Текст книги "Режиссер из 45 III (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава 20

Воскресное утро января 1950 года выдалось таким, какие рисуют на рождественских открытках или снимают в киносказках. Москва, укрытая пышными, сахарными шапками сугробов, сверкала под ослепительным солнцем. Небо было высоким, пронзительно-синим, без единого облачка, а мороз, хоть и щипал за щеки, был не злым, а бодрящим, веселым.

В квартире на Покровке с самого утра царил радостный переполох, напоминающий сборы на бал.

Степан с семейством прибыл с ВДНХ ровно в десять. Он вошел в прихожую как победитель: гладко выбритый, пахнущий «Шипром» и морозной свежестью, в новом драповом пальто и кепке, сдвинутой на затылок. Рядом с ним, робко улыбаясь, стояла Хильда.

На ней было то самое синее платье, скрытое сейчас под перешитым, но аккуратным пальто, а на голове – пуховый платок, повязанный по-русски, узлом под подбородком. Ганс – теперь уже окончательно и бесповоротно Ваня – вертелся юлой, стараясь стянуть варежки, которые были пришиты к резинке.

– Принимай десант, командир! – прогремел Степан, вручая Владимиру авоську с мандаринами. – Погода – во! Сам Бог велел гулять.

Квартира наполнилась шумом, топотом и смехом. Маленький Юра, который уже уверенно сидел и даже пытался ползать, при виде Ганса издал восторженный визг. Ганс тут же подбежал к манежу, скорчил смешную рожицу и протянул малышу погремушку.

– Смотри, папа, он меня узнал! – крикнул Ганс, старательно выговаривая русские слова.

Аля вышла из спальни, и мужчины на секунду замолчали. Она была в светлой шубке и меховой шапочке-таблетке, с муфтой на шелковом шнурке. Глаза её сияли тем особым, глубоким светом, который остается у женщины после ночи любви – тайной, страстной и счастливой.

Она подошла к Хильде, которая жалась к косяку, чувствуя себя немного неуютно в этом интеллигентном доме.

– Здравствуй, Хильда, – мягко сказала Аля. – Ты прекрасно выглядишь. Синий цвет тебе очень идет, даже из-под пальто видно.

Хильда смущенно опустила глаза.

– Спасибо, Аля. Только… мне кажется, этот платок… он слишком простой. Степан говорит – красиво, но я боюсь, что выгляжу как деревенская.

Аля улыбнулась заговорщицки.

– Мужчины ничего не понимают в деталях. Пойдем-ка со мной.

Она увлекла Хильду к зеркалу в прихожей. Легким движением перевязала платок – не узлом, а свободно накинув концы на плечи. Достала из шкатулки свою брошь – серебряную веточку с фианитами.

– Вот так, – она приколола брошь, скрепляя концы платка. – Теперь ты не деревенская, а загадочная иностранка. Королева севера.

Хильда посмотрела в зеркало. Из стекла на неё глядела красивая женщина с сияющими глазами.

– Спасибо, – шепнула она. – Ты добрая, Аля. Как сестра.

– Мы и есть сестры, – ответила Аля, поправляя ей локон. – По несчастью и по счастью.

Тем временем Владимир и Степан курили на лестничной клетке, ожидая дам.

– Ну, как ты? – спросил Владимир, выпуская дым в холодный воздух подъезда.

– Володя, я… я летаю, – признался Степан, и его лицо расплылось в широкой улыбке. – Знаешь, я утром просыпаюсь, смотрю – они спят. Ванька носом сопит, Хильда руку под щеку положила. И тихо так. И страха нет. Я ради этого момента, кажется, всю войну прошел.

– Береги их, Степа.

– Головой отвечаю. А ты? Ты какой-то… – Степан прищурился. – Светлый ты сегодня. Глаза блестят. Сценарий новый придумал?

Владимир улыбнулся, вспомнив утренние лучи солнца на коже Али.

– Придумал, Степа. Самый лучший сценарий. Называется «Жизнь».

Дверь открылась, и на площадку выпорхнули женщины и дети.

– Господа офицеры! – скомандовала Аля. – Экипажи поданы. Коляску мне спустите, пожалуйста.

* * *

Бульварное кольцо встретило их звоном трамваев и скрипом снега под сотнями ног. Москвичи высыпали на улицы целыми семьями. Казалось, город решил взять реванш за серые военные годы, за страх, за лишения.

