Текст книги "Квинтет из Бергамо"

Автор книги: Шарль Эксбрайя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

– Слов нет, повод вполне достаточный, однако я нахожу, что профессорское звание не дает вам права на шутки столь дурного тона, особенно в доме, где сейчас траур!

– Я попросил бы вас, дон Марчелло, избавить меня от вашей притворной скорби. Бесполезно убеждать меня, будто вы и вправду убиты горем. Ведь смерть донны Софьи вас вполне устраивает – я бы даже сказал, слишком устраивает – так что не надо изображать тут передо мной убитого горем супруга! Теперь у вас развязаны руки, она не будет больше стоять между вами и вашей любовницей!

– Ваше счастье, – сжав кулаки, прошипел младший Гольфолина, – что сейчас не время поднимать в доме скандал, не то у меня просто руки чешутся набить вам физиономию!

– Вот так вы мне нравитесь куда больше, по крайней мере, естественно, а вся эта напускная скорбь вам совершенно не к лицу!

Дону Марчелло явно стоило больших усилий взять себя в руки.

– Но я и понятия не имею, о чем вы говорите... какие-то покушения... И Тереза вовсе не моя любовница... Мы любим друг друга, что правда, то правда... Но не более того...

– Расскажите это кому-нибудь другому!

– Сожалею, что вы мне не верите, но, в сущности, это не имеет никакого значения: моя личная жизнь не касается никого, кроме меня самого.

– И тех, кто может оказаться жертвой ваших страстей – как я, например!

– Это что у вас, навязчивая идея? – пожал плечами молодой человек.

– Но ведь не приснилось же мне, когда кто-то стрелял в меня у паперти церкви Санта Мария Маджоре? А потом последовал за мной внутрь церкви, а?

– Не понимаю, почему вы так настаиваете, что это был именно я...

– Потому что вы единственный, у кого есть причины желать моей смерти!

– Уж не ревность ли?

– Именно ревность!

Дон Марчелло немного помолчал, потом тихо поинтересовался:

– Скажите, синьор профессор, вы иногда смотрите на себя в зеркало?

– Странный вопрос... и к тому же довольно бесцеремонный, вы не находите?

– Так вот, если бы вы хладнокровно изучили свое изображение, то сразу поняли бы, что у пожилого господина с вашей внешностью нет ровно никаких шансов тронуть сердце девушки вроде Терезы.

– А что вы такого особенного нашли в моей внешности?

– Да нет, ничего, дело даже не во внешности, а в том, как она соответствует времени...

– Что-то не пойму, к чему вы клоните?

– На вас посмотреть, такое впечатление, будто вы только что вышли после аудиенции при дворе короля Витторио-Эммануэле, этак году в 1910-м...

Ромео ни на секунду даже в голову не пришло, что Марчелло может говорить совершенно искренне.

– Эти дурацкие выдумки,– ухмыльнулся он,– лучше любых признаний выдают вашу безрассудную ревность.

– Я и не собирался ни в чем вас убеждать. А теперь вернемся к теме нашего разговора: я никогда не покушался и впредь не имею ни малейших намерений покушаться на вашу жизнь. Вы можете сколько душе угодно строить глазки Терезе. Мне это совершенно безразлично. Мы не любовники, но очень любим друг друга, и я надеюсь на ней жениться. С Софьей у нас все равно никогда не ладилось. Она только и умела, что целыми днями хныкать и жаловаться на свою судьбу.

– А может, у нее были основания?

– Возможно...

Дон Марчелло поднялся.

– Если это все, что вы хотели мне сказать, то позвольте откланяться.

– Еще одну минуту... Скажите, тело донны Софьи уже привезли назад?

– Нет... Этот кретин комиссар настоял на вскрытии. Завтра утром нам привезут ее назад, похороны послезавтра. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Уже направляясь к двери, молодой Гольфолина вдруг резко обернулся:

– Скажите мне, синьор профессор... Если эта история с покушением не плод вашего воображения... с чего бы это кому-то желать вашей смерти? Ведь обычно профессора археологии никому особенно не мешают, а?

– Понятия не имею.

