Текст книги "Режиссер из 45 III (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 26

Ноябрь 1951 года в Москве был не просто месяцем – он был состоянием души. Город утопал в серой, липкой мгле, смешанной с запахом угольного дыма и мокрого снега. Солнце не показывалось неделями, словно тоже боялось привлечь к себе лишнее внимание.

В монтажных цехах «Мосфильма» время текло иначе. Здесь не было ни дня, ни ночи – только бесконечное стрекотание монтажных столов, монотонный шелест целлулоида, и резкий, химический запах клея, от которого кружилась голова. Свет ламп создавал неестественное освещение, заставляя тени плясать на стенах, а в воздухе витала напряженная атмосфера, где каждый звук казался особенно громким. Люди в белых халатах двигались быстро и сосредоточенно, их пальцы ловко управлялись с инструментами, а глаза не отрывались от экранов проекторов, где мелькали кадры, словно живые существа. Иногда тишину разрывал резкий возглас, и тогда все замирало, чтобы через мгновение возобновиться с новой силой. В этом мире, где каждый момент был важен, часы сливались в одно бесконечное мгновение, а работа не знала границ.

Владимир Игоревич Леманский не выходил из студии трое суток. Он спал на кожаном диванчике в углу, ел бутерброды с засохшим сыром, которые приносила Аля, и пил черный кофе литрами.

Рядом с ним, такие же серые от усталости, работали Степан и Грета – старая монтажерка с «Мосфильма», женщина с руками пианистки и глазами снайпера. Хильда сидела тут же, на высоком табурете, нервно теребя пуговицу на кофте.

– Володя, это перебор, – тихо сказала Грета, останавливая пленку на стоп-кадре. – Худсовет это не пропустит.

На маленьком мутном экране застыла сцена атаки. Пять огромных ладей под раздутыми парусами неслись по выжженной степи, поднимая тучи пыли. Танковые шасси были скрыты идеально, перспектива дорисованной армады на заднем плане (работа Хильды) создавала полную иллюзию бесконечного флота.

– Почему не пропустит? – хрипло спросил Владимир, протирая красные глаза.

– Это… мистика, – Грета покачала головой. – Слишком реально. И слишком страшно. Советское историческое кино должно быть монументальным, но… понятным. А у тебя тут – апокалипсис. Чертовщина. Скажут – формализм. Скажут – пугаем зрителя.

В дверь постучали. Вошел председатель приемной комиссии, товарищ Пырьев. Человек талантливый, но осторожный.

Он посмотрел на экран. Пожевал губу.

– Леманский, – сказал он устало. – Я тебя уважаю. Ты мастер. Но сцену с кораблями надо резать.

– Не буду, – ответил Владимир.

– Ты не понял. Это не просьба. Там, наверху, – он ткнул пальцем в потолок, – ждут героический эпос. А ты снял какой-то… голливудский боевик. Люди не поверят, что корабли могут ездить. Это выглядит как трюк.

– Это и есть трюк, Иван Александрович. Военная хитрость князя Олега. Летопись читайте. «И поставил корабли на колеса…». Я следую букве истории.

– Буква буквой, а реализм реализмом. Сократи вдвое. Убери крупные планы огня. Слишком много огня.

Владимир встал. Он подошел к монтажному столу, снял бобину с пленкой. Положил её в жестяную коробку. Щелкнул замком.

– Я не вырежу ни кадра, – сказал он тихо, но так, что в монтажной стало слышно, как гудит лампа. – Этот фильм – единый организм. Если я вырежу корабли, рухнет финал. Щит на воротах будет выглядеть не как победа, а как хулиганство.

– Ты рискуешь, Володя.

– Я знаю. Но я ставлю на кон всё. Я запираю негатив в сейф. Ключ у меня. Никаких правок до Главного Просмотра.

Пырьев посмотрел на него долгим взглядом. Потом махнул рукой.

– Черт с тобой. Ты или гений, или самоубийца. Но если Хозяину не понравится – я тебя не знаю. И никто тебя не знает.

Он вышел, хлопнув дверью.

Хильда сползла с табурета. У неё дрожали руки.

– Володя… Если они заметят склейки? Если они поймут, что задний план нарисован? Это же… это же обман. Вредительство.

– Это магия, Хильда, – Владимир обнял её за плечи. – А императоры любят магов. Пока те их развлекают. Степа, собирай коробки. Мы едем домой. Ждать звонка.

