Текст книги "Эвита. Подлинная жизнь Эвы Перон"

Автор книги: Сильвен Райнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)

11

Приехав в Рио-де-Жанейро, Эвита поспешила обосноваться в аргентинском посольстве, как в бункере, откуда собиралась вести свои боевые действия.

Конференция начиналась на следующий день. Действовать следовало быстро. Посол сразу же предложил раздавать от имени Эвиты пакетики со сладостями в городских приютах для детей, в школах и парках. Потом решили, что надо бы раздавать также и цветы всем девушкам, всем молодоженам, всем, идущим к первому причастию. Меры были поспешно приняты, но эти раздачи смешались с неожиданно развернувшейся рекламной кампанией новых сортов шоколада и купальников.

Рио-де-Жанейро сиял в лучах зимнего солнца, совсем не обращая внимания на приезд Эвиты. В воздухе витала легкость, побуждающая к погоне за удовольствиями. Что касается прессы, то она объявила о прибытии Эвиты в нескольких строчках, уделив все внимание открывавшейся на следующий день конференции под председательством генерала Маршалла.

Тем временем Эвита отдавала приказания своему послу. Нужно было покрыть стены во всем Рио-де-Жанейро плакатами с ее портретом. Цветными плакатами, такими яркими, чтобы они светились в ночи, притягивали и богатых, и бедных. Посол рисковал карьерой, предпринимая в последнюю минуту такие меры ради самоутверждения Эвиты в столице Бразилии в ущерб важному американскому гостю…

Таким образом, лунной ночью накануне важного события, на которое были нацелены все южноамериканские газеты, не считая кучки кинооператоров и светских репортеров, великолепные проспекты и улицы бразильской столицы украсились изображениями надменной женщины с притворно безмятежным выражением лица и прилизанными волосами.

Тысячи и тысячи плакатов Эвы Перон старательно развесили по стенам домов Рио бригады расклейщиков, нанятых посольством Аргентины за бешеные деньги «в чрезвычайных обстоятельствах».

За час до рассвета бразильская полиция была мобилизована в полном составе, как будто дело касалось нападения гангстеров. Расклейщики рассказали о возложенной на них миссии.

Звезды едва брезжили над скоплением небоскребов. Оркестры выбрасывали сонные мелодии самбы на пустынный пляж. Полицейские без лишнего шума устремились на улицы. Ослепительные, еще влажные плакаты, один за другим были сорваны со стен. От них остались лишь еле заметные пятна. Это было равносильно тому, как если бы с Эвиты живьем содрали кожу.

12

Став первой аргентинской дамой, Эва Дуарте обзавелась преподавателем, чтобы исправить свой язык и произношение. Она хотела научиться кастильскому выговору, который больше всего ценился в снобистском высшем обществе Буэнос-Айреса. Но как ни выламывала она язык, это ничего не дало. Исключительная привилегия «приличных людей» осталась недоступной Эвите.

Потребность покорять и подчинять себе, потребность болезненная и смертельная, должна была отступить после сокрушительного удара, нанесенного Эвите в Европе. Испанцы говорили друг другу: «То, что не предоставляет нам план Маршалла, даст нам Перон…» Отсюда и горячий прием, оказанный Эвите в Испании. Пятьдесят тысяч долларов, выброшенных шумным толпам, пожертвования на бедных в стратегически важных точках, сбор медалей сыграли свою роль, но завершилось все в конце концов провалом.

Никакая музыка на набережной Буэнос-Айреса не могла заставить Эвиту забыть о своем поражении. Напрасно Эвиту уверяли в полном уважении к Эспехо во Всеобщей конфедерации труда. В глазах сведущих людей он так и остался ее лакеем. Все старания Эвиты добиться признания в среде аристократии потерпели крах, а ведь она отправилась в Европу за рекомендательным письмом, за пропуском в высшее общество своей страны…

Она не получила высших почестей от Ватикана. Она не ощутила сердечного расположения народов, если не считать выкриков публики на мадридской корриде. Рим ее освистал. Париж ее бойкотировал. Лондон ее оскорбил.

Тяжелое норковое манто в самую жару не спасло ее. Народы остались холодны к белокурой посланнице. В Риме лил дождь, злосчастный букет цветов появлялся под хвостом осла в парижском кабаре, и насмешки неслись вслед Эвите, когда она выходила из зала.