– А вот в этом-то, синьор, я совсем не уверен.

Прислушиваясь к удалявшимся шагам позднего гостя, Ромео подумал, что начинает вызывать слишком много любопытства и что вряд ли ему еще долго удастся скрывать свое настоящее имя и профессию. Надо как можно скорее добиться результатов. В глубине души он даже был рад, что мотивом покушения оказалась вовсе не ревность, это доказывало, что он действительно близок к цели. Вся беда в том, что кому-то показалось, будто он гораздо ближе к истине, чем это было на самом деле. Надо попытаться хорошенько вспомнить все, что он делал с момента появления в Бергамо. Может, тогда он догадается, у кого мог вызвать подозрения.

Завернувшись в халат, веронец уже приготовился было лечь в постель, когда за дверью вдруг послышалась какая-то возня. Он поспешил к двери, открыл ее и обнаружил на пороге Терезу, которая пыталась увести донну Клелию.

– Что здесь опять происходит?

– Она рвалась к вам в комнату, – призналась смущенная служанка. – Хорошо, что мне удалось вовремя ее остановить. Ну пошли, донна Клелия, прошу вас, вам уже давно пора спать.

– Вот видишь, Серафино, – захныкала старушка, – они всегда сильнее... Делают все, чтобы нас разлучить... Защити меня, Серафино!

– Никто не сможет помешать нам вырваться отсюда, – проговорил Тарчинини, положив руку на старушкино плечо,– и счастливо зажить вдвоем в Мантуе, но для этого надо набраться сил... Так что идите, отдыхайте, донна Клелия. Я позабочусь о вас.

Она с каким-то исступленным восторгом слушала сладкую ложь Ромео, но что ему еще оставалось делать в такой ситуации?

– Я уже достаточно взрослая,– вырвалась донна Клелия из цепких рук Терезы,– чтобы самостоятельно дойти до своей комнаты, и не позволю всякой прислуге вот так хватать меня руками!

Она присела перед Тарчинини в глубоком реверансе и нежно шепнула:

– До скорой встречи, любимый.

И какой-то не по возрасту легкой походкой устремилась прочь от почему-то пристыженного веронца и служанки.

– И давно это с ней?

– Во всяком случае, я ее другой и не знала.

– А почему ее не отправят в клинику?

– Они не хотят, чтобы об этом стало известно, боятся огласки.

– Понятно... Тереза, я хотел бы с вами поговорить, буквально одну минутку, – попросил он, увлекая девушку к себе в комнату. – Я только что беседовал с доном Марчелло. Он утверждает, что вы не любовники, но любите друг друга.

– Это правда,– проговорила она, посмотрев ему прямо в глаза.

– И когда же это вы в него влюбились?

– Почти сразу же, как пришла в этот дом.

– А как же донна Софья?

– Она всегда ненавидела его... как и все семейство.

– Почему?

– Этого я не знаю.

– А после ее смерти вы не пытались понять, почему она это сделала?

– Конечно, пыталась.

– И к чему же вы пришли?

– Я думаю... мне так кажется... что она была влюблена в нашего постояльца... этого Альберто Фонтегу. Может, даже, они собирались вместе куда-нибудь, кто знает? Должно быть, эта смерть была для нее очень тяжелым ударом...

– Настолько тяжелым, чтобы довести ее до самоубийства?

– А почему бы и нет? – вполне искренне проговорила Тереза.

– А кто это приходил за вещами вашего постояльца?

– Я его не знаю. Никогда его раньше не видела. Думаю, он не из наших краев, наверное, какой-то приезжий.

– А не могли бы вы мне его описать?

Портрет, который бегло набросала ему служанка, ровно ничего не дал полицейскому. Он мог подойти кому угодно.

– А этот Фонтега, как он выглядел?

– Такой высокий парень, худой, довольно смазливый на вид... Знаете, они с донной Софьей очень подходили друг к другу... Он тоже все время выглядел каким– то несчастным...

– А как случилось, что он попал к вам в дом?

– Насколько мне помнится, так же, как и вы.

– Но ведь я пришел сюда по рекомендации дона Джованни.