Они шли пестрой, веселой процессией.

Впереди, взявшись за руки, бежал Ганс-Ваня. Он был в восторге. Для мальчика, который помнил только руины Берлина и тесный двор общежития, центр Москвы казался сказочным царством.

– Папа Степа! – кричал он, указывая варежкой на красивое здание с колоннами. – Это дворец? Там король живет?

Степан, шагавший рядом с Хильдой и поддерживавший её под локоть так бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора, важно раздувал щеки.

– Какой король, Ванька? У нас королей нет. Это гастроном. Магазин такой. Там колбасу дают и сыр.

– Магазин как дворец… – восхищенно тянул Ганс. – *Wunderschön*… ой, то есть красиво!

– Красиво, сынок, – кивал Степан. – Москва – она такая. Златоглавая.

Владимир и Аля шли чуть позади, толкая высокую плетеную коляску, в которой, укутанный в пуховое одеяло, восседал Юра, обозревая мир с видом императора.

Владимир шел, подставив лицо солнцу. Он чувствовал локоть Али, прижатый к его боку. Они не говорили о высоких материях. Их разговор был соткан из полуулыбок, взглядов и касаний.

– Не замерзла? – спрашивал он, поправляя ей воротник.

– С тобой не замерзнешь, – отвечала она, и в её голосе звучало эхо их утренней страсти. – Ты сегодня горячий, Леманский. Прямо печка.

– Это я от тебя зарядился. Ты мой аккумулятор.

Они проходили мимо заснеженных лавочек, мимо памятника Грибоедову. Аля вдруг остановилась.

– Володя, смотри. Снегири.

На ветке рябины, припорошенной снегом, сидели красные, пухлые птицы, похожие на елочные шары.

– К счастью, – уверенно сказал Владимир. – Снегири – это к хорошим новостям.

Аля посмотрела на него снизу вверх.

– А у нас будут еще новости? Кроме тех, что мы уже знаем?

– Будут, Аль. Я обещаю. Мы еще дом построим. И на море поедем. В Крым. Ты была в Крыму?

– Никогда.

– Там море синее-синее. И кипарисы. И воздух пахнет лавандой. Мы поедем туда все вместе. Следующим летом. Я гонорар получу за «Сплав» и куплю путевки. Дикарями поедем, с палатками. Степан костер разводить будет, а мы – звезды считать.

– Ты фантазер, – улыбнулась она. – Но мне нравятся твои фантазии.

Впереди Степан что-то объяснял Хильде, размахивая свободной рукой. Хильда смеялась, прикрывая рот варежкой. Она больше не озиралась испуганно. В этом огромном городе, рядом с этим огромным русским медведем, она чувствовала себя защищенной.

Владимир смотрел на них и думал о том, что это и есть настоящая магия кино – только в реальности. Превратить врага в друга. Превратить страх в любовь.

* * *

Главный Универсальный Магазин – ГУМ – гудел как улей. Под стеклянными сводами, сквозь которые падали столбы солнечного света, текли реки людей. Здесь пахло духами, сдобой и тем неуловимым запахом достатка, которого так не хватало в обычной жизни.

– Так, – скомандовал Степан, когда они пробились к центру, к фонтану. – Всем стоять. Сейчас будет аттракцион.

Он исчез в толпе и через пять минут вернулся, неся в руках пять вафельных стаканчиков.

– Самое главное московское чудо, – объявил он, раздавая мороженое. – Пломбир. С розочкой.

Хильда осторожно взяла стаканчик. Она помнила вкус эрзац-продуктов, вкус брюквы, вкус американской тушенки. Но мороженого она не ела с тридцать девятого года.

Она лизнула холодную, сладкую верхушку.

Её глаза расширились.

– Боже мой… – прошептала она. – Это… это вкус детства.

– Ешь, Хильда, ешь, – подбадривал Степан, глядя на неё с обожанием. – Это тебе не сахарин. Это сливки. Натуральные.

Ганс уже вовсю расправлялся со своей порцией, перемазавшись до ушей. Юра в коляске требовательно тянул ручки к лакомству. Аля отломила кусочек вафли с каплей мороженого и дала сыну. Малыш чмокнул и зажмурился от удовольствия.

Хильда ела, и на кончике её носа осталась маленькая белая капля крема. Она этого не заметила.