В довершение ко всему она отказалась от чашки отравленного чая в Букингемском дворце. Последним ударом стали тысячи плакатов с ее изображением, рывком содранных со стен Рио жаркой ночью, ночью несбывшегося триумфа.

Эвита устала. А спесивое высокомерие Благотворительного общества осталось непоколебимым и непримиримым.

Часть пятая
Храм благотворительности

1

Представители профсоюзов – всегда желанные гости на третьем этаже Центрального почтамта Буэнос-Айреса. Здесь находится приемная Эвы Перон. Супруга президента вовсе не фаворитка, существующая исключительно для развлечения великого человека. Она не удовлетворяется влиянием на власть, она ее захватывает. Эвиту называют «почетный президент»…

Эвита приезжает на Центральный почтамт в восемь часов утра, и с какой радостью, с какой поспешностью! Уходит она из приемной только в час дня и начинает наносить визиты. Перон покидает свой кабинет в восемь вечера. Они встречаются в своей фешенебельной квартире, и для обоих это становится сюрпризом, как будто они забыли о существовании друг друга. По негласной договоренности каждый закрывает глаза на деятельность другого. Перон ведет себя с женой так же церемонно, как с каким-нибудь из своих ежедневных посетителей…

С лица Перона не сходит ослепительная белозубая улыбка – он демонстрирует всем своим видом «национальное величие» так же непринужденно, как если бы рекламировал хозяйственную утварь. Стараясь завоевать дружбу ближнего, он применяет такую же тактику, как при взятии военных укреплений. Он не творит историю, он над ней потеет.

Эвита редко делает вид, что у нее есть семейный очаг. Время от времени она изображает «живописный» мазок, предназначенный для журналистов. Эва Перон обставила свой дом, купила ковер, очень дорогой… Но этот ковер даже не существует в действительности, и нога Эвиты на него не ступала. Что звучит хорошо под высокими каблуками ее туфель, так это холодный мрамор на третьем этаже Центрального почтамта.

В точности исполняя роль королевы трудящихся, от которых зависит жизнь страны, Эвита трижды в неделю принимает в своем кабинете делегацию профсоюзов.

В комнате холодно, мебель металлическая. Но приветливая улыбка Эвиты вселяет уверенность в рабочих. Своим обаянием она располагает к себе самых обездоленных. Все сосредоточенно ждут разрешения сесть. Начинает казаться, что делегаты от рабочего класса поднялись на третий этаж не для того, чтобы поделиться своими горестями, а ради визита вежливости обольстительнице.

Но внезапно улыбка тает… Эвита становится совсем другой. Слова, жесты, решения, указания выдают энергичную натуру. У нее появляются мужские интонации и манеры, и когда она рубит с плеча, все соглашаются, хотя перед ними не мужчина. Галантность посетителей Эвиты неосознанно проявляется там, где они поклялись не уступать никому: в борьбе за их права, в борьбе за жизнь… Эвита никогда не разрушает эту двусмысленность. Напротив, постоянно пользуется ею…

* * *

Железнодорожники всегда посылают свою делегацию к товарищу Эвите, а не на заседание правительства. Они знают, что от Эвиты добьются быстро и легко удовлетворения своих просьб.

Так Эвита заставляет власть свернуть на другой путь. Она пытается изолировать Перона в резиденции Каса Росада. Нужно, чтобы рабочие знали: только Эвита обещает прибавку к жалованью, и только она прибавку даст. Бесполезно использовать Хуана Перона в качестве посредника. Он довольствуется тем, что предлагает сигареты и дружески похлопывает по спине; необходимость повертеть вопрос так и этак становится у него формой правления. Он перескакивает с одного предмета на другой и больше всего боится себя скомпрометировать. Перон надеется, что в конце концов усталый мир послушно склонится перед ним.

Судьбы и чаяния рабочих сосредоточены на третьем этаже Центрального почтамта. Источник милостей, которыми осыпает прекрасная Эвита профсоюзы и рабочих, – государственная казна, питаемая из прибылей, собиравшихся в течение шести лет нацией, прозванной кладовой продовольствия.

