Текст книги "Эвита. Подлинная жизнь Эвы Перон"

Автор книги: Сильвен Райнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 26 страниц)

Часть восьмая
Статуи тоже умирают

1

В четверг 28 сентября 1951 года генерал Перон и его министры вторую половину дня проводят с героем Аннапурны французом Морисом Херцогом, которого Перон награждает медалью за заслуги в покорении Анд. Тем же вечером в нескольких клубах Буэнос-Айреса шушукались: «Завтра это боком выйдет генералу…»

В восемь тридцать утра на следующий день четыре самолета, используемые в основном для учений, пролетели на небольшой высоте в ясном небе Буэнос-Айреса, такие же грозные, как совы из папье-маше.

Через полчаса в казарме Кампо де Майо в двадцати восьми километрах от столицы узнают, что Перон, который должен был посетить казарму, отменил визит. Пятьдесят повстанцев, ожидавших его приезда, твердо решают идти на Буэнос-Айрес. Один капрал, слишком много болтавший, убит. Два танка начинают движение по направлению к столице. Пятьдесят смутьянов следуют пешим ходом двумя колоннами.

В девять с четвертью правительство приказывает блокировать все дороги, ведущие к Буэнос-Айресу, перегородив их автобусами со спущенными шинами. Аэродромы закрыты, корабли задержаны в портах.

Буржуа Буэнос-Айреса шепчутся между собой: «Внутренняя война…» Закрываются магазины, в первую очередь – ювелирные. Занятия в школах прекращены, на мостовые столицы высыпали взволнованные школьники. На улицах устраиваются футбольные матчи. Конфедерация труда объявила всеобщую стачку, чтобы рабочие имели возможность прийти на помощь властям. Но транспорт в основном продолжает работать. Без десяти десять радио объявляет между двумя танго «внутреннюю войну» на всей территории. Любой военный мятежник будет немедленно арестован. Генерал Перон произнесет речь на Пласа де Майо в половине четвертого. Полковник, которого остановила на улице бдительная толпа, кричит, подняв руки вверх: «Да здравствует Перон!» Оправдавшись таким образом, он беспрепятственно проходит.

Мятежников арестовывают возле баррикад из автобусов. Они не осмеливаются преодолеть это препятствие и сдаются. Шестьдесят мятежников, ожидавших в казармах результатов этой прогулки, не мешкая, бегут в Уругвай.

Генерал Перон гарцует на своей любимой лошади Криолло, белой в черных яблоках, выдрессированной специально для военных парадов. А газеты публикуют фотографию Эвиты, и создается впечатление, что она встала с постели. Но Эвита по-прежнему на больничной койке; она поправляет белокурый шиньон, смотрясь в ручное зеркальце, а на запястьях и на шее переливаются огнями бриллианты.

В одиннадцать часов люди взбираются на крыши в ожидании революционных парашютистов, но со стороны океана пролетают лишь две-три птицы. Проходит слух, что на Буэнос-Айрес движутся сотни полков. Полицейские кордоны окружают иностранные посольства, предположительно, чтобы помешать заговорщикам укрыться там.

В половине четвертого на Пласа де Майо собирается толпа перонистов. Фонари берут приступом. Стоя на грузовиках, рабочие нестройно скандируют, будто птицы, попавшие в силки: «Перон! Перон!» Наконец, генерал Перон появляется на балконе и старается взять реванш за ночь Эвиты 22 августа. Он объявляет:

– Все в порядке, возвращайтесь домой…

Конфедерация труда решает, несмотря на этот призыв, продлить день отдыха до утра следующего дня, чтобы не приглушать энтузиазм толпы. Революция – это хорошо, это дополнительный выходной день. Женщины бегают по улицам, размахивают бело-голубыми флагами и распевают гимны в честь Эвиты. Грузовики, полные рабочих, разъезжают по городу; рабочие восхваляют Перона, размахивая бумажными фонариками. Над головами крикунов проплывают вымпелы: «Перон – спаситель родины. Голосуйте за Перона. Кто не голосует за Перона, предает родину…»

Радио передает сообщение, записанное Эвитой, не встающей с постели. Она рыдает. Она говорит, что прижимает всю нацию к своему сердцу в одном большом объятии. Заканчивает такими словами:

– Любовь к Перону и к моему народу – самое большое чувство, которое я испытала… Нужно защитить Перона, потому что это великий человек… Его враги – враги народа…

Сам народ нисколько не обескуражен тем, что его подают под разными соусами. Народ согласен на великое объятие и утирает слезу. Эвита подвергается своему обычному переливанию крови. Врачи говорят о сильной анемии. Кончит ли она тем, что жадно выпьет всем своим измученным телом кровь своего народа до последней капли, чтобы продержаться еще один день, произнести еще одну речь, издать еще одно рыдание, которое на этот раз доносится издалека?

