Текст книги "Режиссер из 45 III (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Владимир смотрел на них, на спокойную реку, на заходящее солнце. Страх отступил. Паранойя ушла. Он не просто выжил. Он переиграл систему на её же поле. Он использовал заказ спецслужб, чтобы создать безопасное пространство для своих близких.

– Аля! – крикнул он в сторону дома. – Ставь чайник! Мы с уловом!

Из окна второго этажа выглянула Аля, помахала рукой.

Лето 1950 года продолжалось. Дача в Валентиновке стояла крепко, как крепость. И теперь у этой крепости была охранная грамота, подписанная самим Судоплатовым.

Владимир откинулся на траву, глядя в небо.

«Найди шпиона, – подумал он. – Мы нашли. И обезвредили его самым страшным оружием – правдой».

Альберт внутри него довольно усмехнулся. Реалити-шоу в сталинском СССР? Почему бы и нет. Если это спасает жизни.

Августовский вечер опустился на Валентиновку густым, синим покрывалом, расшитым первыми крупными звездами. Жара, мучившая Подмосковье днём, отступила, оставив после себя запах нагретой сосновой хвои, флоксов и остывающей земли.

На большой открытой веранде дачи горела та самая лампа с зеленым абажуром. Её свет очерчивал магический круг уюта, за пределами которого стрекотали кузнечики и шумели вершины сосен, но тьма внутрь не смела сунуться.

В центре стола, как пузатый медный идол, пыхтел самовар. На его боку, начищенном Степаном до зеркального блеска, плясало искаженное отражение всей компании.

Владимир Игоревич сидел во главе стола, расстегнув ворот рубашки. Перед ним стояло блюдце с горячим, крепким чаем – «купеческим», темным как янтарь. А рядом, в хрустальной вазочке, лежало нечто необычное для советского глаза 1950 года.

Это был не привычный белый рафинад и не колотая сахарная голова. В вазочке громоздились темно-коричневые, ноздреватые глыбы, похожие на обломки скал. Тростниковый сахар. Редкость, экзотика, подарок от кого-то из министерства внешней торговли, перепавший Владимиру после успеха «Игры».

– Экзотика, – протянул Степан, выпуская колечко дыма из трубки. Он сидел на ступенях веранды, прислонившись спиной к балясине. – Черный какой-то. Горелый, что ли?

– Не горелый, Степа. Натуральный, – ответил Владимир.

Он взял серебряными щипчиками неровный кусок, поднес к носу. От сахара пахло патокой, жженым солнцем и дальними странами, где океан лижет белый песок. Запахом будущего, в котором будут Фидель, Карибы и совсем другая история.

Владимир положил кусок в рот, не раскусывая сразу. Привычка пить чай вприкуску была у него от деда, из той, дореволюционной жизни, но вкус был новый. Густая, тягучая сладость с горчинкой смешалась с терпкостью чая.

– Попробуй, – Владимир протянул вазочку Ване.

Мальчик, сидевший рядом с Юрой и рисовавший что-то в альбоме, недоверчиво взял коричневый комок. Лизнул.

– Как ириска! – его глаза округлились. – Мама, он как конфета!

Хильда, которая штопала Ванину рубашку, сидя в кресле-качалке, улыбнулась. Она выглядела умиротворенной. Синее платье висело в шкафу, сейчас на ней был простой домашний халат, но в свете зеленой лампы она казалась самой красивой женщиной на свете – после Али, конечно.

– Это тростник, Ваня. Он растет там, где всегда лето. На Кубе.

– Ку-ба… – протянул Ваня, пробуя слово на вкус вместе с сахаром. – Далеко?

– Далеко. За океаном.

Аля подлила кипятка в заварочный чайник. Пар поднялся к абажуру, спугнув ночную бабочку.

– Странно всё это, – тихо сказала она. – Мы сидим здесь, под Москвой. Пьем чай с сахаром с другого конца света. А где-то сейчас…

Она не договорила. Не хотелось вспоминать про Корею, про бомбы, про страх.

– А где-то сейчас просто зреют апельсины, – закончил за неё Владимир.