* * *

Звонок раздался через два дня, в ночь с пятницы на субботу.

Квартира на Покровке спала тревожным сном. Чемоданчик «на случай» стоял в прихожей, прикрытый газетой – привычка, от которой невозможно было избавиться в 1951 году.

Владимир лежал с открытыми глазами, слушая дыхание Али. Когда телефон в коридоре взорвался трелью, он не вздрогнул. Он ждал.

Аля проснулась мгновенно, села в кровати.

– Началось?

– Началось.

Владимир вышел в коридор босиком. Снял трубку.

– Слушаю. Леманский.

Голос на том конце провода был сухим, лишенным интонаций. Голос-механизм. Поскребышев.

– Товарищ Леманский? Машина выехала. Пленку с собой. Лично. Быть готовым через двадцать минут.

– Понял.

Гудки.

Владимир вернулся в спальню. Аля уже включила ночник и доставала его лучшую белую рубашку.

– Куда? – спросила она, не глядя ему в глаза, чтобы не заплакать.

– На Ближнюю. Кунцево. Хозяин хочет кино.

– Ночью?

– У него такой режим, Аль. Он сова. Империя не спит.

Она помогла ему одеться. Застегнула пуговицы на манжетах, поправила галстук. Её руки были холодными, но движения – четкими. Жена офицера, провожающая мужа на передовую.

– Володя… – она взяла его лицо в ладони. – Ты вернешься. Слышишь? Ты должен. Юрка вчера новое слово выучил. «Корабль». Ты должен услышать.

– Я вернусь, Аль. Это просто просмотр. Я покажу им сказку, они похлопают, и я приеду. Ложись спать.

– Я буду ждать. Я буду молиться. Не знаю кому, но буду.

Он поцеловал её – крепко, коротко, как целуют перед прыжком с парашютом. Подхватил тяжелые кофры с пленкой (копии он хранил дома, на всякий случай).

Внизу, у подъезда, урчал мотором черный ЗИС-110. Дверь открылась еще до того, как Владимир подошел.

На заднем сиденье сидел майор Зарецкий. В свете уличного фонаря его лицо казалось маской Мефистофеля.

– Садись, Феллини, – усмехнулся он, подвигаясь. – Прокатимся.

Машина рванула с места, вжимая пассажиров в мягкую кожу сидений.

– Волнуешься? – спросил Зарецкий, закуривая папиросу «Казбек».

– Нет. Я уверен в материале.

– Уверен он… – майор выпустил дым в потолок. – Смотри, Леманский. Хозяин сегодня не в духе. Корея буксует. Здоровье шалит. Он фальшь чует за версту. Если твои картонные кораблики ему не глянутся… Поедешь ты не на «Мосфильм», а прямо на Лубянку. И твой медведь-оператор с немкой – следом.

– Корабли не картонные, – спокойно ответил Владимир. – Они железные. А история настоящая.

– Ну-ну. Посмотрим, какой ты гипнотизер.

* * *

Дорога до Кунцево заняла полчаса. Машина миновала несколько постов охраны. Ворота с красными звездами открывались бесшумно, словно впуская в иной мир.

Ближняя дача встретила их тишиной векового леса. Сосны стояли стеной, укрывая зеленый дом от любопытных глаз. Здесь не было ветра. Казалось, даже природа здесь ходит на цыпочках.

Их провели через служебный вход. Обыскали – вежливо, но тщательно. Забрали даже расческу и носовой платок. Коробки с пленкой проверили дозиметром и просветили.

– В зал, – скомандовал офицер охраны.

Кинозал на даче Сталина был небольшим, уютным, но этот уют был обманчив. Мягкие кресла, ковры, поглощающие звук шагов, дубовые панели. В воздухе висел тяжелый, сладковатый запах трубочного табака «Герцеговина Флор» – запах власти.

В зале уже сидели.

В первом ряду, развалясь в кресле, блестел пенсне Лаврентий Павлович Берия. Рядом, с каменным лицом, сидел Маленков. Чуть поодаль, нервно теребя пуговицу френча – Хрущев.

И Он.

Иосиф Виссарионович Сталин сидел в центре, чуть сгорбившись. Он постарел. Волосы поредели, лицо покрылось сеткой глубоких морщин, левая рука была полусогнута. Но глаза… Желтоватые, тигриные глаза смотрели цепко и ясно.