В полдень вновь открываются магазины, рестораны, бары, кинотеатры. Возобновляется прием иностранных самолетов в аэропорту. Авиакомпании заявляют, что посадки не производились по причине плохой погоды, между тем восхитительное солнце продолжает сиять над Буэнос-Айресом.

Перон потирает руки и деликатно склоняет голову, позируя перед фотографами. У него есть все основания для радости. Едва ли мелькает у него мысль о боливийской революции 1946 года, когда тело президента Жильберто Вильроэля толпа протащила по улицам Ла-Паса. Его повесили на фонаре перед президентским дворцом, и тело оставалось там три дня и три ночи.

Перон улыбается небольшому лесу микрофонов.

– Отношение трудящихся показывает, каким будет ответ народа на любую попытку мятежа…

И добавляет:

– Трусы не сделали ни одного выстрела, даже в самих себя…

Знамя, которое Перон должен был передать унтер-офицерам Кампо де Майо, осталось у него. Для Перона бунт пятидесяти заговорщиков при поддержке двух танков и четырех учебных самолетов – это отличная рекламная операция. Отныне пятница 28 сентября станет еще одним национальным праздником Аргентины!

Генерал не нуждается больше в постановках Эвиты, чтобы утвердиться и продлить срок своего правления. Он сам себе режиссер. Перон избавился от той, что помогла ему в 1945 году спастись и обрести устойчивое положение. С этих пор он сам себя поддерживает.

Что же в действительности произошло? Старый ультраконсерватор, чрезвычайно непопулярный генерал Менендес знал, что армия с нетерпением ждет своего часа, чтобы свергнуть Перона. Но Менендес не мог ждать вместе со всеми, его уже подстерегала смерть. Он решил ухватить свой кусочек счастья, взял на себя командование и двинулся слишком рано, надеясь, что этого марша будет достаточно для устрашения Перона. Такая дилетантская выходка привела его в тюрьму при всеобщем порицании.

Опереточный заговор, представленный рабочим как угроза их жизни, беспокойная толпа перед больницей, где лежала Эвита, – все это должно было создать благоприятную атмосферу для переизбрания Перона 11 ноября 1951 года. Эвита из своей больницы, находящейся в трудовом пригороде, могла обращаться к толпам рабочих, к этим людским океанам лишь на ультракоротких волнах. А Перон мог, наконец, созерцать ее толпы один на один. Это была его первая настоящая радость с тех пор, как он стал президентом…

Восстание, которое он сам фактически спровоцировал, устраивало Перона во многих отношениях. Он доказывал Эвите, прикованной к постели, что не солгал, убеждая ее оставить вице-президентство, потому что им обоим угрожала опасность.

Но где та огромная волна, что должна была смести с лица земли Перона и Эвиту, если бы она не уступила? Старый Менендес, пятьдесят человек, четыре жалких самолета и два танка!

* * *

Менендес забежал вперед, охваченный неодолимым зудом могущества, который неожиданно овладевает стариками, продолжающими носить военную форму поочередно с пижамой больного. Менендес больше не мог ждать. Он хотел получить свой праздник, свою часть карнавала. Армия была не прочь воспользоваться падением авторитета Перона у народа и церкви, чтобы вымести начисто Каса Росада, но не собиралась выбирать в качестве знаменосца бедного престарелого генерала.

Перон, будучи в курсе дела, позволил маленькому изголодавшемуся восстанию докатиться до Буэнос-Айреса, чтобы здесь самому театрально продемонстрировать силу. Он обезглавил не гидру, а весьма потрепанного цыпленка. Главный штаб Кампо де Майо беспрепятственно позволил двинуться вперед возбужденным юнцам и их дряхлому предводителю прежде всего, чтобы воспользоваться этим походом для проверки, а также потому, что это был самый гуманный способ избавиться от них.