Он сделал глоток из блюдца, чувствуя, как сахар тает на языке, отдавая свой карамельный дух. Это был вкус покоя. Вкус момента, когда не надо никуда бежать, никого спасать, ничего доказывать.

Степан выбил трубку о каблук сапога.

– Вкусный сахар, – согласился он, отламывая кусочек. – Душевный. Но наш, белый, он как-то… роднее, что ли. Понятнее. А этот – с хитринкой. Как ты, Володя.

Все рассмеялись. Смех был тихим, домашним.

Юра, уставший от игр, забрался к Владимиру на колени, положил голову ему на грудь и тут же, под мерный гул самовара и тихие голоса, начал засыпать. Владимир обнял сына одной рукой, другой держа блюдце.

Он смотрел на Алю, которая дула на свой чай, на Степана, который подмигивал Хильде, на Ваню, чьи губы были коричневыми от патоки.

Зеленая лампа светила ровно, не мигая. В этот момент, с привкусом кубинского солнца на губах и тяжестью спящего сына на руках, Владимир подумал, что если бы его спросили, ради чего он совершил тот прыжок во времени, он бы не стал говорить о великом кино или спасении мира.

Он бы просто показал на этот стол. На этот сахар. На эти лица.

– Еще чаю? – спросила Аля.

– Наливай, – кивнул он. – Ночь длинная. И хорошая.

Самовар уютно заворчал, соглашаясь.

Глава 22

Это был тот час, когда само солнце, кажется, останавливается в зените, чтобы перевести дух. Послеобеденное время на даче – время ленивое, тягучее, сонное. Детей уложили спать в прохладной мансарде. Степан ушел к реке проверять донки, прихватив с собой задремавшую над книгой Хильду.

Дом затих.

Владимир нашел Алю на веранде. Она перебирала собранную с утра лесную малину, и её пальцы были испачканы алым соком.

– Сбежим? – шепнул он ей на ухо, словно предлагал ограбить банк.

Аля вздрогнула, подняла глаза. В них плясали золотые искорки.

– Куда?

– В лес. Подальше от всех. Я знаю одну поляну. Там земляника еще осталась. И ни души.

Она улыбнулась, вытирая руки о передник, а затем решительно развязала его и бросила на спинку стула.

– Веди, Сусанин. Только тихо. Если Юрка проснется – побег отменяется.

Молча выскользнули за калитку, как подростки, прогуливающие уроки. Валентиновка дремала. Только где-то далеко стучал топор да лениво брехала собака.

Они сразу свернули с натоптанной тропинки в чащу. Лес встретил их плотной стеной запахов: нагретой коры, прелой листвы и густого, дурманящего аромата цветущего иван-чая.

Владимир шел первым, раздвигая ветки орешника, чтобы они не хлестнули Алю. Она шла следом, ступая легко, почти неслышно в своих парусиновых тапочках. На ней был простой ситцевый сарафан в мелкий горошек, на бретельках, открывавший плечи и спину для солнца.

– Смотри, – Владимир остановился, указывая на старый пень, весь поросший мхом. – Гриб. Белый.

– Красавец, – шепнула Аля, присаживаясь на корточки. – Но мы же не за грибами шли?

– Нет. Не за грибами.

Они пошли дальше, углубляясь в лес, туда, где сосны становились выше, а подлесок реже. Здесь было сумрачно и прохладно, но воздух был таким чистым, что его хотелось пить.

Владимир взял её за руку. Ладонь Али была теплой и сухой. Они шли молча, и это молчание было наполнено не пустотой, а электричеством. Каждое случайное касание плечами, каждый взгляд, брошенный искоса, усиливали напряжение.

Наконец деревья расступились. Они вышли на небольшую, скрытую со всех сторон ельником поляну. Трава здесь была высокой, по пояс, и вся она гудела от пчел и шмелей. Солнце заливало этот пятачок ярким, горячим светом.

– Здесь, – сказал Владимир.

Аля огляделась. Вокруг – никого. Только небо и лес.

– Дикое место, – сказала она, поворачиваясь к нему. – Первобытное.

– Как и мы сейчас.

Владимир подошел к ней вплотную. Он снял с её волос прицепившуюся паутинку. Его пальцы задержались на её щеке, очертили линию подбородка, спустились к шее, где билась жилка.