Владимир остановился у входа.

– Товарищ Леманский, – тихо произнес Сталин, не оборачиваясь. – Привезли?

– Так точно, товарищ Сталин. «Врата Царьграда».

– Название хорошее. Громкое. Запускайте.

Владимир прошел в будку киномеханика. Руки не дрожали – Альберт взял управление на себя, отключив эмоции. Он сам заправил пленку в проектор. Щелкнул тумблером.

Луч света прорезал темноту зала, ударив в белый экран.

Началось.

С первых кадров фильм брал за горло. Владимир (используя приемы современного кино) отказался от долгой экспозиции. Сразу – действие. Шторм на Черном море. Ладьи, взлетающие на волнах. Лица дружинников, мокрые от брызг.

Звук был объемным (Степан и звукорежиссеры совершили невозможное, сводя дорожки). Грохот волн заполнил зал в Кунцево.

Владимир стоял у окошка проекционной, наблюдая не за экраном, а за затылками зрителей.

Хрущев ерзал. Маленков сидел неподвижно. Берия иногда наклонялся к уху соседа, что-то шепча. Сталин курил. Дымок от трубки поднимался вверх, попадая в луч проектора, и клубился, создавая причудливые тени.

Сюжет развивался. Высадка. Битва с передовыми отрядами греков. Снято жестко, кроваво, динамично.

И вот – кульминация. Сцена, из-за которой дрожал Пырьев.

Князь Олег (Симонов) стоит на холме. Видит неприступные стены Царьграда. Видит, что бухта перекрыта цепью.

– Поднять паруса! – гремит его голос.

– Княже, мы на суше! – кричит воевода.

– Для русского воина нет суши и нет моря! Есть только путь к цели! Колеса!

На экране, под тревожную, нарастающую музыку Прокофьева (которую Владимир лично утвердил), огромные ладьи трогаются с места.

В зале повисла тишина. Тяжелая, вязкая.

Владимир видел, как Берия подался вперед. Как Маленков снял очки.

На экране армада шла в атаку. Пыль, ветер, огонь. Корабли-танки давили кустарник, ломали греческие заслоны. Греческий огонь, летящий со стен, поджигал паруса, но ладьи шли вперед, как неумолимый рок.

Это было снято так реалистично, что мозг отказывался верить в подлог. Склейки Хильды с дорисованным задним планом были безупречны. Казалось, вся степь до горизонта заполнена русским флотом.

Сталин не шевелился. Только дым из трубки перестал идти – он забыл затянуться.

Финал. Щит.

Стук молота.

*БАМ.*

*БАМ.*

*БАМ.*

Золотой щит на медных воротах. Камера медленно отъезжает назад, показывая панораму покоренного, но не разрушенного города. И Олег, стоящий под щитом – не как варвар, а как страж.

Титры.

Свет в зале зажегся не сразу. Механик (Владимир) ждал команды.

– Свет, – тихо сказал Сталин.

Лампы вспыхнули, резанув по глазам.

Владимир вышел из будки. Встал у стены, готовый ко всему.

Молчание длилось секунд десять. Для кого-то – мгновение. Для Владимира – вечность.

Сталин медленно встал. Он поправил китель. Повернулся к Владимиру.

Он прошел через весь зал, шаркая мягкими сапогами. Подошел вплотную. Владимир почувствовал запах табака и старческой кожи.

Вождь смотрел на него снизу вверх (он был невысок). В его глазах плясали странные искорки.

– Вы говорите, это хитрость, товарищ режиссёр? – спросил Сталин, указывая трубкой на погасший экран.

– Так гласит летопись, товарищ Сталин.

– Летопись… – Вождь усмехнулся в усы. – Корабли на колесах… Это по-нашему. По-русски. Врага надо бить не только лбом, но и смекалкой. Американцы думают, что у них флот. А мы поставим флот на колеса. Аллегория понятна.

Он прошелся туда-сюда.

– А щит… Щит хороший. Надежный. Вы правильно показали, товарищ Леманский. Мы не агрессоры. Мы пришли не грабить. Мы пришли установить порядок. Этот щит – это наша сфера влияния.

Берия, уловив настроение Хозяина, тут же вставил:

– Технически сделано блестяще, Иосиф Виссарионович. Комбинированные съемки на уровне мировых стандартов.

Сталин бросил на Берию короткий взгляд.

