Текст книги "Эвита. Подлинная жизнь Эвы Перон"

Автор книги: Сильвен Райнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)

5

Авраам Линкольн был когда-то лесорубом и носил высокую шляпу в форме горшка, а зонтик перевязывал бечевкой. Он освободил четыре миллиона негров. Перон называет себя Линкольном белой расы и претендует на миссию освободителя миллионов белых рабов.

Перон играет одну за другой мужские исторические роли так же, как Эвита в определенный момент своей жизни потребовала возможности исполнить самые яркие женские роли на Радио-Бельграно. Напрасно Перон пытался бы заставить людей поносить себя, как поносили Линкольна. Ему не посчастливилось услышать обвинения в любви к неграм, его не обзывали лошадью, аллигатором, тщетно старался он затуманить свой взор мыслью, проложить три горизонтальные морщины на лбу или добиться того, чтобы его густые брови и рот выражали аскетизм или задумчивость, благородную и суровую одновременно. Перон человек упитанный и жизнерадостный. Ничто так не радует его сердце, как аплодисменты. А аплодисменты все чаще и чаще достаются Эвите…

Перон и пальцем не пошевелит, чтобы укротить свою однообразную радость наслаждения властью. Хуан Перон не существует самостоятельно. Он действует благодаря Эвите, он стал ее творением. В их браке все перевернуто с ног на голову. Его имя искусственно, фантастическим образом раздуто слабыми легкими маленькой некультурной провинциалки, голова которой забита образами, словно почерпнутыми у мадам д'Эпиналь.

Перон утверждает свою мужественность, наряжаясь гаучо в загородном доме Сан-Висенте. Там он расхаживает по-хозяйски. Прогуливается перед послушной экзотической сворой собак, страусов и петухов. Его огромные, но безобидные шпоры звякают о камни. В то время как Перон, махнув на все рукой, прохаживается по саду в костюме гаучо, Эвита готовит омлет в присутствии фотографа одной из своих газет.

Она строит планы завтрашней битвы, предвкушает свое следующее появление на публике. Природа не успокаивает ее нервы. Эвита уединяется в загородном доме не только потому, что так поступают богатые. Для нее отдыха не существует. Ей нужно готовиться к еще большей славе, к новому скандальному мифу.

6

Благотворительное общество владело домом для слепых на Коррьентес. Это было обширное двухэтажное здание, окруженное садом, парком, похожим на лес, с аллеями и удобными скамейками. Слепые передвигались по парку без всяких тростей. У них повсюду были свои метки. Это была их вселенная, где они исходили каждый сантиметр, ощупали все деревья, протоптали тропинки, измерили водоемы. Никогда ни одна маргаритка на клумбах не пострадала.

Слепые ходили здесь в комнатных туфлях. Они составляли часть этого уголка природы. Их не было слышно. В парке они занимали свои естественные ниши. Они проскальзывали меж ветвей деревьев, и ветки служили им ожерельями. Природа будто раскрыла им свои объятия, чтобы вернуть чувство причастности к жизни. Они не скучали по внешнему миру, не сознавали, что лишены общества других людей. Ноты, пропетой птицей, им было достаточно для связи с миром. Благотворительное общество так устроило жизнь в этой обители, что слепые могли жить так, как им хотелось. Свобода создавалась каждым обитателем дома для себя. Один мог завтракать у себя в комнате, другой в столовой, кто-то – на поваленном дубе в чаще леса. Так же они и засыпали там, где им хотелось. Мечты их никогда не разбивались. Действительность здесь никогда не оказывалась хуже, чем мечта. Ночь никогда не оказывалась более тяжкой, чем реальность дня.

Но однажды этот мир был разбит одним движением. В тот день их созвали, собрали, вывезли из их рая. Каждому в руку вложили трость. Это было все равно, что связать их. Обитель у слепых отобрали. Всех отослали в семьи. Слепых отсылали к людям словно в наказание. Особняк на Коррьентес в одночасье стал собственностью Фонда Эвы Перон, и новые обитатели заполонили старый дом.