– Ты пахнешь малиной, – прошептал он. – И солнцем.

Аля подняла лицо. Её губы приоткрылись.

– А ты – лесом.

Он поцеловал её. Сначала мягко, пробуя вкус её губ, но Аля ответила с такой неожиданной страстью, что мягкость мгновенно исчезла. Она обвила руками его шею, притягивая к себе, вжимаясь в него всем телом.

Этот поцелуй был похож на вспышку. Вся сдержанность, все приличия, вся «советская мораль» остались там, за стеной леса. Здесь, среди высокой травы, они были просто мужчиной и женщиной.

Владимир подхватил её, оторвал от земли, закружил. Аля засмеялась, но смех оборвался, когда он опустил её в траву. Не на землю, а на свой пиджак, который успел сбросить и расстелить одним движением.

Трава сомкнулась над ними, скрывая от всего мира зеленым шатром.

– Володя… – выдохнула она, когда его руки скользнули по бретелькам сарафана. – Здесь же могут…

– Никто. Никого. Только мы.

Он стянул бретельки. Сарафан скользнул вниз, открывая небольшую, высокую грудь. Солнечные блики, пробивающиеся сквозь стебли травы, легли на её кожу пятнистым узором.

Владимир смотрел на неё с восхищением. В этом диком антураже, с разметавшимися волосами, в которых запутались травинки, она была похожа на лесную нимфу.

Наклонился, целуя её грудь, вбирая в себя жар её кожи. Аля выгнулась, её руки стиснули его плечи. Ощущение было невероятным: колючесть травы спиной, жар солнца на лице и горячие, властные руки мужа на теле.

– Люблю… – шептала она в бреду, когда он избавлялся от остатков одежды. – Как же я люблю тебя…

Их близость была яростной и стремительной, под стать этому жаркому дню. Сама природа вокруг словно подгоняла их. Стрекот кузнечиков, гул ветра в верхушках сосен, запах раздавленной земляники – всё смешалось в один пульсирующий ритм.

Владимир нависал над ней, закрывая собой солнце. Он двигался глубоко и сильно, чувствуя, как она отзывается, как сжимается вокруг него, как её дыхание срывается на стоны, которые тонули в шуме леса.

Это было абсолютное освобождение. Здесь не было стен, не было потолка, не было соседей. Было только небо, которое смотрело на них сквозь ветви, и земля, которая принимала их тяжесть.

Аля кусала губы, её пальцы впивались в землю, вырывая траву с корнем. Когда пик настиг её, она вскрикнула – громко, не таясь, и её крик улетел вверх, к птицам. Владимир накрыл её рот поцелуем, заглушая эхо, и через секунду сам рухнул на неё, опустошенный и счастливый.

Они долго лежали, обнявшись, в путанице одежды и травы. Сердца успокаивались, возвращаясь к нормальному ритму. Муравей деловито полз по руке Владимира, но он его не стряхивал.

– Мы сумасшедшие, – лениво пробормотала Аля, глядя в небо, где плыло одинокое облачко. – Если нас кто-то видел…

– Пусть завидуют, – Владимир перекатился на бок, опираясь на локоть, и начал выбирать сухие травинки из её волос. – Мы Адам и Ева. Это наш рай. А из рая не выгоняют за любовь.

Аля потянулась, как довольная кошка, прикрываясь своим сарафаном.

– Знаешь, Леманский… Я думаю, нам надо чаще ходить за грибами.

– Согласен. Грибной сезон объявляю открытым.

Они одевались не спеша, отряхивая друг друга от хвои и семян. Аля заплела волосы в косу, чтобы скрыть беспорядок. Владимир застегнул рубашку, но оставил верхнюю пуговицу расстегнутой.

Обратно они шли медленнее. Рука Али лежала в его ладони расслабленно и доверчиво. На губах у обоих блуждала та самая, особенная, чуть заметная улыбка людей, у которых есть общая, сладкая тайна.

Когда они вышли из леса к даче, на крыльце сидел Степан с ведром карасей.

– О, грибники вернулись! – крикнул он. – Ну что, много набрали? Корзины-то пустые!