– Лучше мировых, Лаврентий. Лучше. Там, в Голливуде, снимают сказки. А здесь – историческая правда.

Он снова повернулся к Владимиру.

– Спасибо. Вы справились. Фильм пойдет широким экраном. В цвете. Пусть смотрят. И наши, и… партнеры. Пусть учат историю.

Он протянул Владимиру руку. Рука была сухой и жесткой.

– Отдыхайте.

* * *

Владимир вышел из зала на ватных ногах. Адреналин отхлынул, оставив после себя опустошение и дрожь в коленях.

В коридоре его догнал Берия.

Всемогущий нарком, куратор атомного проекта и спецслужб, улыбался. Его круглые очки блестели в свете ламп.

– Ловко вы, Леманский, – сказал он тихо, взяв Владимира под локоть. – Очень ловко.

– Старались, Лаврентий Павлович.

– Я знаю, что корабли – фальшивка, – Берия наклонился к самому уху Владимира. – Я физик, Леманский, хоть и чекист. Я видел, как паруса себя ведут. Вектор тяги не тот. Танки внутри, да? Т-34?

Владимир похолодел. Альберт внутри него сжался. Берию обмануть невозможно.

– Допустим, – ответил он уклончиво.

– Не бойтесь. Я не выдам. – Берия похлопал его по руке. – Наоборот. Это гениально. Продать Хозяину пять списанных танков как великий флот… Вы далеко пойдете. Если не споткнетесь.

Он отпустил локоть.

– А ваша немка… Хильда, кажется? У неё талант. Совместить перспективу так, чтобы даже я засомневался… Берегите её. Такие кадры нам нужны.

Берия развернулся и пошел обратно в зал, напевая что-то себе под нос.

Владимир прислонился к стене. По спине текла струйка холодного пота.

Он прошел по лезвию бритвы. Берия знал всё. Про Хильду, про танки, про обман. Но он оценил эффективность. В этом мире результат оправдывал средства.

Зарецкий, ожидавший у выхода, выглядел разочарованным, но почтительным.

– Поздравляю, – буркнул он. – Хозяин доволен. Значит, живем. Машина ждет.

* * *

Москва встретила их серым, промозглым рассветом. Город просыпался, дворники скребли снег, первые трамваи ползли по рельсам.

Владимир поднялся на свой этаж. Лифт не работал, он шел пешком, считая ступени. Каждая ступень – как год жизни, отданный этой ночи.

Дверь открылась сразу. Аля не спала. Она сидела в прихожей на тумбочке, кутаясь в шаль.

Увидев его, она встала. Всмотрелась в лицо.

– Живой? – спросила она шепотом.

– Живой, – Владимир бросил кофры с пленкой на пол. Звук был глухим, тяжелым. – Он купил это, Аль. Он купил нашу сказку.

Аля подошла, обняла его. Он уткнулся лицом в её волосы, вдыхая родной запах, пытаясь перебить запах «Герцеговины Флор», который, казалось, въелся в кожу.

– Что он сказал?

– Сказал, что это историческая правда. Представляешь? Мы нарисовали корабли на стекле, посадили танки в фанеру, а он назвал это правдой.

Владимир засмеялся. Смех был нервным, на грани истерики.

– Мы теперь придворные маги, Аля. Иллюзионисты Его Величества. Пока мы показываем фокусы, нас кормят и не бьют.

– Ну и пусть, – жестко сказала Аля, гладя его по спине. – Пусть маги. Главное – живые. Ты спас нас, Володя. Опять спас.

– Надолго ли?

– На наш век хватит. Пойдем. Я ванну нагрела. Тебе надо смыть этот… дворец.

Владимир прошел в спальню. Юра спал, раскинувшись в кроватке. Ваня (он ночевал у них) сопел на раскладушке.

Владимир посмотрел на детей. Потом подошел к окну.

За стеклом занимался новый день. День, в котором его фильм назовут шедевром, а его самого – главным певцом имперского величия.

Он, человек из будущего, знающий, что через два года этот колосс на глиняных ногах пошатнется, а через сорок – рухнет, чувствовал странную смесь гордости и отвращения.

Он создал миф. Красивый, мощный, вдохновляющий миф. Этот миф переживет и Сталина, и Берию, и саму империю. Люди будут смотреть «Врата Царьграда» и верить, что они потомки великих воинов. И, возможно, эта вера сделает их лучше.