И все-таки Перон боялся. Он хорошо знал, что любая армия находится в состоянии ожидания. Поразмыслив, он решил предоставить второй и самый значительный залог армии, с одним из самых важных представителей которой, генералом Лонарди, он тайно встречался. Перон не мог допустить, чтобы его маленькая двусмысленная комедия с мятежом навела армию на мысль, будто он хочет противопоставить себя ей.

Он дал указание министерству информации объявить, что Эвита страдает неизлечимой анемией. «Одному Богу известно, сколько времени ей остается жить…» – грубо уточнялось в сообщении.

Армия получила заверения, что Эвита Перон обречена. Наконец-то генерал получил возможность заниматься политикой по своему усмотрению, вместе с друзьями, не беспокоясь о том, что по сцене страны постоянно расхаживает уверенной поступью какая-то женщина с ее собачками, платьями, бриллиантами и с ее толпами.

Закончив жестокий торг, Перон отправляется на новые выборы в ореоле спасителя отечества, прикрываясь авторитетом умирающей женщины, работающим на этот раз исключительно на него…

2

На землю опускается прохлада. Маленькие индейские лошадки бредут в стойла. Персиковые и абрикосовые деревья превращают долину в цветущий букет. Маме Дуарте хорошо в кресле-качалке с легким шерстяным покрывалом-навахо на коленях и кружкой с грогом, сдобренным маслом и имбирем, рядом на столике.

Вечер четверга на страстной неделе. Высокие плато отбрасывают красноватые тени. В сумерках блуждает песня свирели, хрипловатая и монотонная. По склону поднимается процессия. Ведет ее человек в черной шляпе. Колючие кактусы усеивают его голый торс, грудь и спину. Штаны, закатанные до колен, открывают израненные ноги.

Процессия приближается к зарослям шалфея. Лица участников процессии красны от напряжения. Полуголый человек пытается поднять груз. Грубая веревка царапает его шею. Концы веревки привязаны к повозке, нагруженной камнями. В груде камней торчит чучело, изображающее смерть. С серпом в руках, в черной одежде, оно покачивается при каждом толчке, и улыбка этой фигуры кажется зияющей раной.

Перед повозкой идут пятеро носильщиков. Кающиеся в процессии наносят себе удары, некоторые даже используют при этом заржавленные штыки. Люди в процессии покрывают себя ранами, царапинами, порезами. Но гимн, который они поют, ранит еще больше.

«Покаяние, покаяние, Перестань грешить, несчастный…»

Они направляются в часовню, скрытую за кустарником. Градом сыплются удары, угрожающе звучит пение.

Повсюду цветут персиковые и абрикосовые деревья, а в соседней деревне парни играют на площади в футбол. Но один прячет под рубахой три свежих ссадины. Пение больше не тревожит природу. Большие камни с повозки сбросили в овраг, а чучело смерти спрятали в сарае до будущего года. Добровольно полученные раны тихо кровоточат, к ним прилипают рубахи. На шее у мужчины болтается амулет с фотографией Эвиты.

Повозка с заново закрепленной колесной осью снова смешивается с другими крестьянскими повозками. Театральное страдание оставило глубокие следы в плоти, вчера еще невредимой.

В то время как мама Дуарте плачет, сама не зная почему, в Буэнос-Айресе восемьдесят магазинов Фонда продолжают распродажу по сниженным ценам. Но в главной конторе раздача продуктов, денег и советов замедляется. Эвиты здесь больше нет, но профессиональные попрошайки, выстроившиеся в длинные очереди, этим нисколько не смущены.

11 ноября 1951 года. Перон получил шестьдесят процентов голосов. 1 478 372 голоса против 1 211 666 – так было в 1946 году. Теперь, в 1951, – 4 652 000 голосов против 2 358 000. Прибавку обеспечили женщины Эвиты, которые на этот раз голосовали за Перона. Хуан Доминго вовсе не против стать мало-помалу их идолом, заманить сумасшедших феминисток Эвиты в западню своей улыбки. Но эти покорные, давным-давно одомашненные женщины, используемые и презираемые мужчинами, могли ощутить свободу только в успехе одной из них, в победе такой женщины, как Эвита…

3

К ее иссиня-бледным губам подносят микрофон. Она живет теперь только для этого микрофона, за который она уцепилась на Радио-Бельграно после провала в Голливуде. С микрофоном в худой руке, как со свечой Апокалипсиса, Эвита шепчет, не в силах подняться:

– Сегодня, 18 октября, я встала с одра болезни, чтобы отдать долг благодарности Перону и трудящимся. Для меня не имеет значения, что заплачу я за эту честь остатками моей жизни…

Она читает текст как сомнамбула. Надеется ли она вновь обрести в этой словесной дребедени чудесное прошлое, время большого прыжка вперед?