Степан заметил. Он перестал жевать. В его взгляде появилась такая пронзительная нежность, что Владимир, наблюдавший за ними, деликатно отвернулся.

– У тебя тут… – хрипло сказал Степан.

Он не стал говорить «вытри». Он протянул свою большую, грубую ладонь и бережно, одним пальцем, снял капельку с её носа. А потом, забыв, что они в центре Москвы, забыв про бдительных граждан и милицию, наклонился и поцеловал её в этот самый холодный, сладкий нос.

Хильда покраснела так, что стала похожа на девочку.

– Степан… Люди смотрят…

– Пусть смотрят, – буркнул он, выпрямляясь и оглядывая толпу вызывающим взглядом. – Пусть завидуют. У меня самая сладкая жена в Советском Союзе.

Владимир обнял Алю за талию.

– Видишь? – шепнул он ей. – Ученик превзошел учителя.

– Они счастливы, Володя. По-настоящему.

Они вышли из ГУМа на Красную площадь.

Простор ударил в глаза. Кремлевские стены пылали красным на фоне синего неба. Купола Василия Блаженного казались леденцами, созданными кондитерами-великанами.

Ганс замер. Он задрал голову, и шапка съехала ему на затылок.

– Это… это Кремль? – спросил он шепотом.

– Кремль, брат, – ответил Степан. – Сердце.

– А Сталин там?

Степан и Владимир переглянулись.

– Там, – сказал Владимир. – Работает.

– Он строгий? – спросил Ганс.

– Строгий, – кивнул Степан. – Но справедливый. Если ты хороший человек и кашу ешь – он не тронет.

Это была ложь, и они оба это знали. Но в такой день правда была не нужна. Нужна была легенда. Легенда о добром царе и счастливой стране.

– Мы победили, Аль, – тихо сказал Владимир, глядя на Спасскую башню. – Не в сорок пятом. А сейчас. Вот, смотри. Немецкий мальчик стоит на Красной площади и ест мороженое. И никто в него не стреляет. Вот это и есть победа.

Аля сжала его руку.

– Жаль, что эта победа такая хрупкая, Володя. Как лед на реке.

– Лед крепкий. Мы выдержим.

* * *

На Васильевском спуске стоял старый фотограф с деревянной треногой и черным ящиком камеры, похожим на скворечник. Рядом висел плакат: «Моментальное фото. Память на века».

– Стоять! – скомандовал Владимир. – Это нам нужно. Для истории.

Он подошел к фотографу.

– Отец, сделаешь групповой портрет? Чтобы красиво, с Кремлем и с душой.

– Сделаем, гражданин, – прошамкал фотограф, поправляя нарукавники. – Рассаживайтесь. Дам вперед, кавалеры в арьергард.

Началась веселая суета.

– Хильда, в центр! – распоряжался Владимир. – Ты у нас центр композиции. Синее платье должно быть видно, расстегни пальто чуть-чуть. Вот так. Степа, Ваньку на плечи сажай!

Степан подхватил Ганса, взметнул его в небо. Мальчишка визжал от восторга, болтая валенками у отцовских ушей.

– Аля, Юру на руки. И встань рядом с Хильдой. Вот так. Плечом к плечу.

Владимир встал с краю, обнимая Алю. Степан, возвышаясь как колосс с Гансом на плечах, встал с другой стороны. Хильда оказалась в центре, защищенная со всех сторон.

– Внимание! – крикнул фотограф, накрываясь черной тряпкой. – Сейчас вылетит птичка! Улыбаемся!

В этот момент Ганс, который сидел на плечах у Степана, решил пошутить. Он сдернул с отца кепку и надел её на себя, козырьком назад.

Степан ойкнул, потянулся за кепкой, Ганс захохотал, Хильда прыснула, прикрывая рот ладонью. Аля смеялась, глядя на Владимира, а Юра, решив поддержать компанию, громко агукнул.

– Есть! – щелкнул затвор.

Фотограф вынырнул из-под тряпки.

– Ну, граждане, вы даете. Я просил смирно, а вы цирк устроили. Но… – он хитро прищурился. – Живо получилось. Сейчас проявим.

Через пять минут он протянул им еще влажный, пахнущий химикатами снимок.

На черно-белом квадратике бумаги застыло мгновение абсолютного счастья. Они не стояли по стойке смирно. Они были живыми. Смазанная рука Степана, хохочущий Ганс в огромной кепке, смущенная и счастливая улыбка Хильды, сияющая Аля и Владимир, который смотрел не в объектив, а на свою жену.