– Володя, иди, – позвала Аля из ванной. – Вода остынет.

Он скинул пиджак, пропахший Кремлем.

– Иду.

Он знал одно: в эту ночь он выиграл время. Самый ценный ресурс во вселенной. Время любить, время растить детей, время просто быть. А щит на воротах Царьграда… пусть висит. Пока он висит, за ним можно жить.

Глава 27

Март 1952 года ворвался в Москву не капелью и солнцем, а снежной бурей, которая за одну ночь укрыла город белыми сугробами, словно пытаясь очистить его перед главным событием весны. Но никакой снегопад не мог остудить тот жар, который охватил столицу.

В городе царило безумие, сравнимое разве что с премьерой «Чапаева» в тридцатых.

У кинотеатра «Ударник», знаменитого конструктивистского корабля на набережной, с самого утра дежурила конная милиция. Очередь за билетами змеилась по мосту, уходила куда-то к Кремлю, терялась в переулках. Люди стояли часами на ветру, греясь в подъездах, перекликаясь, отмечаясь в списках на ладонях химическим карандашом.

Все хотели увидеть Чудо.

Слухи о фильме «Врата Царьграда» расползлись по Москве задолго до премьеры. Говорили, что там корабли летают по воздуху. Что Сталин плакал на просмотре. Что бюджет картины превысил бюджет средней республики.

Вечером, когда зажглись огни и фасад «Ударника» вспыхнул иллюминацией, к входу начали подъезжать черные правительственные лимузины. Выходили министры, генералы в папахах, народные артистки в трофейных мехах.

Владимир Леманский стоял в директорской ложе, скрытый бархатной портьерой. Он смотрел на заполненный до отказа зал, на этот гудящий человеческий улей, и чувствовал странную, холодную пустоту.

Рядом стояла Аля. На ней было новое платье из темно-синего бархата и нитка жемчуга – подарок Владимира с первого гонорара. Она сжимала его руку так сильно, что ногти впивались в кожу.

– Боишься? – тихо спросил он.

– Нет, – она покачала головой. – Я горжусь. Посмотри на них, Володя. Они пришли не на заседание. Они пришли за сказкой. И ты её им дал.

Свет в зале медленно погас. Тяжелый занавес пополз в стороны.

Экран ожил.

С первых же аккордов увертюры, мощной, трубной, тревожной, зал замер. А когда пошли первые кадры – шторм, снятый так, что брызги, казалось, летели в зрителей, – по рядам пронесся единый вздох.

Владимир не смотрел на экран. Он знал каждый кадр, каждую склейку, каждый децибел звука. Он смотрел на лица.

В бледном отсвете экрана лица людей менялись. Уходила усталость, уходила серость будней, страх перед завтрашним днем. Оставался детский, чистый восторг. Они верили. Они верили, что это их предки идут по морю. Что это их сила ломает волны.

Кульминация – сцена с кораблями на колесах – вызвала эффект разорвавшейся бомбы. Кто-то в партере вскрикнул. Люди привставали с мест. Это было невозможно, но это было реально. Танковая мощь, замаскированная под древнюю удаль, била по нервам безотказно.

А потом был финал. Щит.

Когда Симонов-Олег поднял молот и ударил по воротам Царьграда, в зале стояла такая тишина, что слышно было, как работает проектор.

*БАМ.*

Удар молота совпал с ударом сердец тысячи людей.

*БАМ.*

Титры пошли под оглушительную, неистовую овацию. Люди не просто хлопали. Они вставали. Они кричали. Мужчины вытирали слезы, не стесняясь. Это был катарсис нации, которая победила в самой страшной войне, но так и не наелась победой досыта. Им нужно было подтверждение их величия, и Леманский дал им его – красивое, глянцевое, безупречное.

– Выходи, – толкнул его в бок директор кинотеатра. – Владимир Игоревич, народ требует!

– Нет, – Владимир отступил в тень. – Пусть выходят актеры. Симонов пусть выходит. Это их праздник.

– Ты сумасшедший! Это твой триумф!

– Мой триумф – это то, что они сейчас не думают о ценах на масло. Иди, зови Симонова.

Он так и не вышел на сцену. Он стоял за кулисами, слушая, как ревет зал, скандируя: «Сла-ва! Сла-ва!», и думал о том, что медные трубы – это самый коварный инструмент. Они могут оглушить, а могут и похоронить под своей тяжестью.