Владимир и Аля переглянулись.

– Места знать надо, Степа, – подмигнул Владимир. – Мы разведку боем провели. Грибов нет. Зато земляника…

Он посмотрел на припухшие губы жены.

– … земляника там сладкая. Самая лучшая.

Август в Валентиновке перевалил за середину, и вечера стали прохладнее, напоминая, что лето – гость не вечный. Но дни всё еще стояли щедрые, золотые, наполненные гудением шмелей и запахом созревающего сада.

На этот раз «охота» удалась на славу. Поход в лес, начавшийся как романтический побег Владимира и Али, перерос в масштабную заготовку. К вечеру к ним присоединились Степан с Хильдой, и общими усилиями они притащили домой настоящее богатство: два эмалированных ведра, доверху полных лесной малины, черники и поздней земляники, которую чудом удалось найти в тенистых оврагах. К этому добавилась садовая смородина – черная, крупная, как виноград, и красная, светящаяся на солнце рубиновыми искрами, которую обобрали с кустов на участке.

Дача превратилась в цех по переработке лета.

– Так, бригада! – скомандовала Аля, повязывая голову белой косынкой и мгновенно превращаясь из лесной нимфы в строгого, но справедливого прораба. – Боевая задача: спасти урожай. Если мы это не закатаем сегодня, к утру всё пустит сок и закиснет. Объявляется операция «Компот».

– Есть, товарищ начальник! – гаркнул Степан, ставя ведра на широком крыльце. – Личный состав к трудовым подвигам готов.

На веранде сдвинули столы. Застелили их старыми газетами (с передовицами о надоях и выплавке чугуна, которые теперь служили подстилкой для ягод).

Начался первый этап – переборка. Самый медитативный и самый опасный для урожая, потому что половина ягод рисковала не дойти до банки, а осесть во ртах сортировщиков.

Владимир сел рядом с Алей. Его пальцы, привыкшие держать карандаш или сигарету, теперь осторожно перебирали нежную, влажную малину. Нужно было вынуть чашелистики, убрать случайных жучков и сухие листики, не раздавив при этом саму ягоду.

– Ванька, не ешь! – притворно строго крикнул Степан сыну. – У тебя уже рот синий, как у чернильного короля. В банку клади!

Ваня, сидевший на корточках у таза с черникой, виновато улыбнулся. Его губы, зубы и язык были фиолетовыми.

– Пап, они сами прыгают, – оправдывался он. – Я проверяю качество. Вдруг кислая?

– Ну и как?

– Сладкая!

– Вот то-то и оно. Юрка, а ты куда лезешь?

Маленький Юра, в одной распашонке, пытался зачерпнуть горсть смородины прямо из ведра, но его перехватила Хильда. Она усадила малыша к себе на колени и стала давать ему по одной ягодке, предварительно очищая их от веточек.

Хильда работала с той немецкой аккуратностью, которая приводила Алю в восторг. Её горка перебранных ягод росла медленно, но была идеальной – ягодка к ягодке, ни соринки, ни мятого бочка.

– Хильда, ты ювелир, – заметил Владимир, любуясь её работой. – Тебе надо не оптику собирать, а алмазы гранить.

– Я просто люблю порядок, – улыбнулась она, не поднимая головы. – И потом… это так красиво. Смотрите, черная смородина похожа на черный жемчуг, а красная – на гранат.

– А малина на что? – спросил Ваня.

– А малина похожа на шапочки гномов, – подсказала Аля.

Солнце клонилось к закату, заливая веранду косым янтарным светом. Запах стоял одуряющий. Свежая ягода пахла лесом, сыростью, сладостью и немного – клопами (от малины), но даже этот специфический душок казался родным и уютным.

Руки у всех быстро стали разноцветными. У Владимира – алые от малины, у Степана – почти черные от черники.

– Кровь земли, – философски заметил Степан, разглядывая свои ладони. – Знаете, я на фронте мечтал: вот кончится война, наемся ягод до отвала. Чтобы живот болел, но от радости.

Он замолчал, отправив в рот горсть смородины вместе с веточкой, пережевывая всё с хрустом.