– А он... по-моему, он как-то говорил мне, будто его послал сюда хозяин кабачка «Меланхолическая сирена».

И вот тут-то у Тарчинини вдруг появилось ощущение, что он наконец-то близок к цели. Рассыпаясь в благодарностях, он порывисто обнял Терезу.

– Что это с вами, синьор профессор? – отпрянула слегка удивленная девушка.

– Ах, девочка моя, вы и сами не знаете, что вы для меня сделали! У меня даже сразу весь сон прошел, и я знаю, что не засну, пока не поговорю с этим симпатичным Луиджи Кантоньерой.

– Ma che! Почему вы так интересуетесь этим Фонтегой?

– Скажем, это мой маленький секрет, который я вам открою, когда придет время.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Почему же Луиджи Кантоньера сказал ему тогда неправду? По какой такой причине он предпочел скрыть от него, что это он послал Баколи в семейство Гольфолина? И что он хотел утаить, утверждая, будто понятия не имел, что Баколи жил под чужим именем? Какие бы объяснения ни дал ему теперь хозяин «Меланхолической сирены», он все равно останется подозреваемым номер один, наведшим, наконец, Тарчинини на первый серьезный след. Джульеттин муж уже ни капельки не верил, будто и вправду стал жертвой ревнивца, в чем так старательно пытался убедить его Луиджи. А с какой стати ему толкать полицейского на этот ложный след, если он не знает преступника и не пытается отвести от него подозрения? Маловероятно, чтобы это был он сам. Тогда кто же? В этот момент ему снова пришел на ум молодой моряк, с которым столкнулся тогда в дверях бара, ведь было же в нем что-то необычное, что привлекло тогда его внимание... Но что? Веронец предчувствовал, что ответ на этот вопрос окажется той самой нитью, с помощью которой ему удастся распутать весь клубок. И направляясь к Старой площади, Тарчинини не переставая ломал себе голову, пытаясь припомнить так поразившую его тогда деталь. Веронец был так поглощен размышлениями, что даже не заметил, как кто-то потихоньку, неслышными шагами подкрался к нему сзади. И рухнул, так и не поняв, что же с ним произошло.

***

Впоследствии выяснилось, что полицейский остался тогда в живых только благодаря своей излюбленной шляпе с загнутыми полями. Удар, который был призван капитально размозжить ему череп, пришелся немного в сторону и притупился благодаря толщине доброкачественного фетра – а Джульетта еще всегда упрекала его, будто он слишком дорого платит за шляпы!.. Так что в результате череп не пострадал, и дело ограничилось глубокими, этак в пару-тройку сантиметров, вплоть до кости, ранами на голове, на которые потребовалось немедленно накладывать швы.

Придя в себя, с туго забинтованной головой, в больничной палате, куда его привезли в бессознательном состоянии, Тарчинини пытался в обществе Даниэле Чеппо, не скрывавшего радости, что коллеге удалось без особых потерь выпутаться из такой скверной передряги, выяснить, что же с ним все-таки произошло.

– Оказывается, крепкие же у вас, веронцев, головы!

– Поверьте, я первый, кого это искренне радует!

– У вас есть хоть малейшие подозрения, почему они вдруг решили вас убрать?

– Кто-то очень испугался, как бы я не докопался до истины. Именно потому, что они считают меня гораздо ближе к цели, чем я есть на самом деле, они ударились в панику и совершили эту оплошность. Еще большей ошибкой с их стороны оказалось то, что я остался в живых.

– Ma che! Уж не хотите ли вы сказать, будто об этом жалеете, а?

– Разумеется, нет.

– А как насчет личности преступника?

– Не знаю, может, это тот же самый человек, что пытался убить меня у церкви Санта Мария Маджоре. И в этом случае можно предположить, что он подстерегал меня, когда я вышел той ночью. Но как он мог предвидеть, что мне вздумается совершить эту ночную прогулку?

– И что же из этого следует?

– А то, что единственной, кому я сообщил о своем намерении немедленно увидеться с Кантоньерой, была Тереза, служанка семейства Гольфолина. Видимо, она успела предупредить кого-то, кто поджидал меня на улице, но тогда остается признать, будто кто-то круглосуточно дежурил у дверей, готовый в любую минуту следовать за мной по пятам, что мне кажется весьма маловероятным.