На заднем плане, в мягком расфокусе, высился Кремль, но он не давил. Он был просто декорацией для этих людей.

– Держи, Степа, – Владимир отдал снимок другу. – Это твой талисман. Храни.

Степан взял фотокарточку двумя пальцами, боясь испачкать.

– В рамку вставлю, – серьезно сказал он. – Над кроватью повешу. Чтобы помнить: мы банда.

* * *

Солнце начало клониться к закату, окрашивая снег в розовые тона. Мороз крепчал. Ноги начинали подмерзать, а щеки горели огнем.

– Пора греться, – решил Владимир. – Я знаю одно место. Тут, на Пятницкой. Пельменная. Не ресторан, конечно, но пельмени там знатные. С уксусом.

Пельменная встретила их густым паром, запахом вареного теста, лаврового листа и мокрых пальто. Окна запотели, на подоконниках стояли лужицы воды. Было шумно, людно, но нашлось два свободных столика в углу.

Они сдвинули столы. Степан сходил к раздаче, вернулся с подносом, уставленным тарелками.

– Налетай! – скомандовал он. – Горячие, с пылу с жару. И сметана, смотри, густая, ложка стоит!

Мужчины взяли себе по сто грамм «для сугреву», женщины – горячий чай в граненых стаканах.

Пельмени были божественными. Ганс накалывал скользкие шарики на вилку, дул на них и отправлял в рот целиком, жмурясь от удовольствия. Юра грыз сушку.

Степан, разморенный теплом, едой и водкой, расстегнул ворот рубашки. Он обвел взглядом свою компанию.

– Хорошо сидим, – сказал он благодушно. – Душевно. Знаешь, Володя, о чем я думаю?

– О чем, Степа?

– Вот дадут нам комнату побольше… В министерстве обещали расширение жилплощади. Хильда швейную машинку хочет. «Зингер». Я узнавал – можно достать трофейную, но лучше нашу, подольскую, она надежнее. Куплю ей машинку. Будет шить. Она мастерица.

Хильда улыбнулась, положив руку на его кулак, лежащий на столе.

– А еще, – продолжал мечтать Степан, и глаза его затуманились, – мотоцикл хочу. С коляской. «Иж» или, если повезет, трофейный BMW. Посажу Ваньку в люльку, Хильду сзади – и на рыбалку. Куда-нибудь на Оку. Палатку поставим, ухи наварим… Ванька, ты рыбу ловить умеешь?

– Нет, – с набитым ртом ответил Ганс.

– Научу! – Степан ударил кулаком по столу, но не зло, а азартно. – Мужик должен уметь добывать еду. И костер жечь. И узлы вязать. Эх, заживем мы, братцы!

Владимир слушал его и улыбался. Но внутри него, там, где жил Альберт, шевельнулась легкая тень грусти. Он знал: 1950 год будет непростым. Начинается война в Корее. Гайки будут закручивать еще сильнее.

Но сейчас, глядя на Степана, строящего планы о мотоцикле и рыбалке, Владимир верил: они прорвутся. У Степана была броня – его простота и его любовь. Такая броня крепче танковой.

– Заживем, Степа, – сказал Владимир, поднимая свою рюмку. – Обязательно заживем. За твой мотоцикл. И за «Зингер».

– И за нас! – добавил Степан. – За нашу стаю.

* * *

Они вышли из пельменной, когда на город опустились синие сумерки. Москва зажгла огни. Фонари отбрасывали на снег желтые круги света. В окнах домов загорались абажуры.

Они шли к метро, уставшие, сытые и счастливые.

Аля взяла Владимира под руку, прижалась к нему всем телом.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– За что? – удивился он.

– За этот день. Он был… идеальным. Как в кино. Только лучше, потому что по-настоящему.

– Это только начало, Аль. У нас будет еще тысяча таких дней.

– Я знаю. Но этот я запомню навсегда.

Они остановились у входа в метро «Новокузнецкая».

– Ну что, разбегаемся? – спросил Степан. – Вам на Покровку, нам на ВДНХ.

– До завтра, Степа, – Владимир пожал ему руку. – Завтра в студию. Новый проект обсуждать.

– Есть, товарищ начальник. Прибуду без опозданий.

