Текст книги "Эвита. Подлинная жизнь Эвы Перон"

Автор книги: Сильвен Райнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)

5

Перон, освободившийся от своей тревоги, от этой Эвиты, которая толкала его на самоубийственный поступок, ошеломленный сценой неистового бешенства, овладевшего его «подругой», с готовностью усаживается в военную машину.

Гёнерал Авалос без лишних проволочек устраивается в Каса Росада и присваивает себе функции министров иностранных дел, внутренних дел и обороны. Одного из своих коллег, моряка, он назначает министром военно-морского флота, финансов, правосудия и национального просвещения.

На катере «Индепенденсия» вдовца Перона доставляют не в тюрьму общего режима Вилла Девото, как он патетически требует, а на остров Мартин-Гарсия в тридцати километрах от Буэнос-Айреса, в открытом море. Перон счастлив, как будто уезжает на каникулы. Теперь он чувствует, что просто получил отставку и не подвергается опасности. Он насвистывает, окидывая взором невероятно голубое море. Перона не постигла судьба Гитлера или Муссолини. Без труда удается ему отогнать от себя картину грузовика, нагруженного трупами, который направляется в Милан с презренным грузом повергнутых властителей.

Стоя на мостике «Индепенденсии», Перон предается мечтам… Сначала лицо его серьезно, потом сквозь суровость проглядывает улыбка, широкая улыбка от всей души…

* * *

Толпа считала, что все военные заодно, и тот факт, что Авалос сместил Фарреля и Перона, потонул во мраке. К тому же, Авалос старательно избегал публичных объяснений происходящего, иначе народу пришлось бы открыть слишком много тайных ходов, в которых скомпрометированы в большей или меньшей степени были почти все воинские начальники. Таким образом, Авалос робко водворился в правительственной резиденции Каса Росада почти как партизан. Он заслужил меньше славы, чем Перон в тюрьме для важных персон.

Вокруг Каса Росада слонялись толпы народа. Взбудораженные людские толпы ждали явления божества. Неважно какого, но требовалось оно им незамедлительно. У всех стран, освободившихся от нацистского притеснения, появились свои боги в лице победоносных генералов: Монтгомери, Эйзенхауэра, Де Голля, Тито. Аргентина, не участвовавшая в войне, не проливавшая ни крови, ни слез в борьбе за правое дело, не знавшая ни оккупации, ни сопротивления, ни бомбардировок, в течение пяти лет всемирного апокалипсиса процветала как никогда. Теперь Аргентина жаждала познать восторг наций, вымиравших от голода, заглушить угрызения совести, избрать свой миф, создать напыщенный образ, впиться в обожание, раствориться в спасителе.

Потребность в эпическом герое заставляет вопить толпы на улицах Буэнос-Айреса…

* * *

Хуан Перон вновь поднимает голову. Он копается в памяти, отыскивая какой-нибудь жест или слово, которые могли бы выразить его стоицизм бравого военного. Но этот великий полководец всего лишь любитель пофехтовать по воскресеньям. Обожая маленькие радости своей жизни, он думает лишь о том, как бы их сохранить. Он опасается, что с ним будут грубо обращаться, станут морить голодом, но встречает лишь подчеркнуто вежливое отношение. Он размышляет о Гитлере, который женился на Еве Браун в своем бункере, предварительно приказав расстрелять ее брата, намеревавшегося покинуть эту железобетонную мышеловку. Фюрер, как говаривал Гитлер, обязан соблюдать безбрачие. Побежденному, ему уже не было нужды колебаться, решая вопрос о женитьбе. Чиновников службы актов гражданского состояния привезли в бункер в бронированном автомобиле под грохот разрывов советских снарядов. Потом, после обряда, не имея под рукой никого из штабных, чтобы возложить на него освободительную миссию, Гитлер выстрелил в себя из револьвера, в то время как Ева обессиленно распростерлась на диване, приняв яд. Трупы были облиты бензином и сожжены.

Все это происходило далеко, на другом конце света. Хуан Перон в своей комнате-камере на острове Мартин-Гарсия ощупывает свою постель, матрас, одеяло. Постель мягкая, простыни приятны на ощупь. Солдаты охраняют дверь, они услужливы, как ординарцы.

Утром он обнаруживает, что форма его выглажена, ботинки начищены. И речи не может быть о побеге! Остров Мартин-Гарсия для Перона уже побег. Он просит передать Авалосу личное письмо:

«Генерал, прошу у вас разрешения покинуть эту тюрьму и уехать к брату. Я принесу стране больше пользы на ферме, чем в тюрьме. Я еще могу послужить своей стране, занимаясь грубым физическим трудом, чисто сельской работой…»

На это послание никакого ответа не последовало.