Перон, поочередно мучимый апатией, безразличием или ощущением травли, на время повторных выборов объявил чрезвычайное положение. Он боялся собственной тени. Перон произнес всего четыре речи по радио. Это было почти гробовое молчание по сравнению с тем, что он прежде изливал в радиоволны по малейшему поводу. Перон продолжал усиленно заискивать перед армией. Он наградил тайного командующего тех людей, которые больше не хотели знаться с властью, генерала Анхеля Солари. Но сорок восемь часов спустя, опасаясь, как бы его поступок не сочли за проявление слабости, отправил его в отставку. Перон блуждал меж двух огней, не зная, какому святому молиться. Он уволил двадцать пять полковников, заподозренных в нелояльности, но в качестве предлога использовал их неприятие кандидатуры Эвиты. Перон надеялся таким образом не столько заглушить угрызения совести, сколько убедить в своей верности больную Эвиту, продолжавшую наводить на него ужас со своего страдальческого ложа. Следовало успокоить ее, усыпить…

С того момента, как Перон воздал жене должное, объявив 18 октября днем Святой Эвиты, он надеялся получить какую-нибудь передышку и упоминал об Эвите лишь вскользь, в сообщениях таких же туманных и расплывчатых, какой стала она сама в его жизни. Он заявил группе перонистов:

– Изнурительный труд подорвал хрупкое здоровье…

Это было месяц спустя после выдачи дипломатического паспорта доктору Джорджу Пэку, известному хирургу, оперировавшему раковых больных. Доктор Абель Каркано, самый крупный аргентинский специалист-онколог, отправился за ним в Нью-Йорк. Действительно, аргентинские медицинские светила ничего больше не могли сделать для спасения Эвиты.

4 ноября Эвита появилась в клинике президента Перона, и два дня спустя открыто заговорили об опухоли матки. Доктор Пэк попытался провести серию операций. Во время одной из таких операций какой-то человек открыл дверь операционной и бросил:

– Государственный контроль… Учтите, эту операцию провел доктор Альбертелли.

Альбертелли был аргентинцем. Один из иностранцев, которых не в первый и не в последний раз проклинали с балкона Каса Росада, не мог прооперировать королеву дескамисадос. Да и сама она так же часто выплескивала свою ненависть к американцам, предателям из Голливуда. Необходимо было дать понять это персоналу клиники.

Трюкачество пропитало всю жизнь Эвиты вплоть до ее тела… Эвита, разрезанная на кусочки «гангстером доллара»…

4

Эвиту ощупывают, растирают и мнут на процедурном столе, но руки медсестры, кажется, летают над нематериальным телом. Изоляция вредна Эвите. Она не может питаться воздухом и тишиной. Возрождается она лишь в тот момент, когда ей позволяют посредством радиоволн обратиться к своим дорогим жертвам социальной несправедливости.

Эвита откидывается на подушки, измученная, страдающая от того, что не слышит больше шума, производимого людским морем. Ей так хотелось расширить круг своей публики, убедить в своем величии людей за пределами Аргентины, весь мир…

Печаль и рак. Машина сходит с ума. Дурная кровь скапливается, образует в душе застойные болота, загрязненные реки. Иногда Эвита просит открыть дверь, чтобы понаблюдать за происходящим в больнице. Но от ее двери отгоняют людей. Иногда она слышит за этой дверью чьи-то судорожные рыдания: это ее женщины из когорты дескамисадос. Это ужасает и ободряет одновременно. Эвита гордится и испытывает счастье при мысли, что вызвала искренние слезы… Все-таки толпа ее любит.