Хильда подошла к Але. Они обнялись.

– Спасибо за брошь, – шепнула Хильда. – Я чувствовала себя королевой.

– Оставь себе, – так же шепотом ответила Аля. – Это подарок. Носи на счастье.

Хильда хотела возразить, но Аля приложила палец к губам.

– Не спорь. Сестры подарки не возвращают.

Ганс, сонный, но довольный, помахал рукой.

– Пока, дядя Володя! Пока, тетя Аля! Юрка, пока!

Семья Кривошеевых скрылась за тяжелыми дубовыми дверями метро.

Владимир и Аля остались одни на улице. Снег продолжал падать, но теперь он был ленивым, медленным.

Владимир посмотрел на жену. В свете фонаря её лицо казалось юным и безмятежным.

– Домой? – спросил он.

– Домой, – кивнула она. – На наш остров.

Они пошли по заснеженной улице, толкая коляску. Вокруг шумела огромная, сложная, опасная страна. Но внутри их маленького круга царил покой.

В этот день они не просто погуляли. Они наелись счастья впрок. Они создали запас прочности, которого хватит на долгие зимние месяцы. И Владимир, человек из будущего, знал: эта инвестиция – самая надежная из всех возможных.

Потому что память о вкусе пломбира на морозе и смехе на Красной площади – это то, что держит человека на плаву, когда вода подступает к горлу.

– Я люблю тебя, – сказал он просто.

– И я тебя, – ответила она.

И они пошли дальше, оставляя за собой две цепочки следов и след от колес коляски, которые уходили в темноту, но вели к свету.

Глава 21

Июль 1950 года накрыл Подмосковье густым, медовым зноем. В старых соснах Валентиновки, где располагался дачный поселок творческой интеллигенции, стоял густой дух нагретой смолы и земляники.

Владимир Игоревич Леманский сидел на открытой веранде собственной дачи – добротного двухэтажного сруба, который он купил (пора пускать корни!) с гонорара за «Сплав» и причитающейся к Сталинской премии суммы.

На столе, накрытом льняной скатертью, стоял пузатый тульский самовар, в котором отражалось довольное лицо Степана. Бывший танкист, а ныне лауреат и ведущий оператор студии, дул на блюдце с чаем, щурясь от солнца.

Идиллия была полной. Где-то в глубине сада, в малиннике, слышались голоса Хильды и Али. Они обсуждали рецепт варенья-пятиминутки. Ганс (теперь уже окончательно Ваня) и Юра возились с огромным лохматым псом по кличке Буран, которого Степан притащил неделю назад со словами: «Охрана периметра».

– Хорошо, Володя, – протянул Степан, откусывая кусок сдобной булки. – Прямо как не в этом веке живем. Тихо. Птички поют. Никаких тебе доменных печей, никаких планов.

– Тишина, Степа, это товар дефицитный, – Владимир отложил газету «Правда», где на первой полосе клеймили американскую военщину в Корее. – И платить за нее надо дорого.

Ворота дачи скрипнули. К дому подъехал черный правительственный ЗиМ. Машина выглядела здесь, среди дачных заборов и кустов крыжовника, как линкор в пруду с утками.

Степан напрягся, рука его машинально дернулась к поясу (старая привычка), но Владимир успокаивающе положил ладонь ему на плечо.

– Спокойно. Это ко мне. Я ждал.

Из машины вышел не курьер и не адъютант. Вышел человек, которого Владимир знал заочно, но лично встречаться не доводилось. Генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов. Легенда разведки, человек, который занимался самыми деликатными и острыми операциями МГБ. Хотя формально СМЕРШ был расформирован еще в сорок шестом, дух этой организации жил в таких людях, как он.

Владимир спустился с крыльца.

– Здравия желаю, Павел Анатольевич. Чай с малиной будете?

Генерал снял фуражку, вытирая плаком высокий лоб. Взгляд его был цепким, сканирующим, но без враждебности.

– С малиной? – он усмехнулся. – Отчего ж не выпить. Жарко у вас тут, товарищ Леманский. Курорт.

Они сели на веранде. Степан, понимая субординацию, хотел уйти, но Судоплатов жестом остановил его.

– Сиди, оператор. Разговор и тебя касаться будет. Дело у нас… специфическое.

Генерал отпил чаю, помолчал, глядя на сосны.