Он хочет снова заслужить уважение своих начальников. Как хотелось бы ему, чтобы Эвита отказалась от мысли снова работать на Авенида Коррьентес. Он надеется также, что она не станет подстрекать профсоюзных лидеров Борленги и Рейеса. Все ему опротивели, а больше всего рабочие, которых ему приходилось, скрепя сердце, прижимать к груди. Хуан Перон жаждет покоя. Он не хочет погибать ради того, чтобы осуществить замыслы Эвиты, единственного человека, который отныне представляет для него опасность. Из-за Эвиты он рискует навсегда испортить отношения с армией. Она стремится превратить его в козла отпущения, тогда как Хуан Перон хочет лишь следовать за перипетиями истории с ловкостью светского танцора, успевая лишь храбро переходить на сторону новых хозяев.

Но в это самое время Эвита обращается с речью к своим войскам из одного из самых жалких жилищ в квартале Бока Горда.

6

10 октября в Буэнос-Айресе акации еще не зацветали. 17 октября почки набухают, а через неделю деревья уже окутаны буйной зеленью. Зима переходит в лето без какой-либо промежуточной стадии. С такой же быстротой должна перейти и Эвита из зимы в лето в эти первые две недели октября.

Эва Дуарте не желает больше иметь отношение к очередям, выстроившимся у ограды, которые она видела в Голливуде. Пятнадцать дней подряд изображать королеву, а в итоге снова оказаться нищей! Никто больше не обращает внимания на дурочек, помешанных на кино. Они годятся только на то, чтобы пополнять штаты магазинов манерными продавщицами, а ночные клубы – девицами для увеселения клиентов. В противном случае они навсегда останутся статистками рекламы, будут мокнуть под фальшивым дождем, прославляя плащ, и будут иметь право улыбаться, только расхваливая зубную пасту. Они смогут появляться лишь в антрактах, в тот момент, когда хлопают сиденья кресел, а зрители поворачиваются к сцене спиной.

Эвита оживляется, наблюдая за паникой. В одном из кафе она окликает Рейеса. Тот невозмутимо кивает и спрашивает:

– А нужен ли нам Перон?

– У вас есть еще кто-нибудь на примете?

– Перон потерян в глазах армии и в глазах народа. Зачем воскрешать его?

– Легче воскресить Перона, чем создать нового предводителя, ждать нового человека, в котором вы были бы абсолютно уверены, как можете быть уверены в Пероне. Да я убью его своими руками, если он отшатнется от народа!

После недолгого молчания Эвита бросает:

– Вы не сможете в одиночку прийти к власти!

– А разве Перон сможет привести нас к власти?

– Я буду рядом с ним и заставлю его сдержать слово.

– Впервые мы будем бастовать для того, чтобы вытянуть оступившегося полковника из трясины, в которую тот сам вляпался…

– Рейес! Перон – ваш единственный шанс. Необходимо действовать быстро.

Эвита стремится встретиться со всеми, кто хоть в какой-то мере имеет отношение к профсоюзам, неистовствует, притягивает к себе людей своей страстностью, заинтересованностью, улыбкой. Она пылает, угрожает, нападает. Всех взяла за горло эта фурия. Профсоюзные деятели, обожающие дискутировать, не в силах спорить с Эвитой. Приходится за нею следовать!

Если профсоюзные лидеры делают нетерпеливый жест или проявляют сомнение, Эвита угрожает поднять рабочее воинство без их помощи. И действительно, улицы и кафе квартала Бока Горда кишмя кишат группами людей, которые собираются, чтобы слушать ее и одобрять все, что она говорит.

Взбудораженная Эвита выходит из одного кафе, чтобы войти в другое, заново начиная свои речи, легко возбуждая негодование этих людей. Она совершает обход бедняцких кварталов, где живут те, кого из-за пустяка выгнали на улицу, где принимают сторону раненой птицы или плачущего ребенка. В довершение ко всему Эвита явилась, потрясая своей белокурой шевелюрой, к гигантам скотобоен Бериссо. Их окровавленные руки сжимают ее нервную холодную ручку.

Они согласны, и когда Сиприано Рейес приходит осведомиться о состоянии духа своих войск, то чувствует, что рискует оказаться за бортом, если не последует за ними.