– В таком случае, речь может идти о ком-то, кто живет в этом доме, не так ли?

– Это предположение кажется мне более чем правдоподобным.

– Но, значит, приходится признать, что Гольфолина вместе с Кантоньерой замешаны в подпольной торговле наркотиками?

– Что ж, и это не исключено. Однако, даже оставляя в стороне тот факт, что эти меломаны весьма мало похожи на торговцев наркотиками, не следует забывать, что именно Тереза сообщила мне, будто это хозяин «Меланхолической сирены» направил когда-то к ним в дом небезызвестного Баколи.

– Но, может, она никак не замешана в этом деле и даже не подозревала о том, что творилось вокруг?

– С другой стороны, Тереза была единственной, кто знал, что я собираюсь немедленно отправиться к Кантоньере.

– Короче говоря, чем дальше в лес, тем больше дров, так что ли?

– Да нет, я уверен, что уже совсем близок к истине, такое впечатление, будто меня отделяет от нее какая-то легкая пелена, и я просто никак не могу догадаться, как сделать, чтобы она, наконец, спала...

– И в чем же она заключается?

– Если бы я знал... – вздохнул Ромео.

– Кстати, Тарчинини, чуть не забыл: судебно-медицинская экспертиза установила, что донна Софья была буквально накачана наркотиками.

Наш веронец так и подпрыгнул в постели, тут же застонав от боли.

– Что же вы до сих пор молчали? – морщась, накинулся он на бергамского коллегу. – Накачана наркотиками... А между тем по ее виду я бы никогда не сказал, чтобы она была из тех, кто злоупотребляет наркотиками...

– Может, она просто решила прибегнуть к этому средству, чтобы не струсить и иметь мужество покончить с собой?

– Мой дорогой Даниэле Чеппо, да будет вам известно, что наркотики, наоборот, изглаживают из памяти все заботы и скорее возвращают желание жить. И можно ли предположить, чтобы в таком состоянии она все-таки решилась наложить на себя руки?

– Доктор воздерживается от окончательного суждения, однако все-таки склонен думать, что это весьма маловероятно.

– Я тоже так думаю. Должно быть, кто-то – не берусь сказать, кто и каким образом – заставил донну Софью наглотаться наркотиков, чтобы потом повесить ее и представить это как самоубийство...

– Но кто мог бы решиться на такое страшное дело?

– Надо полагать, кто-нибудь из родственничков.

– Но ведь это же чудовищно!

– Вы не хуже меня знаете, дорогой друг, что чудовищное есть непременный элемент нашей профессии.

– Но все же не будем, Тарчинини, давать волю нашему воображению! С чего бы, спрашивается, им ее убивать?

– Здесь возможны две гипотезы: либо дон Марчелло совершенно открыто крутил любовь с Терезой, но и в этом случае маловероятно, чтобы он действовал в одиночку. Скорее всего, служанка была его сообщницей, ибо вместе с ним в первую очередь выигрывала в результате задуманной операции. Или же – в случае, если мы отдадим предпочтение гипотезе, что семейство Гольфолина и есть то гнездо торговцев наркотиками, которое мы ищем, – следует предположить, что в данном случае мы имеем дело с групповым преступлением, в котором замешаны все его члены, за исключением, разве что, этой сумасшедшей старухи и, может, еще ее мужа...

– Ну, а его-то почему?

– Да потому, что бедняга произвел на меня впечатление человека, который привык скорее подчиняться, чем командовать.

– Все это звучит очень красиво, однако не дает никакого ответа на вопрос, который я вам задал. Если исключить убийство из ревности, то что же могло заставить это семейство совершить такое злодейское преступление?