* * *

Хуан Перон попросил Палату депутатов и Сенат предоставить ему шестимесячный отпуск. Поговаривали, что Эвита поедет за границу, может быть, в Швейцарию, на лечение, и что Перон будет ее сопровождать. Противники режима, нашедшие убежище в Уругвае, решили было, что Перон готовится к бегству. На самом деле ему действительно хотелось бы уехать в Швейцарию, пожить в снегах, но Эвита его удерживала. Прикованная к постели, она еще надеялась восстановить силы и заставить армию смириться. Улицу Флориды пестро расцветили неоновые огни, воспевающие добродетели славного Перона. Он наверстал упущенное в отношении своих плакатов. Наконец-то он один стоял на балконе Каса Росада, не дожидаясь с кривой улыбкой на губах, когда Эвита закончит свой сеанс публичной нежности.

В ноябре 1951 года, стремясь любой ценой приобрести новых друзей, Перон пригласил шестьдесят американских сенаторов посетить Аргентину. Он рассчитывал таким образом придать больший вес своей персоне теперь, когда Эвита освободила трон. А гвоздем освобождения Перона, ускользающего из-под гигантской, удушающей тени своей ложной половины, стала церемония переименования провинции Эль-Чако в провинцию президента Перона.

Церемонию провели в декабре 1951 года, приурочив ее к весельям по поводу праздника Рождества. Эвита, отбиваясь от процедур, которые каждый раз отнимали у нее крохи жизни, решила взять дело в свои руки, притормозить лихорадочное стремление Перона обожествить свою персону, не встречая никакого противодействия. Она потребовала дать ей возможность говорить из своего кабинета в Фонде, чтобы доказать необходимость считаться с собой. Но врачи запретили Эвите передвигаться. Тогда она заявила в микрофон с постели:

– Женщины Аргентины, я говорю с вами из моего кабинета в Фонде…

Перон меньше, чем когда-либо, творил историю. Он не переставал представлять себя под кнутом Эвиты. Великие приступы ярости на манер Муссолини испытывала Эвита, а не он. А Эвита утратила свою магическую силу, превращавшую государственных мужей в мальчиков на побегушках. Она больше не наряжалась танцовщицей, чтобы казаться грациозной, раскованной и милой об руку с министром-гитаристом. Ее больше не интересовали антикварные драгоценности, царские меха… Осталась только собачка Негрита, скулившая рядом с кроватью. Родных Эвита оттолкнула, чтобы уничтожить воспоминания детства, проклятого другими детьми в Чивилькое и Хунине.

Богачи видели в ней артистку кабаре, которая сделала себе из народа вульгарное украшение. Даже не вставая с постели, она продолжала слыть и в Аргентине, и во всем мире героиней истории любви, не существовавшей ни одного дня, ни одного часа. Эвита не несла отдохновение воину, она сама стала постоянной войной для воина, жаждавшего покоя. Она пользовалась Пероном, как символом битвы. Эвита, служившая не подушкой для плоти, а бичом для нервов, понятия не имела, что такое чувственное удовольствие. Ее удовольствием была фотография во всю стену, во весь город… Править в паре с кем-то она не могла.

Вынужденная диета, которой Эвита подвергала себя в течение нескольких лет нищеты на задворках столицы, затем добровольная диета, которой она придерживалась, будучи президентшей, чтобы не превратиться в толстую матрону, какой стала ее мать в Хунине, в сочетании со сжигавшим Эвиту огнем, когда она стремилась к вершинам власти – все это усугубило тяжесть болезни, которая нацелилась теперь не на плоть, а на кости.

Тогда-то ее кровь и стала вдруг скудной. Хрупкое тело скрутила боль. Она шептала: «Я слишком слаба для стольких страданий…»

Однажды пальцы не удержали холодный стальной микрофон, отекшая рука свесилась с кровати, а собачка Негрита даже не успела лизнуть ее…

5

Решетчатые ворота перед резиденцией закрылись. Генерал Перон закончил смотр резервистов в день национального праздника 9 Июля. Отгремели последние военные марши, взорвались последние петарды. Садовники собирали сухие ветки у огромной виллы в центре почти пустынного парка.

В последний раз Эвита появилась на публике 4 июня. Она дрожала от холода в своем норковом манто. Три тысячи пятьсот храмов заполнились молящимися за нее. На Эвиту дождем лились слова, слова, лишенные смысла. На празднике 1 Мая она появилась с печатью болезни на лице. Эвита стояла рядом с мужем в открытой президентской машине и поднятием руки приветствовала народ.

В резиденции сквозь листву парка можно было разглядеть тусклый свет в окнах. Палата депутатов проголосовала за специальные кредиты для возведения памятника Эвите во всех больших городах. Она умирает, но ее агония чему-то служит. Такой трагический номер судьбы Эвита не может исполнять без аплодисментов. Ее страдание становится театром.