Рано утром 17 октября рабочие мясоперерабатывающих заводов, крепкие парни Бериссо, начинают поход на Буэнос-Айрес. Из всех пор их кожи сочится повседневная нужда; к их телам липнут красные фартуки. Они прибывают пешком, на грузовиках, на поездах.

Из пригородов, где урчат рефрижераторы, хлынула черная толпа. Мускулистые вожаки, живодеры, забрызганные кровью, грозно шагают, испуская крики. На час вырвались они из жестких тисков изнуряющих норм. Избавились хоть на короткое время от мух и едкой грязи. Им кажется, что они больше не ждут в нищете следующего тиража лотереи, а пинают землю, заставляя ее вертеться быстрее, чтобы безапелляционно потребовать этот шанс, выигрышный номер, который никак не выпадает. На улицу они выходят не для того, чтобы заниматься политикой, а чтобы совершить чудо своей многочисленностью и оглушительными криками. Они оккупируют город. Армия, в которой нет согласия, непонимающе взирает на людские толпы, не зная, когда и в кого стрелять.

Ранним утром 17 октября Сиприано Рейес убеждает работодателей в необходимости предоставить рабочим свободное время во второй половине дня. Многие хозяева предприятий вызвали недовольство рабочих отказом предоставить им оплачиваемый выходной день 12 октября, день, провозглашенный Пероном днем нации и национальным праздником.

Таким образом, 17 октября хозяева, испуганные разворачивающимся движением, уже без колебаний отпустили рабочих на полдня, надеясь, что этот либеральный жест в последнюю минуту сможет защитить их от беспорядков, надвигающихся с ужасающей быстротой.

Возбужденная толпа пересекает мост Рикауэло и начинает демонстрацию своей силы перед центральным военным госпиталем. Молва утверждает, что сюда должен прибыть Перон. С демонической энергией и упорством Эвита гонит вперед профсоюзных лидеров. В конце концов им передалась ее одержимость. Они продумали маршрут движения толпы, договорились с водителями автобусов, железнодорожниками и владельцами такси, чтобы те бесплатно доставили людей из пригородов в назначенное место. Безостановочно подъезжают все новые и новые группы. Перед госпиталем собираются тысячи демонстрантов.

Толпа волнуется все больше и больше. Невозможно предсказать, чем кончатся эти волнения. Толпа Буэнос-Айреса взбудоражена необычайной жаждой величия. У нее не было ни своего Сталинграда, ни Эль Аламейна, ни высадки союзников. Она хочет вознаградить себя, требуя Перона!

7

Посол Бразилии Лазардо, пробираясь в толпе, протягивает руку Эве Дуарте. Он видел ее лишь однажды на коктейле. Поступок бразильского посла сразу же истолковывается как знак небес. Посол, сам не зная почему, пожал руку самозваной дочери народа, несомненно, будущей королеве.

Вооруженные войска, застигнутые врасплох, бестолково суетятся. Они предпринимают попытку окружить скопление людей, но отступают, теснимые толпой. Солдаты не понимают, почему их, батальон за батальоном, бросают на улицы. Кончается тем, что они оказываются на мостовой вместе со всеми. Из стражей порядка они превращаются в праздных зевак. Толпа поглощает военных. Стрелять по этим поклонникам четы Дуарте-Перон невозможно. Военные должны были сначала раздробить толпу, разрезать на куски, отделяя от нее слои людской плоти, круша гигантского спрута, который сжимает и сковывает войска.

Голодранцы-дескамисадос узнают голос, который говорит с ними. Это Эвита, так долго благословлявшая их по радио. Ее подопечные воспитаны на стенаниях и слезах социального часа, и сам романтический образ черни выдуман тоже Эвитой. Ее красноречие заставляет трепетать разнородную людскую массу. Сегодня дикторша и ее шумливые дети, окутанные клубами фимиама, встречаются, наконец, лицом к лицу на увеселительном пикнике, похожем на любовное свидание.

Эвита самоуверенно и дерзко раздает обещания. Обещает беднякам лучшую долю, даже если придется добывать ее с помощью пушек. Она обводит их вокруг пальца с лисьей хитростью. Заставляет поднять голову и навострить уши. Ей они должны доверять и повиноваться.

Здесь рождается и обретает очертания стратегия Эвиты, пока еще сырая и зыбкая. Одним лишь словом заставляет она свои войска идти в бой. Никогда не появится у нее другой тактики, другой силы, кроме той, которую она опробует сегодня. В эти протянутые руки, покрытые шрамами и мозолями, Эвита никогда не вложит иных цветов, кроме плакатов, провозглашающих ее славу. Эвита объясняет голодранцам, что, если они выиграют сегодняшнюю битву, то никогда больше не будут низвергнуты.