В особняке появились молодые женщины с огромными животами. Эве Перон нужна была благодарность и одобрение незамужних матерей, у которых были глаза, чтобы видеть ее. Слепые, не имеющие возможности оценить ее величие, оказались не к месту.

Женщины заполонили огромный парк. Клумбы были вытоптаны. Они оборвали все цветы и обвешались ими, будто хотели превратиться в живые букеты, но глаза их оставались сумрачными. Они цепляли цветы к волосам, втыкали в волосы, засовывали за корсажи. Женщины бросались в слезы из-за пустяков, танцевали без повода, обжирались. Успокаивались они лишь в своих комнатах, где на почетном месте находилась фотография их благодетельницы и, без сомнения, спрятанная под валиком кровати фотография злодея-соблазнителя.

Узнав, что в обители никогда не было другой мебели, кроме огромных столов и громоздких старинных сундуков, Эвита решила уставить особняк на Коррьентес роскошной мебелью. Уничтожив благотворительность аристократов, чтобы заменить ее своей, она задумала украсить дело милосердия бриллиантом, который будет сверкать бесконечно. В самых великолепных магазинах Буэнос-Айреса была заказана мебель, которой эти дочери народа никогда не видели даже издалека.

Когда счета доставили в Фонд, Эвита оскорбилась, но все-таки взяла на себя труд подтвердить, что речь идет о мебели для обстановки приюта брошенных молодых женщин. Она размашисто расписалась и сухо поблагодарила. Счета были оплачены, и даже сверх того, что требовалось!

7

На Огненной Земле разбился самолет, в Кордове произошло крушение поезда. Фонд приходит на помощь. Имя Эвиты Перон должно звучать там, где скапливаются кинокамеры и фотоаппараты, куда устремлены все взоры. Там, где произошло трагическое событие, должна появиться и Эвита Перон со своим Фондом, чтобы любопытство, вызванное происшествием, всколыхнулось учащенным сердцебиением, вызванным деятельностью Фонда во имя милосердия. Это милосердие проливается дождем на самые больные точки. Оно не может быть скромным, смиренным… Милосердие осуществляется неистово и пышно, становится грандиозной оперой во имя прославления несчастных…

Деятельность Фонда не ограничивалась Аргентиной. В 1950 году взоры всего мира были устремлены на Тель-Авив, куда съезжались эмигранты гонимой и истребляемой расы. Эвиту совсем не смутила мысль, что Перон всегда оставался верным сторонником Гитлера и даже в момент крушения германского рейха позаботился о том, чтобы бросить одержимых перонистов на еврейский квартал.

Эвита послала сборщиков к богатым евреям Буэнос-Айреса. Подразумевалось, что собранные деньги должны пойти их братьям.

Сборщик объяснял:

– Дары будут отправлены бесплатно, на аргентинских судах. Вам очень выгодно передать свой вклад через нас. Только нужно дать много и быстро…

Несколько месяцев спустя огромный корабль бросил якорь в порту Тель-Авива. На борту корабля огромными буквами было написано: «Эвита Перон».

Таким же образом бедные дети в Вашингтоне получили значительное пожертвование в виде одежды от Эвиты Перон. Президент общества помощи бедным детям Вашингтона растерялась. Она припомнила, что просила помощи для своих подопечных, но никогда ей не пришла бы в голову мысль обратиться с просьбой в Фонд Эвы Перон, носивший имя женщины, ненавидевшей Америку, но, видимо, не до такой степени, чтобы упустить случай использовать Америку для саморекламы.

Ни в коем случае не следовало принимать этот подарок, который мог причинить вред Америке, находившейся в прохладных отношениях с Аргентиной, единственным серьезным оппонентом Соединенных Штатов в южноамериканском блоке. Президент благотворительного общества побежала советоваться о своих затруднениях в департамент политики.

– Я не приняла подарок и собираюсь отослать его назад, – сказала она помощнику секретаря.

– О чем идет речь?

– О тысяче пальто, тысяче черных передников, тысяче штанишек, тысяче ранцев и тысяче карандашей и старательных резинок…

– Не думаю, что вы поступили правильно.

– Но я ничего не просила у Эвиты Перон!