– Времена меняются, товарищи кинематографисты. Корея полыхает. Американцы активизировались. У нас информации – вагон. Забрасывают агентуру, вербуют молодежь. Бдительность у народа падает. Расслабились после Победы. Думают, враг – это обязательно фриц с автоматом или шпион в черных очках, как в ваших старых фильмах.

– А враг выглядит иначе? – спросил Владимир, хотя прекрасно знал ответ.

– Враг выглядит как мы с вами. Как сосед по даче. Как передовик производства. Как комсорг. – Судоплатов жестко поставил блюдце на стол. – Нам нужен учебный материал. Не сухая лекция, под которую солдаты в клубе спят. Нам нужно… событие. Фильм-урок. Фильм-пощечина. Чтобы каждый советский человек понял: шпион – это не маска. Это поведение.

– Вы хотите художественный фильм? – уточнил Владимир.

– Я хочу правду. Мне доложили, вы умеете работать с… нестандартными формами. «Сплав» ваш – это ведь тоже не совсем кино, это почти документ.

Владимир откинулся на спинку плетеного кресла. В его голове, где хранилась картотека памяти из XXI века, щелкнул тумблер.

– Павел Анатольевич, – медленно начал он. – А что, если мы не будем снимать кино по сценарию? Что, если мы сыграем в игру?

– В игру?

– Да. Представьте: закрытый объект. Санаторий или дом отдыха. Мы берем двенадцать человек. Лучших. Комсомольцы, активисты, спортсмены, молодые ученые. Цвет нации. И помещаем к ним тринадцатого.

– Шпиона? – прищурился генерал.

– Профессионала. Вашего человека. Аса разведки. Его задача – за неделю втереться в доверие, завербовать пару человек и совершить условную диверсию. Задача остальных – вычислить его.

Степан присвистнул.

– Володя, это ж… это ж как волки и овцы. Он их сожрет.

– Вот именно! – Владимир подался вперед, глаза его загорелись азартом продюсера. – Мы снимем это. Скрытыми камерами. Репортажно. Мы покажем психологию предательства и психологию слепоты. Как честные советские ребята не видят врага у себя под носом, потому что он улыбается и цитирует Маяковского.

Судоплатов барабанил пальцами по столу. Идея была дерзкой. Неслыханной.

– Реалити… – пробормотал Владимир слово из будущего, но тут же поправился. – Реальный эксперимент. Название: «Найди шпиона».

– А если найдут в первый день? – спросил генерал.

– Не найдут, – уверенно сказал Леманский. – Если вы дадите мне правильного «шпиона». Мне нужен актер уровня МХАТа, но с навыками диверсанта.

Судоплатов усмехнулся.

– Есть у меня такой. Полковник Исаев… в смысле, по легенде он будет, скажем, аспирант из МГУ.

– Бюджет? – деловито спросил Владимир.

– Неограниченный. Объект «Зеленый бор» в вашем распоряжении. Срок – месяц. Сделайте мне это, Леманский. Научите страну видеть.

* * *

Подготовка к проекту, который получил кодовое название «Игра», шла в режиме строжайшей секретности.

Владимир чувствовал себя демиургом. Он создавал жанр, которого в СССР еще не было. Психологический триллер в реальном времени.

Кастинг проводили под видом отбора для молодежного фестиваля. Выбрали двенадцать человек. Шесть парней, шесть девушек. Все – как на подбор.

Витя – секретарь комсомольской ячейки завода, прямой и честный, как рельс.

Леночка – студентка филфака, возвышенная натура, любящая стихи.

Сергей – спортсмен-разрядник, боксер.

Марина – молодой агроном, кровь с молоком.

И так далее. Светлые лица, горящие глаза, абсолютная уверенность в том, что враг не пройдет.

В качестве «Тринадцатого» Судоплатов прислал человека, от которого у Владимира побежали мурашки.

Его звали Виктор Тарасов (оперативный псевдоним «Артист»). Ему было около сорока, но выглядел он на тридцать. Обаятельный, с гитарой, с запасом анекдотов. У него были добрые глаза и улыбка, которой хотелось верить безоговорочно.

– Задача ясна? – спросил его Владимир перед началом.

– Так точно, – улыбнулся Тарасов, перебирая струны гитары. – Стать душой компании. Стать лидером. И мягко, незаметно подвести их к краю пропасти. А потом толкнуть.

– Главное – не переиграйте. Они должны любить вас.