«Дескамисадос» – ключевое слово, лейтмотив, концентрирующий энергию, разжигающий дух героизма. Голытьба будет яростно отстаивать не свою судьбу, а судьбу одной-единственной женщины в обмен на кое-какие мизерные уступки и скромное вознаграждение.

Воодушевленная, неистовая Эвита просит собравшихся немедленно потребовать возвращения их единственного друга Хуана Перона.

* * *

Пятьдесят тысяч тружеников собралось на площади перед президентским дворцом лицом к лицу с разобщенной армией, которая пытается понять происходящее. Мясники требуют своего предводителя – Перона. В сторону Каса дель Гобьерно, «Розового дома», летят камни.

– Перон! Перон! – скандируют тысячи глоток, дождем сыплются камни.

Волнения принимают столь угрожающие масштабы, что перепуганные члены кабинета, опасаясь, как бы эта невиданная толпа не прибегла к суду Линча, решают: только узник с острова Мартин-Гарсия сможет восстановить спокойствие.

Авалос переминается с ноги на ногу, суетится вокруг Фарреля, которого предусмотрительно оставили на посту президента. После долгих колебаний Авалос решается крикнуть в толпу с балкона:

– Я здесь не главный! Я только исполнитель, офицер вооруженных сил…

В сложившихся обстоятельствах такое заявление – грубая психологическая ошибка. Толпа хочет обрести предводителя, идола, а не какого-то непонятного повара в военной форме, который так и норовит спрятаться за спины тех, кто его нанял.

За несколько дней до развернувшихся событий Перон, бывший министр обороны, написал из своей тюрьмы искреннее письмо новому министру Авалосу. Он сообщал, что находится на острове Мартин-Гарсия, и просил предъявить ему конкретное обвинение. В противном случае он настаивал на освобождении. Это было чрезвычайно логично. Перон утверждал также, что страдает от плеврита. Просил, чтобы его поместили в госпиталь в Буэнос-Айресе. Никакого ответа. Правда, президент Фаррель послал к нему военного врача, а потом двух гражданских специалистов. Преемник Фарреля генерал Авалос заявил по радио, что Перон не арестован. В ответ Перон сразу же отправил телеграмму, в которой сухо констатировал: «На острове я нахожусь под постоянным надзором вооруженных охранников…» По приказу Фарреля 17 октября в половине четвертого утра Перона переправили в центральный военный госпиталь.

Теперь Перона перевозят из госпиталя и почтительно препровождают на балкон Каса Росада. Он оказывается между Фаррелем и Авалосом, которые непрерывно кланяются, как статисты в последней сцене оперетты. Перон тоже приветствует толпу изящным жестом, достойным маркиза.

– Я поднялся с постели, несмотря на болезнь, чтобы успокоить вас, – говорит он.

Эвита находится здесь, в этой же толпе, но они не видят друг друга. Они ведут диалог через плотную стену толпы вслепую, отпуская одни и те же комплименты народу.

– Перон! Перон! Свободу Перону! – скандирует толпа.

Перон низко кланяется. Фаррель считает необходимым приблизиться к Перону и обнять его на глазах у всех. Толпой овладевает поистине истерическое ликование. Поцелуй, дарованный Перону, эта галантность двух каннибалов выглядит словно любовное послание народу.

Полковник Перон поворачивается к толпе и шепчет в микрофон:

– Я хотел бы всех вас прижать к сердцу, как прижал бы к сердцу родную мать.

Военные и полиция тоже находятся на площади. Их оттеснили, держат на расстоянии от всеобщего торжества. Кончается тем, что силы правопорядка поддаются массовой истерии и присоединяют свои приветственные крики к крикам толпы, которую они не осмелились разогнать дубинками. Армия труда поглощает армию в военной форме, лишает ее ореола доблести.

Одиннадцать часов утра.

– Откуда вы прибыли, полковник? – кричат из толпы.