* * *

Утро следующего дня началось с голоса Левитана.

Владимир сидел на кухне квартиры на Покровке, пил чай и курил. Аля жарила сырники. Радиоточка на стене, обычно бормочущая что-то про надои, вдруг откашлялась знаменитым баритоном.

– Внимание! Говорит Москва! Постановление Совета Министров СССР «О присуждении Сталинских премий за выдающиеся работы в области литературы и искусства за 1951 год»…

Аля замерла со сковородкой в руке. Владимир отложил газету.

Левитан читал список долго, с чувством, расставляя акценты на каждой фамилии.

– … Премия первой степени в размере ста тысяч рублей присуждается: Леманскому Владимиру Игоревичу, кинорежиссеру, за цветной художественный фильм «Врата Царьграда»…

Аля выронила лопатку.

– … Премия второй степени в размере пятидесяти тысяч рублей присуждается: Кривошееву Степану Ильичу, главному оператору…

Дальше шли фамилии художника-постановщика, композитора, Симонова…

Владимир выдохнул дым. Сто тысяч. Огромные деньги. Стоимость десяти хороших автомобилей или половины дачи. Но дело было не в деньгах. Сталинская премия первой степени – это была высшая степень защиты. Лауреата нельзя арестовать без личной санкции Вождя.

– Поздравляю, товарищ лауреат, – тихо сказала Аля, подходя к нему. – Теперь ты официально признанный гений.

– Теперь я официально признанная мишень, Аль. Но бронированная.

В этот момент во дворе раздался громкий, протяжный гудок. Не обычный, резкий клаксон «Победы», а солидный, басовитый, бархатный сигнал.

Владимир подошел к окну.

Весь двор, обычно занятый бельем на веревках и играющими детьми, сейчас замер. Посреди грязного мартовского снега стоял автомобиль.

Он был огромным. Черным. Лакированным. С обилием хрома, который сиял на солнце, слепя глаза.

ГАЗ-12 «ЗИМ». Мечта. Космолет. Машина, которая полагалась только министрам, секретарям обкомов и академикам. У неё было три ряда сидений, шестицилиндровый двигатель и плавность хода океанского лайнера.

Возле машины стоял шофер в фуражке и вытирал тряпочкой и без того идеальное крыло.

– Это… нам? – спросила Аля, выглядывая из-за плеча мужа.

– Нам. Вместе с премией выдали ордер. Вне очереди.

– Господи, Володя… Куда мы на такой? В булочную?

– В Крым, Аль. В Крым. На ней хоть на край света можно. У неё подвеска мягкая, тебя укачивать не будет. И Юрке спать удобно – там диван сзади.

Они спустились вниз. Соседи, высыпавшие во двор, расступались перед ними с боязливым уважением. Баба Нюра, вечно ворчащая, теперь кланялась: «Здрасьте, Владимир Игоревич, с праздничком вас».

Владимир подошел к машине. Провел рукой по холодному, гладкому металлу капота.

Это был символ. Символ того, что система приняла его, переварила и вознесла. Альберт, живший внутри, усмехнулся: «Неплохо для попаданца. В будущем такой раритет стоил бы миллионы. А здесь это просто средство передвижения… очень статусное средство».

Он открыл тяжелую дверь. Салон пах дорогой шерстью, кожей и новым пластиком.

– Прошу, – он подал руку Але.

Она села, утонув в мягком диване.

– Как в карете… – прошептала она.

– Лучше. Садись, Степа! – крикнул Владимир другу, который вышел из подъезда, ошалело глядя на чудо техники. – Твой экипаж. Ты теперь главный механик.

Степан, тоже ставший лауреатом, подошел, пнул колесо (с уважением).

– Зверь-машина. Гидромуфта есть?

– Есть, Степа. Всё есть. Заводи. Поедем премию получать.

* * *

Банкет в ресторане «Метрополь» был апофеозом сталинского гламура.

Огромный зал с витражным куполом, фонтан в центре, столы, ломящиеся от деликатесов. Черная икра в ледяных вазах, осетрина, поросята с хреном, рябчики, французский коньяк и советское шампанское.

Здесь собралась вся элита. Писатели, генералы, авиаконструкторы, балерины.

Владимир сидел за центральным столом, по правую руку от министра кинематографии Большакова. На лацкане его пиджака сиял золотой значок лауреата и орден Трудового Красного Знамени, который ему вручили в Кремле час назад.