– Владимир Игоревич, меня любили даже в гестапо, когда я там работал водителем, – подмигнул «Артист».

Место действия – заброшенный пансионат НКВД, окруженный высоким забором и лесом. Степан с бригадой техников за три дня превратил его в одну большую съемочную площадку. Камеры были спрятаны за зеркалами (привет Берлину!), в вентиляции, в кустах. Микрофоны висели в люстрах.

– Это не кино, Володя, – ворчал Степан, настраивая фокус. – Это вуайеризм какой-то. Мы за людьми подглядываем.

– Мы науку делаем, Степа. Социальную инженерию.

* * *

**День первый.**

Автобус привез участников. Их встретили вожатые (переодетые сотрудники МГБ). Объявили легенду: это специальный слет для подготовки к международному фестивалю. Но есть нюанс.

Владимир вышел к ним в актовом зале.

– Товарищи комсомольцы! Среди вас находится условный противник. Профессиональный агент, чья задача – сорвать подготовку фестиваля. Ваша задача – вычислить его и обезвредить. Голосованием. Каждый вечер вы будете собираться здесь и называть имя подозреваемого. Тот, кто наберет большинство голосов, покидает игру.

Ребята переглянулись. Сначала был смех. «Да мы его в пять минут расколем!». «У шпиона глаза бегают!».

Тарасов (по легенде – геолог, вернувшийся из экспедиции) сидел в заднем ряду и скромно улыбался.

**День третий.**

Атмосфера в пансионате накалялась.

Первым «вычислили» очкарика-физика Сашу. Он был замкнутым, читал странные книги и не любил ходить строем.

– Он нелюдимый! – кричал Витя-комсорг на вечернем собрании. – Он что-то пишет в блокнот! Это шифровки!

Сашу выгнали. Тарасов при этом голосовал против Саши, но с оговоркой: «Ребята, может, не надо? Парень просто стеснительный… Хотя, конечно, бдительность нужна».

Этим он заработал очки как «самый гуманный».

Ночью Тарасов пробрался на кухню и насыпал в компот соль вместо сахара. Утром весь лагерь плевался.

– Диверсия! – орали ребята. – Кто был на кухне?

Подозрение пало на полную девушку Катю, которая любила поесть. Катю выгнали. Тарасов утешал её перед отъездом, даже подарил шоколадку.

Владимир и Степан наблюдали за этим из аппаратной, где стояли мониторы (переделанные радарные экраны и кинопроекторы, дающие картинку с задержкой, но позволяющие видеть процесс).

– Смотри, что творит, гад, – восхищенно шептал Степан. – Он их вертит как хочет. Они ему в рот смотрят.

– Потому что он говорит то, что они хотят слышать. Он самый громкий патриот.

**День пятый.**

Тарасов перешел к активным действиям. Он «завербовал» Леночку. Вечером у костра, под гитару, он пел ей песни о тайге и романтике. А потом, прогуливаясь под луной, как бы невзначай сказал:

– Лен, а ведь Витя-комсорг… он какой-то слишком правильный. Тебе не кажется? Обычно такие и оказываются врагами. Маскируются под активистов.

Зерно упало на благодатную почву. Леночка рассказала подругам. Слух пополз по лагерю.

Витя чувствовал, что вокруг него образуется вакуум. С ним перестали здороваться. На него косились.

Владимир в аппаратной курил одну за другой.

– Это страшно, Степа. Это модель общества в миниатюре. Стоит шепнуть – и героя превращают в изгоя.

– А Тарасов чистенький, – кивнул Степан. – Он даже Витю защищает. На публику.

**День седьмой. Финал.**

Осталось пятеро. Напряжение было таким, что в воздухе звенело.

Тарасов совершил главную диверсию. Он «украл» знамя слета. Утром флагшток был пуст.

Собрание было бурильным.

– Это Витя! – кричала Леночка, плача. – Он вчера ходил возле штаба! Я видела!

– Да я дежурил! – оправдывался Витя, красный от гнева и обиды. – Я охранял знамя!

– Плохо охранял! Или сам и украл, чтобы потом найти и героем стать! – подлил масла в огонь Тарасов. – Хотя… я не верю, что Виктор враг. Он же наш, советский… Но факты…

Голосование было единогласным. Витю, лидера, честнейшего парня, изгнали с позором.