Эвита дает всегда больше, чем у нее просят. Если требуют уменьшения железнодорожных тарифов на сорок процентов, она добивается пятидесяти процентов. Служащие телефонной связи с удивлением видят, что им предоставляют возмещение транспортных расходов на семьдесят процентов, тогда как они робко просили тридцать пять… Конфедерация труда, вне себя от радости, своим долгом считает в первую очередь откликнуться на приглашение Эвиты, когда та призывает устроить демонстрацию не столько для показа мощи трудящихся, сколько для доказательства могущества маленькой Эвиты.

Третий этаж Центрального почтамта стал подпольным министерством труда. Настоящий министр и его заместители всего лишь лакеи, открывающие двери перед Эвитой и подающие знак к началу аплодисментов…

* * *

Перон наряжается, орошает себя духами, оглядывает свой костюм, набрасывает на плечи пальто со свободно развевающимися полами а-ля Дориан Грей, но глаза у него запавшие, взгляд угрожающий… Он устал манипулировать словами.

Эвита посвящает день проявлениям своего великодушия по отношению к тем, кто тяжким трудом зарабатывает себе на жизнь, а вечером встречается с какими-нибудь важными персонами, чаще всего приехавшими из-за границы, или же с теми, кто занял теплые местечки при новом режиме. Эвита появляется на приемах небрежная и ослепительная, облаченная в роскошные платья и меха, но глаза ее затуманены усталостью, причина которой – патетическое слияние с народом.

2

Через год после путешествия под лозунгом «Радуги», когда Эвите не удалось добиться успеха и силой отворить двери августейшего Благотворительного общества, она, понимая, что потерпела окончательный провал, вынудила Перона устранить это общество декретом. Тогда же она решила основать и развить свое собственное благотворительное общество, воплощение не какой-то одной касты, а одной-единственной личности. Она не станет делить славу этого общества с кем бы то ни было. Важные аристократки, заявившие, что Эвита им не ровня, не только были лишены своей собственности, но и не признаны первой аргентинской дамой. Эвита решила, что никто не будет равен ей по положению. Ни одна важная дама ни из одной уважаемой семьи не могла отныне претендовать на равный статус с супругой президента.

* * *

«Да Сосьедад де Бенефисенсия» прекратило свое существование. Фонд социальной помощи Марии-Эвы Перон занял его место.

Новое благотворительное общество ничем не напоминает прежнее. Нет никаких сборищ богатых бездельников, уставших от праздности и приходящих немного развлечься раз в неделю после обеда. Деньги, предназначенные для бедных, больше не будут собираться путем унизительных хождений от двери к двери, их распределение не будет больше происходить во время наводящих уныние личных встреч. Фонд Эвы Перон будет собирать деньги жестко, с беспощадностью рэкетиров, а распределять их помпезно, милостью Эвиты.

С этих пор помещений на третьем этаже Центрального почтамта уже не хватает. Эвита намеревается построить огромное здание в центре Буэнос-Айреса. Теперь речь идет не только о повышении оплаты труда или облегчении жизни трудящихся. Дело касается выделения крупных сумм с показной щедростью.

Благотворительное общество богатых было уничтожено, его деятельность запрещена, в том числе даже право собраний, как будто требовалось помешать заговору тайного общества. Важных дам с позором отослали домой, конфисковав имущество их общества. Пункт за пунктом выполнялись железные требования Эвиты по этому поводу. Конфискация имущества богачей – новый способ освобождения бедных.

Наконец-то Эвита чувствует, что отомстила за наглость дюжины престарелых аристократок с приклеенными улыбочками и толстыми ногами.

В 1948 году у Эвиты Перон уже не просто кабинет на одном этаже, приложение к министерству труда. Вместе с Фондом ее ведомство размещается в небоскребе. Так воплощается ее воля, шаг за шагом создающая государство в государстве.

3

В 1948 году Мария Унсуэ де Альвеар умерла в возрасте восьмидесяти восьми лет. Она была старейшим президентом Благотворительного общества аргентинской аристократии. Место ее вечного упокоения издавна было определено в церкви Санта-Роса де Лима, построенной семьей Альвеар и принадлежавшей ей.