– По-моему, это ошибка, – ответил чиновник. – Мы идем к разрядке напряженности…

– Но у этой женщины нет сердца! Вместо сердца у нее всего лишь неон! И я не хочу, чтобы сироты из Вашингтона, мои сироты, служили приманкой для этой людоедки.

– Думаю, вы должны принять подарок и найти способ нейтрализовать рекламу Эвы Перон.

Президент общества миссис Ваутерс скрепя сердце приняла груз и велела сложить его на пристани. Америка не хотела осложнять отношения с Аргентиной. Напротив, политики задумали приручить диктатора, поставленного вне мирового сообщества. Кроме того, Эвита все-таки была дамой. Следовало даже поблагодарить ее, и Вашингтон поблагодарил.

Добрая женщина, возглавлявшая благотворительное общество в Вашингтоне, успокоилась, наконец, в тот день, когда в своей речи при раздаче подарков заявила, не произнося имени Эвиты:

– Мы принимаем эти дары от милосердного Господа!

8

Эвите предстояло перенести операцию аппендицита. С медицинской точки зрения операция не представляла ничего серьезного, и все же для Эвиты это означало досадную задержку, трагическое промедление в натужной эпопее, которая уносила ее все дальше за пределы ее физических возможностей. Эта гонка позволяла Эвите не обращать внимания на свое хрупкое здоровье. Аппендицит заставил бы ее несколько дней провести в постели.

Для Эвиты Перон лежачее положение было невыносимо. Сон оставался тяжелой необходимостью, которой она горько попрекала природу. Ее дремота становилась туманным пережевыванием дней, наполненных звуками фанфар. Женщина в представлении Эвиты не имела права валяться на кровати, не имела права посвящать значительную часть своего времени таким никчемным занятиям, как любовь или материнство, этим каторжным работам, которые диктует природа и отвергает Эвита.

Как только Эвита узнала, что у нее приступ аппендицита, – и так как не следовало позволять залу охладеть к ней во время вынужденного отсутствия, а непредвиденный антракт должен был, наоборот, разогреть публику и заставить ее с еще большим нетерпением ждать поднятия занавеса, – новость была объявлена нации во всех информационных бюллетенях.

Эвита действительно устала, а вокруг этой безобидной операции создавалась атмосфера всеобщего беспокойства, что наполняло Эвиту несказанной радостью. Она не хотела видеть рядом ни мать, ни сестер, ни даже своего брата Хуана. Ей не нужно было другого ободрения, кроме того шума, что, подобно гулу морского прибоя, доносился до нее по радио.

Роль обогащалась важным нюансом. Теперь не она несла свою любовь городу, а сам город с его толпами приник к ножкам ее кровати. На этой кровати она ощущала свою силу, сознавала мощь своего воздействия на толпу и, забывая о Пероне, предавалась мечтам об одиночестве на вершине.

Операция была назначена на воскресенье – как будто нарочно для того, чтобы воспользоваться воскресной передышкой, столь естественно приводившей людей в состояние религиозной восторженности. До того как подействовал наркоз, Эвита прошептала:

– Я хочу жить… Да здравствует Перон!

Словно заурядная комедиантка, она торопливо повторяла слова роли, прежде чем вернуться на сцену, наскоро попудрившись за кулисами. Этот же клич, брошенный ею много лет тому назад, звучал со всех подмостков:

– Да здравствует Перон! Да здравствует Перон!

Эвите не нужно было больше доказывать свою преданность. Сезон молитв о мужчине, о спасителе скоро кончится. За больничной ширмой Эвита готовилась к потрясающему воскрешению. И в самом деле, не отвечала ли она этими скупыми словами, скомканными лихорадкой на операционном столе, этим бормотанием, вызванным наркозом, на бурные приветствия толпы за окнами больницы? Приветственные возгласы пронизывали ее, как шпага.

Бесчисленные почитатели, процессии, организованные районными отделениями Всеобщей конфедерации труда, со знаменами во главе колонн, рабочие заводов шли маршем по установленному сценарию. Был прерван национальный футбольный чемпионат, носивший, между прочим, название «Турнир Эвиты».

