были изображать «греческий огонь» (взрывы перед кораблями), переборщили с зарядом. Или ветер сыграл злую шутку.

Огненный шар метнулся не в сторону, а прямо на парус соседней ладьи. Сухая ткань вспыхнула как порох.

– Пожар! – закричал кто-то в массовке. – Горим!

Корабль, идущий вторым номером, превратился в факел. Танкист внутри, ничего не видя, продолжал жать на газ. Горящая ладья неслась на «стены Царьграда».

На площадке могла начаться паника.

Но Владимир, стоявший на режиссерской вышке, мгновенно оценил ситуацию. Опасности для людей внутри танка не было – броня защитит. Массовка разбегается – это естественно. А кадр… Кадр был гениальным.

– Не стоп! – заорал он в мегафон так, что перекрыл рев моторов. – Не останавливать съемку! Камеры, работаем! Это атака! Олег сжигает корабли, чтобы устрашить врага!

Степан в небе понял его без слов. Он навел объектив на горящий корабль.

Горящая махина неслась вперед, разбрасывая искры. Парус догорал, каркас обнажался, но движение не прекращалось. Это выглядело как демоническая колесница апокалипсиса.

– Всем лежать! – командовал Владимир массовке. – Страх! Играем ужас! На вас идет огненная смерть!

«Греки» на стенах (статисты) реально испугались. Они шарахнулись от зубцов по-настоящему.

Танк остановился только тогда, когда пламя начало лизать фанерную обшивку борта. Из нижнего люка выскочил чумазый механик-водитель, матерясь. Пожарные расчеты, дежурившие на площадке, кинулись тушить.

– Стоп! Снято! – выдохнул Владимир.

Он спустился с вышки, ноги дрожали. К нему бежал помреж, бледный, трясущийся.

– Владимир Игоревич! ЧП! Сгорела декорация! Трибунал!

– Какой трибунал? – Владимир рассмеялся нервным, счастливым смехом. – Премию дадут. Ты видел этот кадр? Голливуд удавится от зависти. Мы сняли не просто поход, мы сняли ярость.

К нему подошел Степан, спустившийся с крана. Лицо у него было в копоти, но глаза сияли.

– Володя… Ну ты даешь. Я думал, ты остановишь.

– Испугался?

– Я? – Степан хмыкнул. – Я в танке горел, мне привычно. Но красиво, черт возьми. Хильда там, в окопе, молилась, по-моему.

Владимир посмотрел на дымящийся остов ладьи.

– Спишем на боевые потери. Главное – пленка цела.

* * *

Финал снимали на закате. Сцену у ворот.

Специально построенные ворота, обитые медью, возвышались на десять метров. Симонов-Олег, уже без шлема, уставший, прокопченный реальным дымом, держал в руках огромный червленый щит.

Вокруг стояла дружина. Тишина. Только шум прибоя и крики чаек.

– Владимир Игоревич, – спросил Симонов, взвешивая щит. – Какую эмоцию давать? Триумф? Презрение к побежденным? Я же их на колени поставил.

Владимир подошел к актеру. Поправил складку плаща.

– Нет, Николай Константинович. Не надо презрения. И триумфа не надо. Это мелко.

Он посмотрел на крепость, на море, на свою семью, которая стояла за ограждением съемочной площадки. Аля держала на руках сонного Юру. Ваня сидел на плечах у Хильды.

– Сыграйте… усталость и ответственность. Понимаете? Вы прибиваете этот щит не для того, чтобы унизить греков. Вы закрываете им дверь. Вы говорите: «Всё. Сюда война больше не придет. За этим щитом – мой дом. Моя семья. Моя Русь. И пока этот щит висит – их никто не тронет».

Симонов задумался. Его лицо, красивое, лепное лицо советского идола, стало серьезным.

– Щит как заслон… – пробормотал он. – Как граница. Я понял.

– Мотор!

Олег поднял щит. Он не ударил им в ворота с размаху. Он приложил его весомо, тяжело. Взял молот.

Удар. Эхо прокатилось по горам.

Второй удар.

Третий.

Щит повис на воротах. Золотое солнце на красном фоне.

Олег повернулся к камере. В его глазах не было злости. Было спокойствие человека, который сделал тяжелую работу и теперь может отдохнуть.

– Снято! – тихо сказал Владимир.

Он знал: этот кадр войдет во все учебники. Маленков будет доволен – он увидит здесь имперскую мощь. Зрители увидят красивую сказку.