Вследствие того, что королева Англии не пожелала пригласить Эвиту Перон погостить в ее дворце, тогда как без колебаний приняла жену бывшего президента Соединенных Штатов Вудро Вильсона, бывшую актрису – и актрису скандального толка, добавляла Эвита в своих жалобах, – а также из-за упорного отказа Благотворительного общества и Марии Унсуэ допустить Эвиту в свой круг, она решила, что эта запоздалая кончина не может считаться достаточным отмщением. Теперь Эвиту мучила неотвязная мысль: помешать семье Альвеар похоронить старую даму в Санта-Росе.

Эва Перон дала знать через своего представителя, что похороны достойной дамы в церкви нежелательны. Но у семьи Альвеар были влиятельные друзья в армии, и дверь захлопнули перед носом у представителя президентши. Альвеары и прочая аристократия не могли представить себе, что жена президента может так злобно и ожесточенно ополчиться против усопшей, которую едва знала. Альвеары дали понять, что деньги, потраченные Марией Альвеар на благотворительность, были не государственными, а ее собственными. На свои же деньги она построила церковь, где должна быть похоронена.

Этот ответ, полученный после новых настоятельных требований и угроз, повторявшихся в течение дня со все нараставшим опасным пылом, этот грубый отказ привел Эву в безумный гнев. Она призвала Эспехо и попросила немедленно собрать все силы конфедерации труда. Эвита хотела устроить демонстрацию, чтобы запугать Альвеаров. Демонстрацию вроде той, что проводилась против Рейеса: тысячи дескамисадос на площади, потрясающих маленькими, абсолютно одинаковыми виселицами в знак возмущения отступничеством Рейеса. Эспехо пообещал сделать все возможное, чтобы помешать похоронам.

Он собрал несколько сот самых убежденных сторонников Перона. Ночью они встали на посту перед благородным жилищем. Им было приказано обойтись без криков, воздействуя лишь своим молчанием и массой и создавая таким образом атмосферу беспокойства и страха. Однако, увидев огромные черные полотнища с грозно сверкающими золотыми сердцами в переплетении гербов усопшей, профсоюзные статисты перепугались. Паника, которую они намеревались посеять, обратилась против них. Разве могли они грозить кулаками неощутимому и всеобъемлющему присутствию покойницы, от которой оскорбления отскакивали, увлекая тех, кто досаждал ей, в небытие, благоухающее миндалем и ладаном, под черными парусами, наполненными ветром?

Толпа разбежалась, не успев даже вкусить отменного угощения, которое пообещал им Эспехо на рассвете. Они припустили прочь по сырым аллеям, а затем исчезли, не дожидаясь вознаграждения.

После такого поражения Эспехо боялся явиться к Эвите. Никогда нельзя было предсказать, каких пределов достигнет ее гнев, однажды вырвавшись на волю. Стремясь оправдать доверие, Эспехо решил придумать какой-нибудь парад, лишь бы задержать похороны. Он явился в похоронную контору и постарался осложнить церемонию невероятными угрозами возникновения уличной революции. Попытался подкупить нескольких служащих. Эспехо хотел задержать церемонию на несколько дней и тем самым доказать Эвите, что он использовал все средства.

Однако ничто не могло поколебать устои аристократической семейной похоронной конторы. Никто из подчиненных не согласился принять деньги от Эспехо. Стоило хозяину учуять неладное, как провинившийся на следующий же день оказывался на улице. Эспехо пришлось бы устраивать подкупленного могильщика на работу в конфедерацию.

Дрожащий, перепуганный Эспехо предстал перед Эвитой.

Первыми словами Эвиты было:

– Ну что, согласились, наконец, эти собаки?

Она едва смотрела на Эспехо, продолжая перебирать многочисленные футляры и коробочки, набитые драгоценностями. Громоздкая трехэтажная прическа, в которую были уложены светлые волосы, грозила раздавить ее.

Сначала Эспехо рассыпался в извинениях, потом перешел к пламенным объяснениям, какой опасностью грозил маневр, которого требовала от него Эвита. Он вовремя дал отбой, уверял Эспехо, потому что люди, похоже, не понимали сути дела. Возник риск потерять контроль над этой послушной массой. Принудить людей к демонстрации, смысла которой никто не понимал, не представлялось возможным.

Лицо Эвиты окаменело. Она собиралась разразиться криком, но неожиданно разговор прервал Перон. Он только что договорился о встрече с американской журналисткой, важной персоной, которая хотела сфотографировать Эвиту для первой страницы «Таймс».