Большаков, раскрасневшийся от коньяка, встал, постучал вилкой по бокалу. Зал затих.

– Товарищи! – начал министр. – Сегодня мы чествуем человека, который совершил невозможное. Владимир Леманский не просто снял фильм. Он прозрел века! Он показал нам, как билось сердце Руси! Он доказал, что советское киноискусство способно решать задачи планетарного масштаба!

Аплодисменты. Крики «Ура!».

– Предлагаю тост! – провозгласил Большаков. – За нового классика! За нашего Эйзенштейна эпохи атомного века! За Владимира Леманского!

Все встали. Сотни глаз смотрели на него. Кто-то с восхищением, кто-то с завистью (а зависти было много, густой, липкой).

Владимир медленно поднялся. Он держал бокал с минеральной водой (пить сегодня было нельзя – нужно было сохранять ясность ума).

Он выдержал паузу. Обвел взглядом зал. Увидел Пырьева, который хмуро жевал балык. Увидел Александрова, который улыбался своей голливудской улыбкой.

– Товарищи, – начал Владимир тихо, так, что всем пришлось прислушиваться. – Спасибо за высокие слова. Но я должен поправить товарища министра.

В зале повисло напряжение. Поправлять министра на банкете?

– Я не классик. И уж точно не Эйзенштейн. Я – ремесленник.

Шепоток прошел по рядам.

– Да, ремесленник. Кино – это завод. Это стройка. Один человек здесь ничего не стоит. Что бы я сделал без моего оператора Степана Кривошеева, который горел в танке, снимая атаку? Что бы я сделал без художников, без осветителей, без плотников, которые строили ладьи?

Он посмотрел на Степана, сидевшего за соседним столом. Тот смущенно опустил глаза.

– Моя заслуга лишь в том, что я сумел организовать их труд. И, конечно, в том, что я внимательно слушал советы товарища Сталина.

При упоминании Вождя зал встал по стойке смирно.

– Именно мудрость Иосифа Виссарионовича направила нас. Он подсказал верный вектор. Он – истинный автор этой победы. А я… я просто держал камеру. Я солдат партии на культурном фронте. И награду эту я принимаю как аванс. Как приказ работать еще лучше. За великий советский народ!

– Ура! – рявкнул зал, и напряжение разрядилось звоном бокалов.

Большаков наклонился к Владимиру, довольно улыбаясь.

– Молодец, Володя. Правильно сказал. Скромность украшает большевика. И безопасно это. Не дразни гусей.

– Я знаю, Иван Григорьевич. Высота – дело такое. Голова кружится.

* * *

В разгар банкета Большаков отвел Владимира в сторону, в курительную комнату с мягкими диванами и пальмами в кадках.

– Слушай, Леманский. Есть разговор. Серьезный.

Министр закурил, предложил папиросу Владимиру.

– Тут наверху мнение есть… Тебе тесно в режиссерском кресле. Ты мыслишь масштабно. Государственно.

– К чему вы клоните?

– Есть место. Моего зама по художественному вещанию. Или, если хочешь, возглавишь Секцию художественного кино всего Союза. Кабинет, секретари, вертушка, паек кремлевский. Будешь определять политику. Решать, кому снимать, а кому на полку. Власть, Володя. Реальная власть.

Владимир затянулся. Предложение было соблазнительным. И смертельно опасным.

Чиновников снимали, сажали и расстреливали куда чаще, чем художников. Чиновник отвечает за всё. Художник – только за себя.

К тому же, Альберт знал: грядет 1953 год. После смерти Сталина начнется грызня за власть. Полетят головы бериевских и маленковских ставленников. Если он влезет в эту систему сейчас – его раздавят жернова перестройки.

– Спасибо за доверие, Иван Григорьевич, – сказал он твердо. – Это огромная честь. Но я вынужден отказаться.

– Почему? – удивился Большаков. – Боишься?

– Не боюсь. Просто… я практик. Я умру в кабинете. Я зачахну среди бумаг. Мои руки, – он показал свои ладони, – привыкли держать мегафон и трогать декорации. Я полевой командир, а не штабной стратег.

– Штабные стратеги тоже нужны.