– Сбылась мечта, Степа? – тихо спросила Аля.

– Сбылась, Александра Павловна. И даже больше. Я тогда про варенье мечтал, а про то, что его будет с кем есть… про это я даже думать боялся.

Он посмотрел на Хильду. Она поймала его взгляд и покраснела, хотя, казалось бы, куда уж краснее на этой ягодной фабрике.

* * *

Когда ягоды были перебраны, действие переместилось в летнюю кухню – небольшую пристройку с огромной печью и керосинкой.

Здесь начиналась алхимия.

Владимир взял на себя самую ответственную часть – сироп. В огромной кастрюле кипела вода. Он, чувствуя себя друидом, отмерял сахар. На этот раз обычный, белый, советский, но добавил пару кусочков того самого, кубинского, для аромата.

– Володя, не жалей! – командовала Аля. – Компот должен быть концентрированным. Зимой водой разбавим.

– Я кладу по науке. Стакан на литр.

Вода в кастрюле бурлила, превращаясь в густой, прозрачный сироп. Владимир бросил туда щепотку ванили и пару листиков мяты, которые сорвал у крыльца.

Аля и Хильда занимались банками. Трехлитровые стеклянные баллоны мыли с содой, до скрипа, а потом Степан держал их над паром, насадив на носик кипящего чайника.

– Осторожно, горячо! – предупреждал он, передавая очередную банку Хильде. Та брала её полотенцем, ставила на стол.

Банки запотевали, по стеклу текли горячие слезы конденсата.

Потом началась закладка. Это было похоже на создание слоеного пирога.

На дно – горсть черной смородины для цвета и терпкости.

Потом – слой малины для аромата.

Сверху – земляника и черника.

Банки наполнялись на треть. Ягодная смесь выглядела как драгоценная мозаика.

– Красота неописуемая, – вздохнула Хильда. – Жалко заливать.

– Заливать надо, – авторитетно заявил Степан. – Иначе не сохранится. Это как жизнь: чтобы момент запомнить, его надо засахарить.

Владимир взял половник.

– А ну, разойдись! Работает горячий цех!

Он начал заливать кипящий сироп в банки. Стекло жалобно дзинькало, но выдерживало (Аля предусмотрительно подложила под дно каждой банки лезвие ножа, чтобы отвести тепло).

Струя прозрачного кипятка ударяла в ягоды, и происходило чудо. Цвет начинал меняться мгновенно. Бледная вода окрашивалась в нежно-розовый, потом в багровый, потом в насыщенный фиолетовый. Ягоды всплывали, кружились в сладком водовороте, отдавая свой сок.

Запах вареной ягоды и ванили стал таким густым, что его можно было резать ножом. Это был запах домашнего очага, запах безопасности.

Ваня и Юра стояли в дверях кухни, завороженно глядя на процесс. Для них это было интереснее любого кино.

– Пап, а зимой они там живые будут? – спросил Ваня.

– Будут, сынок, – ответил Степан, накрывая банку жестяной крышкой. – Мы их сейчас усыпим, а зимой проснемся, откроем – и лето выпрыгнет.

* * *

Наступил самый ответственный момент – закатка. Тут главная роль принадлежала Степану и его машине – странному приспособлению с ручкой, похожем на инструмент пыток, которое называлось «закаточный ключ».

Степан подходил к процессу как к обслуживанию танкового орудия. Серьезно, сосредоточенно, без суеты.

Он накладывал ключ на крышку.

– Раз оборот… Два оборот…

Ручка крутилась, прижимая жесть к стеклу. Скрежет металла был музыкой для хозяйского уха.

– Главное – не пережать, чтобы горлышко не лопнуло, – комментировал он, играя желваками. – Но и слабо нельзя. Воздух – враг. Герметичность должна быть абсолютная. Как в подводной лодке.

Он сделал последний оборот, снял ключ. Провел огромным пальцем по краю крышки, проверяя шов.

– Идеально. Переворачиваем.

Владимир брал горячую банку (в рукавицах), переворачивал её вверх дном и ставил на пол, в угол, где уже лежало старое ватное одеяло.

– Зачем переворачивать? – спросила Хильда, наблюдая за этим ритуалом.