Это спасло Эспехо на несколько часов. Но вечером Эвита призвала его к себе и прямо потребовала, чтобы он помешал погребению Марии Унсуэ в церкви Санта-Роса. В противном случае Эспехо мог надевать траур, скорбя не только по Всеобщей конфедерации, но и по Аргентине.

Агенты Эспехо, находившиеся в карауле перед внушительным особняком Альвеаров, держали его в курсе подготовки к похоронам. Тело уже забальзамировали и готовились вывезти из семейной часовни. И тогда у похолодевшего от ужаса Эспехо возникла идея.

Нужно было использовать хитрость, а не силу. А не вредно ли для здоровья людей хоронить эту женщину в церкви, которая является общественным местом? Гигиена – одна из главных забот новой конфедерации труда. Человек должен прежде всего следить за своим метаболизмом, а не топить себя в скверне политики.

Немедленно целый этаж Всеобщей конфедерации труда, десяток кабинетов, был передан в распоряжение юристов, поспешно созванных и привезенных из дому на рассвете в грузовиках, доставлявших продукты в столовые. Сонные юристы принялись ворошить кодекс законов об общественной гигиене. Наконец, им удалось раскопать старый закон, принятый сто шестьдесят пять лет назад и гласивший, что запрещается хоронить любого аргентинца за пределами кладбища.

Сияющий Хосе Эспехо сообщил Эвите о своем открытии. Она была вне себя от радости. На этот раз она могла выиграть, используя не манипулирование людскими массами, а нечто более тонкое, умственное. Сотрудники секретной полиции прибыли в тот момент, когда гроб устанавливали в длинный черный катафалк. Они довели до сведения потомков Марии Унсуэ де Альвеар официальное извлечение из эдикта, которое положило конец еще сохранявшимся притязаниям похоронить старую даму в церкви Санта-Роса де Лима.

Этим же летом, словно желая завершить свою месть аристократии, шокированной мерами, принятыми против усопшей, Эвита поставила перед Жокей-клубом в Буэнос-Айресе лоток торговца рыбой. Он продавал рыбу по самым низким ценам в городе, себе в убыток, но убыток этот с лихвой покрывался Эвитой. Рыба, раздаваемая почти бесплатно, привлекала всяческий сброд и распространяла отвратительный запах. Жокей-клуб был обложен со всех сторон.

Этот последний выпад вызвал в аристократической среде такие опасения, каких еще не возникало со времени прихода Перона к власти. Всепоглощающий панический страх, содрогание упадка… Как будто дьявол завладел браздами бесполой власти.

4

Греческий храм, посвященный любви и поддерживаемый десятью мраморными колоннами, не прячется в глубине парка и не окружен высокими деревьями. Этот храм любви в виде небоскреба возвышается посреди Буэнос-Айреса в окружении зданий коммерческих компаний, не обладающих той силой, что принадлежит храму любви. Более того, на крыше небоскреба находится десяток мраморных статуй, любая из которых могла бы украсить вестибюль дома патриция. На крыше статуи теснятся небольшой толпой, являя всему городу символический образ богатства Эвиты, триумф мифа.

Восемь часов утра. Из здания выходят молчаливые озабоченные молодые люди с непроницаемыми лицами. Они начинают обход универмагов, крупных коммерческих фирм и промышленных компаний. Каждый раз они желают видеть директора и просто говорят ему: «Меня прислала Эвита…» Богач должен поклониться и передать чек или наличные. Орда посланников Эвиты становится все более жадной, все более хищной. Фонду Эвиты уже недостаточно денег, поступающих из Мар-дель-Плата, города-казино Аргентины. В это средоточие национального греха – страсти к азартным играм – люди приезжают, чтобы поставить жетоны на один из тридцати семи номеров, а потом ждать конца своих несчастий. Эвите не хватает денег из государственной казны и дани, которую охотно платят Фонду профсоюзы. Эвите все мало. Эта стая молодых воронов, которую она каждый день выпускает на город, составляет предмет ее особой гордости.

Когда кто-нибудь отказывается платить контрибуцию, ответ следует быстро. Так, большая шоколадная фабрика, не откликнувшаяся на зов сердца Эвиты, подверглась набегу государственных инспекторов, которые явились проверять санитарные условия. Они объявили, что в чанах для варки шоколада найдена крысиная шерсть, и фабрика была закрыта.