Аргентинская знать продолжает как ни в чем не бывало заниматься спортом, посещать концертные залы и ходить в гости не ради удовольствия, а как выполняют обязательную повинность, например, военную службу. Однако без Эвиты в Фонде царит паника. Исабель Эрнест, профсоюзная секретарша Эвиты, монотонно делится с иностранными журналистами своими воспоминаниями, как будто ее начальница уже мертва: «Эвита Перон никогда не соглашалась принять портфель министра, чтобы ни перед кем не отчитываться…» Непрерывно звонят телефоны. Фотографии и букеты цветов загромождают кабинеты. Но здесь нет Эвиты, чтобы дать указание унести их. Цветы скапливаются в Фонде, как на могиле.

Официальные сообщения противоречивы. Состояние больной то улучшается, то становится критическим. Непрерывные богослужения во спасение Эвиты поражают воображение. Ежедневные официальные извещения в начале июня становятся все короче. Никаких изменений. Ночь прошла спокойно. Но специалисты по раковым болезням – немцы, австрийцы, аргентинцы – постоянно проводят консилиумы. Они спорят, каждый раз говорят о каком-нибудь новом методе лечения. Появляется сообщение о том, что посол Франции отменил обычный праздник, который давал каждый год 14 июля для французской общины Буэнос-Айреса. О состоянии Эвиты продолжают судить по косвенным признакам: Перона сегодня нет в кабинете, улицы в центре города перекрыты.

22 июля конфедерация труда проводит мессу на открытом воздухе. Над большой площадью Республики идет дождь, и все программы радиовещания передают шелест дождя, перекрывающий слова отца Бенитеса, который читает проповедь: «Бог, выбрав Эву Перон, выбрал нас, потому что ее страдания – наши страдания». Раздается гром аплодисментов, как в Сенате, где единодушно решили сделать книгу Эвиты «Смысл моей жизни» обязательной для изучения в школе в соответствии с законом. По всей стране рабочие на десять минут прекратили работу, чтобы послушать мессу, проходящую под шум дождя.

Полиция тем временем защищает резиденцию от притока любопытных. Только министры могут пройти через полицейский заслон. Толпу продолжают держать в напряжении – Эвите то лучше, то хуже…

Все транспортные маршруты, ведущие к резиденции, окончательно перекрыты, чтобы «создать тишину» для Эвиты, как сообщает коммюнике. В это же время пресса публикует фотографию-призрак, на котором Эвита похожа на заключенную Аушвица. Светлая коса, свисающая со впалого плеча, потухшие глаза во ввалившихся глазницах, мертвенная улыбка.

Эта фотография была опубликована 16 июля. Орден Святого Мартина послужил наградой ее агонии. Говорили, что у Эвиты было при этом одно-единственное видение, возвращавшее ее на ферму в Чивилькое: куры бродили и клевали пол по всей комнате, на кровати, на ее руках.

У нее случались моменты чрезвычайной слабости, вызванные, так сказать, «балконной экзальтацией». Эвита так и не поняла природу своей болезни, потому что вопли толпы мешали ей осознавать действительность. Постоянное волнение преображало место действия, расширяло брешь. Эвиту раздирало одновременно и удовольствие, которое доставляла ей толпа, и физическая слабость.

Народ топчется на улице, с которой удалили шумный транспорт ради бывшей девушки из мюзик-холла. На втором этаже резиденции вдруг гаснет свет. Закрываются кафе, кинотеатры, вслед за ними театры. Публика рыдает на улицах. Все знаменитости, находящиеся на гастролях в Буэнос-Айресе, удаляются на цыпочках. Огни рампы погашены по приказу свыше.

Толпа вновь обретет свою Эвиту только на почтовых марках. Перед огромным портретом в двадцать часов двадцать пять минут погашены факелы толпы. Фехтовальщик, обосновавшийся в Каса Росада, остался один.

Повсюду Эвита. В самолетах, на окнах аэровокзала, под стеклом окошечек на почте, над расписаниями, на ветровых стеклах такси, на лесах строящихся зданий, по обе стороны от распятий в жилых домах и в конторах. Распутные женщины виснут на решетке ограды резиденции и плачут, призывая мертвую, словно хотят обнять ее.