Перон продолжает бормотать в микрофон:

– Не будем вспоминать об этом…

Толпа восторженно приветствует человека, на котором лежит отпечаток античного величия. Любимые полковником рабочие пускаются в пляс прямо на улице. На Пласа де Майо бушует ликование. Дескамисадос танцуют, как гаучо вокруг противня с жарким. Они так горды, будто произвели на свет Александра Великого. Модный певец по имени Педро Картуччи, которого прозвали аргентинским Бингом Кросби, победно подхвачен толпой. Его втаскивают на балкон Каса Росада. Генералы, не желающие расстаться со своей безумной мечтой, просят его спеть «Хорст Вессель», любимую песню членов ГОУ. Но Педро Картуччи, отлично расслышавший их пожелание, обрушивает на толпу революционную песню.

Три месяца спустя, чтобы спастись от полиции Перона, Картуччи пришлось бежать в Уругвай, переодевшись старой индианкой.

8

Ни к чему держать армию в Южной Америке. Границы так растянуты, что потребовались бы миллионы солдат для их охраны. Впрочем, все территориальные и пограничные разногласия рассматриваются международными трибуналами под благожелательным патронажем Соединенных Штатов, которые ни в коем случае не желают войны на континенте. Казалось бы, армия в Южной Америке могла бы заботиться о защите конституции. Но именно эта армия нарушает конституционные права граждан, стремится поставить их на колени, попирает общественное мнение, короче говоря, заявляет о своем существовании лишь сиянием пуговиц на мундирах. Армия в Латинской Америке – необъятная паразитирующая сила, задыхающаяся под маской самоуспокоенности и отыскивающая оправдание своего существования. Как правило, кончается тем, что армия начинает служить диктаторам, которые могут осыпать офицеров золотом.

Генералы на балконе Каса Росада расплывались в улыбках. Они были уверены, что успех Перона – их успех, что ГОУ возродится, что Гитлер высадится на побережье Аргентины безлунной ночью не в виде бесприютного трупа или призрака, а в ореоле триумфатора, который сдерживает свои обещания.

До встречи с Пероном на социальном часе Ра-Дио-Бельграно Эва Дуарте безрезультатно трясла погремушкой «любовь к народу» в надежде сблизиться с депутатами-социалистами. Эти люди принимали ее за мелкую интриганку и легкомысленную девицу, которая, не добившись успеха в мире кино и театра, пыталась утвердиться в политике. Депутаты, сталкивающиеся с ней ранее под лозунгом «любовь к народу», замечали в Эвите лишь сексуальный призыв, тогда как ее амбиции были лишены сексуальной окраски. Она могла завоевать лишь такого человека, который, как и она, презирал любую сексуальность.

Мужчина для нее был статистом, лишенным возможности вырваться за рамки предписанной ею роли. По этой причине признанные дамские угодники испытывали к ней откровенную неприязнь. Мужчина, по мнению Эвиты, не мог стать ни соратником, ни спутником жизни. Он навсегда оставался подчиненным, неразумным ребенком.

Такому подчиненному, огражденному от восприятия магии прекрасного пола и победившему благодаря ей и ее безумству, Эвита диктует вечером 17 октября свою волю, волю женщины, не знающей любви:

– Теперь больше нет причин откладывать женитьбу…

* * *

После кратковременной обжигающей эйфории, пережитой на балконе Каса Росада, Хуан Перон снова попал в руки Эвиты. Полковник был грустен, подавлен и растерян. Эва Дуарте требовала женитьбы, как требуют немедленной уплаты старого долга, с которым и без того уже слишком долго мешкали. Перон, желая сохранить пути к отступлению, напустил на себя мрачный вид. Те, кто встречались с ним в течение четырех дней до принятия рокового решения, видели его удрученным, словно он вновь оказался в заточении.

Перон отчаянно боролся в эти дни, как борется утопающий, потом сдался под гнетом усталости, отступил перед крикливым напором. Ему с трудом удалось убедить Эву сохранить гражданское бракосочетание в тайне на какое-то время. Он пообещал Эвите, что воображение публики можно будет поразить религиозной церемонией в великий день декабря. Для них будут звонить рождественские колокола. Они воспользуются этим звучным фоном.

В тот фатальный день 21 октября Перон испытал даже некоторое облегчение, убедив себя, что в женитьбе есть хотя бы одно преимущество: его перестанут постоянно дергать. И сдался, утешая себя таким образом.

Холодная и жесткая Эвита тенью промелькнула в той неафишируемой, но все же вполне официальной церемонии. Здесь не было места ни чувственности, ни соблазну. Сцену бракосочетания она играла так же скованно, как если бы все происходило перед кинокамерой. Это была мистическая женитьба, и Перон исполнял в ней роль манекена. Эвита же соединялась неразрывными узами с одним божеством – с толпой.