Чемпионы в футбольной форме, вратарь с мячом в руках, рабочие из цехов с инструментами, символизирующими их профессии, экзальтированные домашние хозяйки, толкающиеся дети, животные на поводках – весь этот безумный мир торопился образовать полноводную реку, в которую вливались все новые и новые ручейки. Человек, тонущий в толпе, чувствует себя властелином, когда эта толпа шагает вместе с ним в ногу, как будто он одновременно и тренер, и тамбур-мажор, и сотня тысяч ног, с гулом отбивающих шаг на мостовой. Эта армия, возникшая словно из-под земли, то сосредоточенная, то вопящая, собралась со множеством своих знамен перед главными церквями столицы.

Толпы заполняли пространства церквей под колоннами. Неподвижно застывшие в сжатых кулаках знамена оставались снаружи. Лишь ветер слегка шевелил полотнища. Гулкий шорох долетал тогда до церковных сводов. В своих молениях толпа оказывалась такой же сурово требовательной, как и в походах на дворец Каса Росада. Большие свечи оплывали крупными слезами. Колеблющиеся язычки пламени освещали исступленные лица. Каждый плакал о своем, и все горевали об Эвите.

…Эвита вышла из больницы похудевшая и еще более сияющая, чем раньше, как будто прошла курс омолаживания. Еще лучше, чем вчера, она знала, чего хотела. Жгучее желание непрерывно трепетало в ее душе. Эвита не дала себе никакого отдыха, никакого перерыва в работе для полного выздоровления.

Первым делом Эвита отозвала Лябугля, аргентинского посла в Лондоне. Он не заказал мессы об успешном завершении операции Эвиты, в отличие от всех остальных аргентинских послов, консулов или уполномоченных во всем мире…

9

Эвита направляет на свою персону энтузиазм стадионов. Повсюду, где собираются толпы, она должна завладеть ими, вознести к недоступным богам. Аргентинское духовенство вынуждено склониться перед новой непорочной девой – Эвитой Перон.

Ночи полны гитарного звона. Гитары воспевают Эвиту. Кажется, сердца влюбленных устремлены и к ней. Вместе с тем, Эвита держится фамильярно и покровительственно не только со своими слугами, но и с женщинами из народа. Другие женщины ей не ровня. Это ее двор, ее челядь. Завоевание их прав должно непременно проходить по ведомству Эвиты.

Арманда Ледесма и Долорес дель Рио становятся мишенью ненависти Эвиты. Долорес лишилась всех возможностей заключить контракт на киностудиях Буэнос-Айреса. Оскорбление, нанесенное ею Эвите, было давнишним и заключалось в том, что Долорес являлась звездой первой величины в то время, когда Эвита ничего не представляла из себя в мире кино и театра. Фильмы с участием Долорес были объявлены нежелательными в Аргентине, хотя звезда фильма «Мария Канделария» заставила аргентинский народ проливать слезы на сеансах. Эти слезы, вызванные другой женщиной, долго жгли душу Эвиты.

Что касается Нини Маршалл, звезды первой величины аргентинского радио и кино, то она имела несчастье посмеяться в кругу друзей над манерой игры Эвиты в прежние времена. Звезде пришлось спешно спасаться бегством сначала в Уругвай, а потом в Испанию.

Никто больше не поднимал паники по поводу этих мер. Давно миновали те времена, когда какой-то из депутатов оппозиции, испуганный энергией сеньоры Перон, задумал провести закон, по которому жене президента Аргентины запрещалась всякая общественная деятельность. Депутату, выдвинувшему такое предложение, пришлось в ту же ночь бежать в Уругвай.

* * *

Наконец, Эвита появляется в Опере Буэнос-Айреса. Это апофеоз. Она затмевает всех знаменитостей и сверкающие огни люстр. Актрисе Эве Дуарте больше не нужна публика, которую требуется покорить силой своего уникального искусства…Эвита завоевывает признание теми небольшими суммами, что срываются с ее трепетных пальцев и рассыпаются над головами ее верующих.

Фанатичный поклонник – гражданин назойливый, но быстро успокаивающийся, как только ему обеспечат что-то сверх хлеба насущного.