Остались четверо. Тарасов, Леночка, спортсмен Сергей и агроном Марина.

– Поздравляю, – вышел на сцену Владимир. – Игра окончена.

Ребята заулыбались. Они думали, что победили.

– Шпион обезврежен? – спросил Тарасов, делая наивные глаза.

– Нет, – жестко сказал Владимир. – Шпион выиграл. Он уничтожил команду, стравил вас друг с другом, убрал лидера и украл знамя.

В зале повисла тишина.

– Кто? – прошептала Леночка.

Тарасов медленно встал. Его лицо изменилось. Исчезла добрая улыбка «своего парня». Появился холодный, циничный прищур профессионала.

– Я, Леночка. Я. Тот, кто пел тебе песни. Тот, кто кормил вас байками.

Он достал из кармана свернутое знамя и бросил его на стол.

– Вы искали врага в темном углу. А враг сидел с вами у костра. Вы искали того, кто молчит. А враг говорил громче всех. Вы искали того, кто отличается. А враг был таким же, как вы. Только умнее.

Леночка зарыдала. Сергей сжал кулаки, готовый броситься на «шпиона», но его остановили охранники.

– Это урок, – сказал Владимир, глядя в камеру. – Жестокий, но необходимый. Запомните этот стыд. И когда в следующий раз будете искать врага – смотрите не на одежду, а на дела.

* * *

Монтаж фильма «Найди шпиона» занял две недели. Владимир и Степан работали на даче, превратив одну из комнат в монтажную.

Это было не просто кино. Это был динамичный, захватывающий триллер. С закадровым голосом самого Леманского, который объяснял ошибки участников, разбирал психологические приемы Тарасова.

– Смотрите, – говорил голос диктора. – Агент использует лесть. Он соглашается с большинством, чтобы стать незаметным. Он инициирует слухи, но чужими руками.

Премьера для «узкого круга» состоялась в закрытом зале на Лубянке. Присутствовал Судоплатов, несколько генералов и представители ЦК.

Фильм закончился. В зале зажгли свет.

Генералы молчали. Это было слишком непривычно. Слишком живо. Слишком… страшно.

Судоплатов встал.

– Ну что ж. Цель достигнута. Это работает лучше любой политинформации. Я смотрел и сам поймал себя на мысли, что верю этому Тарасову.

Он подошел к Владимиру.

– Вы сделали большое дело, Леманский. Этот фильм мы покажем во всех военных училищах, в школах МГБ, комсомольскому активу. Это прививка. Прививка от глупости.

– А в широкий прокат? – спросил Владимир.

– В широкий? – генерал задумался. – Нет. Рано. Народ может испугаться. Решат, что никому верить нельзя. А нам паника не нужна. Нам нужна бдительность профессионалов.

Владимир кивнул. Ему было все равно на прокат. Он получил главное.

Вечером, вернувшись на дачу, он нашел Степана на берегу реки. Оператор сидел с удочкой, глядя на поплавок. Рядом сидела Хильда в соломенной шляпке, читала книгу.

Владимир подсел к ним.

– Сдали? – спросил Степан, не оборачиваясь.

– Сдали. Генералы довольны.

– Знаешь, Володя, – Степан перезабросил удочку. – Я пока это снимал, всё думал. Мы ведь не просто кино сняли. Мы индульгенцию купили.

– О чем ты?

– О нас. О Хильде. О Гансе. Теперь, если какой-нибудь ретивый сосед начнет коситься, что у нас акцент не тот или манеры не те… Мы всегда можем сказать: «Дурак ты, сосед. Ты кино наше учебное видел? Враг – он не тот, кто с акцентом. Враг – он тот, кто громче всех „Держи вора“ кричит».

Владимир улыбнулся. Степан уловил самую суть.

Леманский специально построил фильм так, чтобы разрушить стереотип «врага-инородца». В его фильме шпионом был самый русский, самый правильный, самый «свой» парень. А подозреваемыми, которые оказались невиновны, были «очкарик», «странная девочка» и прочие «нестандартные» личности.

Этим фильмом он подсознательно защитил свою семью. Он научил систему, что «странный» – не значит «враг».

– Клюет! – шепнула Хильда.

Поплавок дернулся и ушел под воду. Степан подсек. В воздух взлетел серебристый карась.

– Есть! – обрадовался Степан. – Ну что, Хильда Карловна, будет у нас сегодня уха. Царская.