– Точного ответа у меня пока еще нет. Так что вынужден довольствоваться собственными домыслами. Донна Софья была явно несчастлива. Она прекрасно знала о чувствах, которые испытывал ее муж к Терезе. Она очень скверно играла на скрипке – настолько, что я никак не могу понять, как она могла решиться выступать с квинтетом? Остается предположить, что у них была какая-то уж очень непритязательная публика... Наконец, она явно ненавидела родителей мужа. Возможно, она подозревала, что они заодно с сыном? Или же – как она тогда крикнула при мне донне Клаудии – грозила раскрыть какие-то ставшие ей известными семейные тайны? Так или иначе, дражайший коллега, ясно одно: эти наркотики, приняла ли она их по доброй воле или нет, их ведь надо было где-то достать, ведь так? А ведь у вас в Бергамо, что там ни говори, они на улице не валяются... Если, конечно, наркотики не хранятся где-то поблизости, в доме...

– Должен признаться, все это звучит очень убедительно. Я восхищаюсь вами, Тарчинини.

– Не вижу никаких причин для восхищения, потому что, если разобраться, я вел себя на редкость по-дурацки. Похуже самого бездарного новичка. Может, слишком поддался чарам обворожительной Терезы? Или оказался чересчур чувствителен к внешней респектабельности семейства Гольфолина? Сам не знаю... Даже Кантоньере с его мрачноватой обходительностью, и тому удалось обвести меня вокруг пальца...

– Вы так говорите, будто уже заранее уверены в их виновности...

– Конечно, уверен, дон Даниэле... ведь это диктует самая простая логика. К несчастью, куда сложней доказать их виновность... Однако если снова обратиться к простой логике, то с этих позиций для меня так и остаются необъяснимыми два факта. Во-первых, почему Тереза выдала мне Кантоньеру, если он и вправду их сообщник? И во-вторых, почему они убили Баколи, если он тоже был их сообщником? И если он действительно был их сообщником, то почему решил их предать?

– В общем, насколько я понимаю, дорогой Тарчинини, вам еще начать да кончить, так что ли?

– Да… дел еще невпроворот. И все-таки я рассчитываю послезавтра все закончить.

– От всей души желаю удачи. А теперь скажите, чем я могу вам помочь?

– Ничем.

– Ничем?

– Посудите сами, дон Даниэле: для меня единственный шанс разоблачить преступников – это делать вид, будто ничего не случилось, и продолжать старую игру... Надо оставить их в покое... пусть себе думают, будто вне подозрений… и вот тут-то я и выложу свои козыри.

– Ma che! А если они опять попытаются вас убрать?

– Риск – благородное дело... Ничего не поделаешь, такая уж у нас профессия, но вы не волнуйтесь, я буду очень осторожен.

Но при всем желании продемонстрировать стоическую отрешенность Ромео не смог утаить предательской дрожи в голосе.

***

Не успев попрощаться с коллегой, Тарчинини тут же заснул мертвецким сном и преспокойно проспал много часов кряду. Когда он наконец проснулся, голова все еще слегка побаливала, но вполне терпимо даже для такого неженки, каким был наш Ромео. И в тиши этой крошечной палаты, опрятной и светлой, веронец принялся размышлять над не дающей покоя загадкой. Как он уже сказал инспектору Чеппо, у него теперь не было сомнений в виновности Кантоньеры и кого-то из семейства Гольфолины, в число которых он, сделав над собой усилие, включил и Терезу. Эта мысль вызывала у него глубокую тоску. Романтик по натуре, он искренне хотел видеть всех преступников не иначе как с бандитскими рожами, и был огорчен, что у столь очаровательной женщины, предмета его тайного обожания, оказалась такая черная душа. Предательство, скрывавшееся за симпатичным на вид лицом, всегда казалось ему верхом вероломства. Бессознательно он уже придумывал Терезе какие-то оправдания. Может, она просто исполняла чужую волю. Ради любви или из страха? Но кто же тогда у них за главаря? Дон Ладзаро? Или, может, дон Марчелло? Да нет, что-то непохоже, чтобы мужчины верховодили в семействе Гольфолина... Стало быть, остается донна Клаудия? Или, может, все возглавляла эта парочка, Марчелло с Терезой? А какое же тогда место во всех этих темных делишках отводилось Кантоньере? Если бы только Тарчинини удалось наконец вспомнить, что же его тогда поразило в том моряке, с которым он столкнулся в дверях заведения Луиджи?..