Эвита нашла для себя самое великолепное, самое богатое, самое горделивое обрамление – Оперу Буэнос-Айреса.

Тысячи зрителей машут флажками. Женщины и дети бросают Эвите цветы. На флажках, если приглядеться, можно прочесть имя Эвиты. Когда машина Эвиты въезжает на площадь перед оперным театром, полиции приходится освобождать ей проход. Вся эта масса устремляется к ней. Маленькая профессиональная Золушка, увешанная драгоценностями, вызывает оргию любопытства и восхищения.

Такие сцены Эвита подсмотрела в Голливуде. Все хотят до нее дотронуться, добиться от нее слова, рукопожатия, улыбки, оторвать клочок от одежды… Для того чтобы показать, что Эвита появляется там не как человеческое существо, женщина из правительственных кругов, а как чудодейственная фигура, ее появление ознаменовано устроением некой безумной лотереи.

На сцену бросают листочки бумаги, сложенные вчетверо. Настоящий снегопад. На этих бумажках написаны имя и адрес того человека, который бросил листок. Эти банальные послания падают бархатным ковром под ноги Эвите. Иногда приходится разгребать их метлой, чтобы не споткнуться. Эвита улыбается, говорит и время от времени сладострастно наклоняется, чтобы подобрать бумажку.

Собравшиеся оглушительными криками приветствуют ее действия. Зал заходится от восторга. Жители пригородов с замирающим дыханием ждут продолжения.

Под небесную музыку, которую потихоньку наигрывают музыканты в оркестровой яме, Эвита неспешно разворачивает листок и бесконечно долго всматривается в него. Наконец, она разглаживает бумажку тонкими пальцами с карминно-красными ногтями и важно зачитывает написанное на ней имя.

Человек, чье имя написано на бумаге, удостаивается специальной аудиенции у Эвиты в салоне Фонда. За этим следует крупный выигрыш: деньги, жилье, выгодная работа. Короче говоря, все, чего может пожелать бедняк, который был поднят, расправлен, избран одним жестом сиятельной Эвиты…

10

В 1949 году ужасная засуха уничтожила стада и погубила урожай. Перон больше не мог обеспечить плату продовольствием за поезда, сконструированные и изготовленные в Англии. Мяса не хватало даже для населения столицы, хотя незадолго до того Перон провозглашал: «Вам красные быки!»

Для оживления своей популярности в народе Перон решил озвучить с балкона резиденции Каса Росада другое обещание: построить торговый флот водоизмещением миллион двести тысяч тонн. Он начал с того, что назвал первое спущенное на воду судно своим именем – «Президенте Перон». Второе было посвящено опять-таки славе одного-единственного Хуана Перона, потому что увековечивало дату его освобождения – «Семнадцатое октября». День этого благоприятного поворота в своей судьбе Перон превратил в национальный праздник. И только третье судно получило имя «Эва Перон»…

Хуан Доминго хотел заставить пеонов превратиться в китобоев. Врага, более внушительного по размерам, он не смог найти в пределах досягаемости.

Начиная эту войну престижа против ненавистной Англии, Перон заказал на английских же верфях китобойное судно водоизмещением в двадцать две тысячи тонн – самое большое в мире. Назвал он его, само собой разумеется, «Хуан Перон», используя на этот раз не свой помпезный официальный титул, а обыденное имя для семейного обихода. Новому гиганту был предписан путь на Южный полюс.

Однако безработные из пампы, брошенные на это гигантское китобойное судно ради славного деяния, которое должно было послужить пропаганде личности Хуана Перона, подверглись такой жестокой качке, что морская болезнь оставила их в покое только на суше. Ни угрозы применения оружия государственной полицией, ни обещания подарков от Эвиты не смогли заставить людей вернуться на судно. Они предпочитали трудиться на своей привычной земле. Новых добровольцев найти не удалось. Пришлось оставить идею национальной охоты на китов и придумать другой отвлекающий маневр.

Задавшись целью обеспечить успех своей большой политики на море и в воздухе, Хуан Перон обратился к аргентинскому миллиардеру итальянского происхождения Альберто Додеро.