– Нужны. Но я принесу больше пользы на площадке. Вы же сами сказали – нужен эпос. А кто его снимет, если я буду резолюции писать? Пырьев? У него другой стиль. Александров? Он комедиограф. Оставьте меня в поле, Иван Григорьевич. Я там нужнее.

Большаков посмотрел на него внимательно, оценивающе. Потом хлопнул по плечу.

– Хитрый ты, Леманский. Ох, хитрый. Но, может, ты и прав. Хорошего администратора найти проще, чем хорошего режиссера. Ладно. Живи пока вольным казаком. Но смотри – спрос с тебя теперь будет двойной.

– Я готов.

* * *

Банкет закончился за полночь. Владимир отправил Алю и Степана домой на новом «ЗИМе», а сам попросил шофера отвезти его на Лубянскую площадь.

У него было еще одно дело. Самое главное.

Майор Зарецкий (теперь уже подполковник) ждал его не в кабинете, а в сквере у Соловецкого камня (тогда там был просто сквер).

Ночь была морозной, звездной.

Зарецкий был в штатском – добротное пальто, каракулевая шапка. Он курил, глядя на темные окна здания МГБ.

– Поздравляю с лауреатством, – сказал он, не оборачиваясь, когда Владимир подошел. – Орден обмыл?

– Обмыл. Символически.

– Правильно. Пить надо меньше, соображать больше.

Зарецкий сунул руку за пазуху и достал конверт. Плотный, казенный пакет с сургучной печатью.

– Держи. Ты свою часть сделки выполнил. Мы – свою.

Владимир взял конверт. Руки в перчатках чуть дрогнули.

– Что там?

– Жизнь, – усмехнулся Зарецкий. – Новая жизнь для твоих друзей. Паспорта. Абсолютно чистые. Проводка по всем базам. Кривошеева Хильда Карловна, уроженка города Риги, латышка, эвакуированная в 1941 году в Ташкент, работавшая там на оптическом заводе. Все справки, выписки, трудовая книжка – всё настоящее. Комар носа не подточит.

– А Ваня?

– Иван Степанович Кривошеев. Родился в Ташкенте в сорок пятом. Метрика прилагается. Никакого Ганса, никакого Берлина.

Зарецкий повернулся к Владимиру. Его глаза в свете фонаря блестели холодно и цинично.

– Ты везучий, Леманский. Вытащить немку из-под расстрельной статьи, легализовать её, да еще и премию за это получить… Это высший пилотаж. Я даже завидую.

– Я просто снимаю хорошее кино, товарищ подполковник.

– Кино… Вся наша жизнь – кино. Только жанры меняются. Ладно, иди. И помни: эти бумажки – они пока ты нужен. Пока ты на коне. Споткнешься – никакие паспорта не помогут.

– Я постараюсь не спотыкаться.

– Постарайся.

Зарецкий развернулся и пошел прочь, растворяясь в московской ночи.

* * *

Владимир вернулся домой, когда Аля и Степан уже накрывали на стол «для своих». Официальный банкет был работой, а настоящий праздник был здесь, на кухне, с вареной картошкой, селедкой и той самой бутылкой водки, которую Степан берег для особого случая.

Хильда сидела в углу, тихая, незаметная, как всегда.

Владимир вошел, не снимая пальто. Положил на стол конверт.

– Что это? – спросил Степан, наливая водку.

– Это ваша премия, ребята. Открывайте.

Степан вытер руки о полотенце. Надорвал пакет. Высыпал содержимое на клеенку.

Два паспорта. Зеленые книжечки с гербом СССР. Метрика. Трудовая книжка.

Степан открыл паспорт Хильды. Прочитал. Поднял глаза на Владимира. В его глазах стояли слезы.

– Володя… Это же…

– Чистая. – Владимир сел на стул, чувствуя, как силы покидают его. – Рижанка. Эвакуация. Никаких вопросов. Никаких анкет. Вы теперь свободные люди.

Хильда взяла паспорт. Она гладила обложку кончиками пальцев, словно это была святыня.

– Я… я больше не должна бояться? – спросила она шепотом.

– Не должна. Никто и никогда не узнает, кто ты была раньше. Той девочки больше нет. Есть советская гражданка Кривошеева.

Хильда заплакала. Тихо, беззвучно, просто закрыв лицо руками. Степан обнял её, прижал к своей широкой груди, и сам шмыгнул носом.

– Ну всё, всё… – бормотал он. – Кончилась война, Хильда. Совсем кончилась.