Около четырех пополудни веронского коллегу навестил комиссар Манфредо Сабация. Не в силах сдержать эмоций и даже прослезившись, бергамец порывисто обнял Тарчинини.

– Когда я узнал... Ах, Боже правый!.. Меня сразу охватили такие угрызения совести! Вы понимаете? Ведь, в сущности, это я... я один во всем виноват! Можно сказать, насильно вырвал вас из вашей спокойной Вероны... Представляете себе, с какими глазами я сообщал бы о вашей кончине синьоре Тарчинини? Даже подумать страшно!

– Ну, мне, знаете ли, это представлять не обязательно, я бы все равно этого не увидел.

– Не понял? Ах, да... конечно... Но она бы с полным правом назвала меня убийцей!

– В том числе и убийцей.

– Не понял?

– Просто в драматических ситуациях Джульетта обычно не очень стесняет себя в выражениях...

– И потом еще дети... Трудно представить, но мне пришлось бы им сказать, что по моей вине они остались сиротами!

Тарчинини не просто увидел эту сцену, он уже полностью переживал их горе.

– Poverelli... Бедняжечки... – каким-то сдавленным голосом простонал он.

– Нет, никогда... – схватил Сабация за руки Ромео, – никогда я не смог бы...

Взволнованные до глубины души, они смотрели друг на друга и, смешивая действительность с вымыслом, искренне оплакивали событие, которое явно не произошло, но теоретически вполне могло бы случиться. Другим нас не понять, говаривал обычно Тарчинини, когда кто-то в его присутствии упоминал о том, как иностранцы реагируют на манеры и повадки итальянцев, и добавлял при этом: они думают, раз мы так много жестикулируем руками при разговоре, то мы уже не способны с толком пользоваться ими для других целей, благополучно забывая, что именно мы слывем самыми искусными в мире строителями; они полагают, раз мы наделены таким удивительным воображением, значит, не способны приноровиться к действительности, а ведь им невдомек, что просто итальянец всегда одновременно живет в двух измерениях: в том, где вещи таковы, каковы они есть на самом деле, и другом, воображаемом, где вещи предстают такими, какими они могли бы быть, и что они достаточно наделены поэтическим чувством, чтобы благополучно смешивать два этих мира, ничуть не лишаясь способности добывать хлеб свой насущный. Вот так и Сабация с Тарчинини, оба отличные полицейские и, когда нужно, обеими ногами прочно стоящие на земле, не смогли отказаться от удовольствия слегка себя «попугать» – дабы потом полней насладиться настоящим, где они, находясь в абсолютной безопасности, с удовольствием смаковали воображаемые несчастья. Прирожденные актеры, они, едва выпадала свободная минутка, любили поломать комедию, но комедию, где все актеры совершенно искренни. Вот этой-то искренности никогда и не смогут понять иностранцы.

– Я счел своим долгом, – проговорил наконец Сабация, оправляясь от этого коллективного смятения чувств, – попросить своего коллегу Мальпагу сообщить вашей жене... одновременно... как о произошедшем с вами несчастном случае, так и о вашем выздоровлении.

– Ma che! Ничего лучшего вы не могли придумать?!

– Но почему?

– Вы не знаете Джульетту... – покачал головой Ромео. – Да она же теперь всю Верону вверх дном перевернет...

– Ну, это уж вы преувеличиваете!

– Разве что самую малость... Ладно, раз уж я не умер, давайте-ка не будет даром терять времени... Вы не могли бы достать мне подробную информацию о квинтете Гольфолина?

– О квинтете?..

– Да... Мне хотелось бы выяснить кое-какие детали, которые страшно интригуют меня в этом маленьком музыкальном коллективе.

– Хорошо... В таком случае я попрошу как можно скорее навестить вас местного антрепренера Этторе Милаццо. Мне кажется, во всем Бергамо он один со знанием дела мог бы дать вам точные сведения о Гольфолина, он уже давно занимается организацией их концертов.

***

Синьор Милаццо появился в больнице к семи часам вечера. После длительных переговоров его в конце концов согласились пропустить к раненому. Едва оказавшись в палате, он принялся извиняться за опоздание.