Принадлежавшая Додеро аргентинская навигационная компания перевозила тысячи полуночников из Буэнос-Айреса в Монтевидео, и обратно. Рейс из Рио-де-Ла-Плата длился всю ночь. Это был повод для бесконечного праздника. Имея в своем распоряжении четыре «роллс-ройса», шесть шоферов, два личных самолета, Додеро, если требовалось украсить один из его роскошных приемов, покупал две тысячи гладиолусов и приказывал за несколько часов высадить эти цветы в своем саду. Он обожал рулетку и часто оставлял в казино миллионы в течение одного часа, но зато все его служащие вплоть до последнего из сторожей получали долю прибыли.

Этот отпрыск семьи судовладельцев был единственным богачом, хорошо относившимся к Перонам, а они, в свою очередь, выделяли его из класса аристократии. Дружба семьи Додеро предоставила Эвите новую возможность возвыситься после череды унижений, которым подвергла ее аристократия. В лице Бетти Додеро, жены судовладельца, Эвита обрела подругу-миллиардершу, позволившую передохнуть от общества запыленных женщин из народа с их завивкой барашком.

Эта дружба дала возможность Эвите отвесить пощечину Росите Бэмберг, ставшей маркизой де Ганей. Бэмберги были одной из самых знаменитых семей аргентинских миллиардеров, сколотивших состояния на эксплуатации порта Росарио и производстве пива на пивных заводах «Куилмес». Отто Бэмберг, основатель фирмы «Куилмес», был сыном аргентинского консула в Париже. Во Франции у него были многочисленные связи. Этим и объяснялся мощный приток французских капиталов в его дело.

Однажды Бэмберги на один вечер превратили свои гостиные в аквариумы, и пораженные гости прохаживались между медузами и золотыми рыбками. Лишенная этой аквариумной сенсации, Эвита была безутешна. Во время своего пребывания в Париже она пыталась с помощью аргентинского посольства оказать давление на Роситу Бэмберг, маркизу де Ганей, чтобы та пригласила ее в свой салон и ввела таким образом в круг французской аристократии. Но Росита Бэмберг не поддалась нажиму и не пожелала видеть бывшую комедиантку в своей гостиной.

По возвращении в Буэнос-Айрес Эвита поклялась жестоко отомстить за эту выходку. Пивной завод «Куилмес» сразу же был обвинен налоговым управлением в нарушениях и подвергся нашествию государственных ревизионных комиссий. Так бывшая комедиантка приложила все усилия, чтобы разорить вотчину миллиардеров. Бэмбергам пришлось возрождать свое дело там, где людоедка не могла их достать. Отказ Эвите в одном часе присутствия в модном – парижском салоне стоил миллиардов семейству Бэмберг.

В лице Бетти Додеро Эвита приручила, наконец, настоящую миллиардершу. Они были одного роста и часто развлекались, обмениваясь нарядами. Альберто Додеро начал с того, что подарил Эве Перон серебристо-голубой «роллс-ройс» – того самого цвета, который она предпочитала. Он объяснил Эве, что «роллс-ройс» самая аристократическая из машин и вовсе не гармонирует с окружением дескамисадос.

Эвита не восприняла иронию и коротко поблагодарила, сказав лишь:

– Мне очень нравится хромированное покрытие.

Все закончилось тем, что Додеро провалил предприятие. Ему не удалось создать торговый флот, с высоты которого Перон мог бы благодушно улыбаться своим толпам. Спасаясь от гнева великого человека, он бежал ночью, как один из пьяных полуночников-гуляк с его флотилии. Сначала Додеро перенес свою деятельность в Уругвай, потом обосновался на благодатном солнышке в Каннах.

Умер изгнанник на Лазурном берегу в 1951 году. Разорительные проигрыши в рулетку не излечили его от тоски по родине.

Эвита отомстила Бетти Додеро, отказавшейся стать одной из дам ее свиты. Она распустила в газетах слух, что Бетти, знаменитая Бетти Додеро, была никем, всего лишь бывшей американской цирковой гимнасткой, выступавшей на трапеции, девушкой из кордебалета, демонстрировавшей перед публикой свои ноги…