– Чтобы проверить, не течет ли, – объяснила Аля. – И чтобы крышка прогрелась. Это стерилизация.

Одна банка, вторая, пятая, десятая…

В углу кухни выросла батарея из перевернутых банок, укрытых одеялом, как спящие солдаты. Под одеялом они будут медленно остывать до утра, «доходя» до кондиции, настаиваясь, смешивая соки.

Когда последняя банка заняла свое место, Владимир выпрямился, потирая поясницу.

– Фух… План выполнили. Пятилетку за три часа.

На дне кастрюли осталось немного сиропа и разваренных ягод, которые не влезли в банки.

– А вот это, – сказала Аля, хитро подмигивая детям, – достанется самым терпеливым.

Она разлила остатки по кружкам. Это был не компот, а чистый нектар. Густой, еще горячий, безумно сладкий.

– Осторожно, дуйте! – предупредила она.

Ваня схватил кружку обеими руками. Подул. Сделал глоток.

– Ммм! – он закатил глаза. – Вкуснотища!

Юре дали попробовать с ложечки. Малыш чмокнул, облизнулся и требовательно протянул руку за добавкой, вымазав щеку в малиновом соке.

* * *

Уже совсем стемнело, когда они, уставшие, липкие, но невероятно довольные, выбрались на веранду пить чай.

Но теперь чай пили не с сахаром и не с вареньем. На столе стояло большое блюдо с пенками.

Те самые пенки, которые Аля снимала во время варки «пятиминутки» (параллельно с компотом они успели сварить и пару баночек варенья из остатков). Розовая, воздушная, сладкая пена – деликатес, который не купить ни в каком магазине.

Владимир сидел в кресле, вытянув ноги. Он смотрел на зеленый абажур, вокруг которого кружились мотыльки.

В доме пахло остывающим ягодным духом. Руки у всех всё еще пахли смородиновым листом, и отмыть этот запах было невозможно, да и не хотелось.

– Знаете, – сказал вдруг Владимир, размешивая ложечкой чай. – Я вот смотрю на эти банки под одеялом… И думаю: это ведь не просто еда. Это аккумуляторы.

– Аккумуляторы чего? – спросил Степан, намазывая пенку на кусок батона.

– Солнца. Тепла. Вот будет февраль. Метель, темнота, холод. А мы достанем банку. Откроем. И оттуда – пшш! – запах августа. И сразу понятно, что зима не навсегда. Что лето вернется.

Аля положила голову ему на плечо.

– Ты прав, Володя. Мы сегодня законсервировали один счастливый день.

Хильда, которая баюкала на руках заснувшего Юру, тихонько напевала ему что-то без слов. Мелодия была незнакомая, может быть, из её немецкого детства, но здесь, на подмосковной веранде, она звучала абсолютно гармонично.

– А еще, – добавил Степан, глядя на Хильду. – Это стратегический запас. С таким подвалом нам никакая блокада не страшна. Мы теперь автономные.

Ваня, набегавшийся за день, спал прямо за столом, положив голову на руки. Рядом с ним спал пес Буран, иногда подергивая лапой во сне.

Владимир сделал глоток чая. Ему было хорошо. Спокойно.

Он знал, что там, за забором дачи, бушует холодная война. Что где-то пишутся доносы, летают истребители, строятся бомбоубежища. Что майор Зарецкий, возможно, прямо сейчас просматривает его личное дело.

Но здесь, в этом круге света, за столом, липким от сладкого сока, была зона абсолютной безопасности. Они создали свой мир. Мир, где главная проблема – не переварить малину и плотно закрутить крышку.

И этот мир стоил того, чтобы его защищать.

– Степа, – тихо позвал Владимир.

– А?

– А сахар-то кубинский мы забыли в компот положить.

– И слава богу, – хмыкнул Степан. – Наш, белый, надежнее. Без политики.

Все тихо рассмеялись, стараясь не разбудить детей.

Ночь накрыла дачу окончательно. Где-то в траве затрещал сверчок. А в углу кухни, под старым ватным одеялом, остывали двенадцать банок рубинового лета, готовые согревать их в любую, даже самую лютую зиму.