– Вы понимаете, синьор Тарчинини, я сегодня целый день провел в Брешии и, едва вернувшись к себе в контору, нашел записку, что мне звонил комиссар Сабация. Я тут же перезвонил, и он попросил меня немедленно вас навестить. У меня даже не было времени выяснить, в чем дело и... вот я к вашим услугам.

– Благодарю вас, синьор. Насколько я понял, вы занимаетесь организацией концертов?

– Совершенно верно.

– В таком случае, вам, должно быть, известно семейство Гольфолина?

– Это те музыканты, что живут в старом городе? Разумеется.

– Мне хотелось бы узнать, что вы о них думаете?

– В каком смысле, синьор?

– В профессиональном, разумеется.

– Ей-Богу, даже не знаю, что и сказать... вполне приличные музыканты, но не более того. Пару лет назад мне казалось, что они смогут добиться большего, но, увы, мои ожидания не оправдались... Они добросовестные, стараются, но нет той Божьей искры, которая способна зажечь искушенную аудиторию... В общем, довольно заурядные исполнители... и больше ничего. Так что посылать их в крупные города и думать нечего... Так... выступают на каких-нибудь провинциальных благотворительных вечерах, дают концерты для неимущих студентов... В общем, они вполне способны удовлетворить вкусы не слишком взыскательных меломанов, у которых больше энтузиазма, чем музыкальных познаний... Лично я не могу себе позволить слишком много заниматься музыкантами подобного сорта... Вы понимаете, что я имею в виду, не так ли?

– Прекрасно понимаю... Дело в том, синьор Милаццо, что я живу в доме Гольфолина.

– Вот как?

– Мне как-то раз любезно разрешили присутствовать у них на репетиции... и, вовсе не претендуя на роль специалиста, я, должен вам признаться, был несколько разочарован.

– Разочарованы? Это в каком же, синьор, смысле?

– Понимаете, если Ладзаро, Марчелло и Клаудия Гольфолина произвели на меня впечатление вполне профессиональных музыкантов, а старик Умберто, на мой взгляд, вполне корректно вел свою партию, то донна Софья...

– Донна Софья?

– Еще раз повторяю, синьор, что я не очень искушен в музыке, но мне показалось, что донна Софья играла более чем посредственно... она ошибалась... фальшивила... сбивалась с такта... одним словом, я никак не мог понять, как люди, заплатившие за билеты, могут терпеть такое, с позволения сказать, дилетантство?

Посетитель выглядел искренне удивленным.

– Боюсь, синьор Тарчинини, я не совсем правильно вас понял... Вы ведь говорите о семействе Гольфолина, что живет в старом городе, не так ли?

– Да, именно о нем.

– Ma che! Тогда почему же вы упоминали о доне Ладзаро, доне Марчелло, донне Клаудии, доне Умберто и донне Софье?

– А что вас удивляет?

– Дело в том, синьор, что квартет состоит не из пяти человек, а из четырех!

– Но это вовсе не квартет, а квинтет!

– Вы уж извините, синьор, но у семейства Гольфолина всегда был квартет: две скрипки, альт и виолончель.

– Но ведь донна Софья...

– По всей видимости, вы имеете в виду супругу дона Марчелло? Такая довольно бесцветная молодая дама, да?

– Да-да, совершенно верно...

– В таком случае могу вас заверить, что, насколько мне известно, она никогда не играла на публике.

На сей раз настал черед удивляться Ромео. Зачем Гольфолина понадобилось играть перед ним этот фарс? С какой целью заставили они тогда Софью выступать перед Ромео? По всей видимости, хотели убедить его, будто и она тоже играет в их маленьком семейном ансамбле. Но почему? И кто первым сказал ему, что это квинтет, а не квартет? Ясно, что все они сообщники… но в чем?

Синьор Милаццо распрощался с веронцем, как следует и не поняв, что все это значило и зачем его с такой поспешностью попросили нанести этот странный визит. Единственная уверенность, которую он вынес из этой встречи, сводилась к тому, что синьор Тарчинини, по всей видимости, не очень-то разбирается в музыке, если не в состоянии отличить квартета от квинтета. Ромео же даже не очень заметил исчезновение посетителя, ломая голову над тем, с какого же момента они все начали водить его за нос. И ответ на этот вопрос не доставлял ему ни малейшей радости.