Этот случай приструнил всех промышленников города. Если какая-нибудь фирма проявляла строптивость в отношении филантропии, посланец Фонда кротко вынимал из кармана плитку шоколада и начинал ее грызть. Это служило как бы паролем. Сразу же открывались сейфы. Никто больше не ускользал от налога на сердечность, и деньги текли миллионами песо в огромный греческий храм, массивный храм любви гигантского материнского сердца…

Перон не хотел, чтобы Фонд стал официальным правительственным учреждением. Он вел двойную игру. Поощрял Эвиту в ее повседневном сборе дани, в этом марш-броске солдат благотворительности по всему Буэнос-Айресу, но старался держать Фонд и его маневры подальше от президентского дворца. Причина заключалась в основном в том, что всякие мошенники пытались воспользоваться известностью и непреклонностью сборщиков Эвиты. Любителям легкой наживы достаточно было произнести соответствующим тоном: «Меня прислал Фонд Эвы Перон…» Кроме того, добровольные и наемные служащие Эвиты были так многочисленны, что в конце концов их потихоньку прозвали «сорок тысяч воров Эвиты».

Если сбор денег походил на мафиозный рэкет, то распределение принимало ангельский характер. Благотворительность во всем мире осуществляется с мрачной убежденностью в том, что несчастный непременно должен покорно’ благодарить или платить за свою похлебку униженной молитвой. Деньги распределяются редко, обычно дают еду и одежду. Короче говоря, все, связанное с благотворительностью, повсюду сопровождается озлобленностью и стыдом. В Фонде Эвы Перон все происходило иначе. Милосердие и благотворительность осуществлялись в концертном зале, места в котором были не только бесплатными, но прилежное посещение приносило доход зрителям. По указанию Эвиты сеансы благотворительности проводились три раза в неделю, а двери были широко открыты для бедняков.

В Фонд Эвита приезжает на «роллс-ройсе». Она никогда не надевает дважды один и тот же туалет, появляясь на публике. Предпочитает туфли из крокодиловой кожи с каблуками, украшенными драгоценными камнями.

Ее двор чудес устроен по типу начальной школы. Все разом встают, когда входит Эвита. Она садится в оранжевое кресло под большим готическим окном. На ее письменном столе стоит гигантская кружка для пожертвований. Поджидающие Эвиту женщины в черной одежде встают, приближаются к возвышению, на котором располагается стол, изображают некое подобие реверанса, повторяя движения полотера, и начинают громко рассказывать Эвите о своих несчастьях. Это женщины брошенные или обремененные мужьями-алкоголиками. Эвита слушает, хмурится, гневно скрещивает на груди руки. Она играет сцену из жизни королевы, а не современную роль. Помощники Эвиты, по-спортивному подтянутые, одетые с иголочки, невозмутимы, как манекены, послушны, как собачки. Они производят впечатление силы и опрятности. Мир должен быть хорошим и чистым, иначе в дело будет пущен хлыст. Помощники Эвиты – архангелы в двубортных пиджаках.

Кружка для пожертвований стоит перед Эвитой, и все взгляды, нетерпеливые или обожающие, скрещиваются на этом музейном экспонате…

Один из секретарей Эвиты запускает тяжелую руку с кольцами в кружку и вытаскивает банкноту в сто песо. Эвита кивком приветствует таким образом конец горестного повествования. Женщина кланяется, пускает слезу, хочет поцеловать руку Эвиты. Но Эвита с ослепительной улыбкой возражает. Встречаются и профессиональные нищенки, сбегающиеся на эти пирушки показной доброты. Эти неистребимые попрошайки – артисты коленопреклонения. Их не изгоняют из Фонда, напротив, они являются его самой уважаемой эмблемой. Эвита не пытается их удалить, и они приходят брать пищу из ее рук. Эвита гордо распрямляет плечи в своем кресле.

Одно время в Буэнос-Айресе ходили слухи, что раздаваемые Эвитой суммы смехотворно малы по сравнению с теми, что она прикарманивает, и о назначении которых никто не знает. Одной американской журналистке, поинтересовавшейся, как Эвита ведет расчеты, она сказала, пожав плечами:

– Считать – это мания капиталистов. Я даю, не считая!