Растянувшись на постели, полицейский уже, наверное, в сотый раз перебирал в памяти все элементы головоломки, которая никак не давалась ему в руки. Он знал, что ему уже известны все члены этой группы по торговле наркотиками, но никак не мог понять механизма ее действия. Как ни крути, но что еще могло заставить Гольфолина изображать из себя квинтет, если не желание оправдать участие донны Софьи во всех их концертных турне? Хотя, с другой стороны, она спокойно могла бы сопровождать их просто в качестве жены Марчелло. Значит, это не подходит, надо искать что-то другое. Почему семейству Гольфолина могло понадобиться, чтобы донна Софья повсюду ездила вместе с ними? Они ее явно не жаловали, она отвечала им тем же, и притом угрожала, что расскажет всем... Интересно, о чем?

И, не думая отдыхать, хотя врач прописал ему полный покой, Ромео, весь дрожа как в лихорадке, то закипая от злости, то цепенея от собственного бессилия, бился над загадкой, которая никак не поддавалась его мозговой атаке. Не в силах заснуть, он снова и снова перебирал в голове вопросы, без ответа на которые ему ни за что не обезвредить это странное семейство. Для чего им так нужна была донна Софья, что они сочли необходимым полностью ввести ее в свой ансамбль, не остановившись даже перед тем, чтобы изображать квинтет вместо квартета? Какие отношения связывали Гольфолина с Кантоньерой? Почему у Баколи вдруг сдали нервы, и он решил переметнуться в противоположный лагерь? Ведь тот факт, что в дом Гольфолина его послал хозяин кабачка, неопровержимо доказывает, что он тоже был из их компании.

Как уж на сковородке, Тарчинини снова и снова переворачивался на своей больничной койке. В больнице царило полное безмолвие. Где-то вдали старинные часы пробили первый час нового дня. Счастливые... те, кто может заснуть, с горькой завистью подумал Ромео. Споря с самим собой, он все пытался обнаружить мотивы, по которым Гольфолина заставили тогда Софью принять участие в репетиции, даже рискуя, что постоялец мог заметить, сколь дилетантски беспомощно ее исполнение. Если хорошенько поразмыслить, то это не только странно, но и довольно небезопасно. Какое, в конце концов, дело веронцу, играет Софья вместе с семейством или нет? Чтобы оправдать ее отъезд из Бергамо на гастроли? Но с какой стати это должно интересовать приезжего профессора археологии? И тут вдруг ему стало совершенно очевидно, что если Гольфолина и играли перед ним эту комедию, то единственно потому, что с самого начала знали, кто он есть на самом деле. И этот наспех поставленный спектакль разыгрывали они вовсе не перед самозваным неаполитанцем, а перед комиссаром полиции Тарчинини, чье присутствие в доме не на шутку их встревожило. Пусть так, но почему же, в таком случае, они согласились сдать ему комнату? Ведь проще простого было взять и отказать с самого начала... И тут опять же напрашивался один-единственный ответ: когда Тарчинини пришел туда впервые, Гольфолина еще не подозревали, что он мог представлять для них хоть какую-нибудь опасность. Когда же они все это обнаружили и каким образом? И с горечью, все возраставшей по мере того, как он продвигался вперед в своих логических построениях, Ромео вынужден был признать: все просто-напросто смеялись за его спиной – и Гольфолина, и Кантоньера, и Тереза. Подумав об унизительной роли, которую отводили ему в этом спектакле, он затрясся от ярости. Уязвленное самолюбие до предела напрягло умственные способности комиссара, заставило собрать в кулак всю волю и энергию, бросить все силы на скорейшее разоблачение этих негодяев, виновных не только в преступлениях перед обществом, но и позволивших себе сделать мартышку из самого проницательного полицейского во всей Вероне. Такого оскорбления Тарчинини снести не мог и, будто на втором дыхании, с остервенением снова начал ломать голову над загадкой.