Текст книги "Черный порошок мастера Ху"

Автор книги: сёстры Чан-Нют

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Мандарин Тан считает, что они обязательно должны проявиться, потому что грабежи участились.

Врач обернулся к ученому и сказал доверительно:

– Я знаю об извращениях, связанных с мертвецами. У некоторых мертвое тело, доступное для любых желаний, вызывает чувство наслаждения. Для одних они – объект любви, другие их попросту едят.

– Послушайте, в самом деле, доктор Кабан! – возопил возмущенный Динь. – Речь идет только о пропаже надгробий!

– Возможно, – шепнул тот ему на ухо, – но кто знает, как эти самые надгробия используются? Как ложа любви или как разделочные доски?

При этом вопросе в лицо Диню пахнуло страшным зловонием – то был изящный образчик знаменитого дыхания доктора Кабана. Получив сполна, ученый, однако, стоически устоял перед искушением заткнуть собеседнику рот.

– Не хотите ли кусочек засахаренного имбиря? – спросил Динь, порывшись в своей котомке. – Мы уже довольно долго сидим, я проголодался.

Он мысленно порадовался своей предусмотрительности: его мешок был туго набит ароматными сластями и лакомствами с анисовым вкусом, которыми он надеялся соблазнить своего соседа со столь зловонным дыханием. Каково же было его огорчение, когда тот жестом отклонил его предложение:

– Благодарю за щедрость. Но я, видите ли, занялся фигурой и сижу на строгой мясной диете со сниженным потреблением жиров: на данный момент я могу позволить себе лишь сырое или сушеное мясо да требуху. И потом, все эти сласти испортят мне зубы.

Приблизив к ученому свое восхитительной красоты лицо, доктор Кабан раскрыл рот и продемонстрировал ему мелкие, как у хищника, зубы – острые и безупречно ровные. Зажав нос, Динь проглотил разочарование и спрятал оказавшиеся бесполезными съестные припасы.

Тем временем носильщики, удобно расположившись меж корней дерева, посмеивались вполголоса:

– Здорово наш ученый устроился с доктором Кабаном в этой кроличьей норе! – говорил Минь, молодой человек приятной наружности, один из лучших носильщиков мандарина Тана.

– Там, наверное, мягко и тепло, как меж грудей какой-нибудь красотки, – ответил его приятель Сюань, еле удерживаясь, чтобы не расхохотаться.

– А я и забыл про твой нездоровый интерес к женскому полу. Жаль, что это доктор Кабан, а не госпожа Свинья.

В ответ тощий Сюань замахал на него тонкими руками.

– Да будь он кто угодно, меня в жизни не заставишь поцеловать нашего славного доктора. Это же все равно что проглотить гнилое яйцо!

– Или отведать тухлых креветок, – добавил Минь, давая волю воображению.

– Или полуразложившееся мясо…

Однако последнее соображение поубавило веселости у кривоногого носильщика. С нескрываемым беспокойством в голосе он спросил:

– Скажи-ка, Минь, а ты веришь, что сегодня ночью покойники будут вставать из могил? Может, и правда, это мертвецы повылазили из своих гробов да и утащили собственные надгробия?

– Так оно и есть, старина, – ответил ему насмешник Минь. – Зачем им лежать под такими тяжеленными камнями?

Но тот не унимался, выставляя неопровержимые аргументы:

– Вспомни-ка, что рассказывал капитан Лам – у меня от его рассказа волосы на ногах встали дыбом. Его джонку потопила банда живых мертвецов. А вдруг, по зову кровожадного демона, все мертвецы повстают из своих гробов?

– Откуда ты понабрался таких мыслей? Вот обрадуется мандарин Тан, узнав, что его носильщик трусит, как какая-нибудь старушенция!

– Я слышал, что когда тебя схватит полуразложившееся тело, то твои жизненные силы начинают вытекать из всех отверстий, и ты остаешься как бы обескровленным, в общем полумертвым.

Минь скрестил на груди руки и посмотрел на приятеля, качая головой.

– Смотри как странно! То же самое с тобой происходит, после того как ты пообнимаешься с какой-нибудь пухленькой красоткой, из тех, что ты так любишь.

Динь больше не мог сидеть в своей узкой дыре. Он задыхался, зажатый, как цыпленок в скорлупе, и искал только предлога, чтобы улизнуть. Нет уж, больше он не поддастся на коварные уговоры мандарина Тана. В конце концов, он ученый, а не стражник. Его дело изучать классиков, а не строение тела доктора Кабана. Борясь с мрачными мыслями, он уже было собрался оставить свой пост, как вдруг какой-то шум заставил его поднять голову.

– Смотрите! Вот они! – тихонько воскликнул он.

И правда, на землю с приглушенным стуком обрушился могильный камень. Чей-то силуэт, окруженный странным зеленоватым свечением, словно извергнутый из мрака ночи, показался в облаке пыли, четко вырисовываясь в полутьме. Краем глаза Динь увидел, как оба носильщика застыли от страха.

– Это еще что за колдовское свечение? – прошептал пораженный ученый.

– Иногда в процессе разложения тело покрывается грибками, которые излучают свет, если только оно не изъедено светящимися червями, пожирающими его внутренности. И даже…

Доктор не успел закончить свои объяснения, как рухнул еще один камень, на месте которого появился другой силуэт, объятый таким же свечением. Он отряхнул пыль с плеч и с хрустом повертел головой. Жуткий звук трущихся одна о другую костей гулко прозвучал в тишине кладбища. Вслед за ним послышалось какое-то лихорадочное, дробное пощелкивание.

– Это носильщик Сюань стучит зубами от страха! – рассердился Динь. – Он же нас всех выдаст!

Действительно, покойники насторожились, а затем направились к укрытию носильщиков. Во тьме, быстрее крысы, спасающейся от ястреба, пронеслась чья-то тень. Это, не выдержав, дал тягу Сюань.

Один из мертвецов, проявив завидное проворство, громадными шагами бросился за ним. Еле держась на заплетающихся от страха ногах, Сюань оглянулся, и, как оказалось, напрасно. Увидев, что его с ужасающей скоростью догоняет мертвец, загипнотизированный зловещим свечением, несчастный окаменел от ужаса. Его преследователь, обнажив в усмешке прекрасно сохранившиеся, несмотря на долгое пребывание под землей, зубы, в один прыжок настиг жертву. Полевая мышь, попавшаяся в когти соколу, не могла бы издать крика более душераздирающего, чем вопль носильщика Сюаня, вложившего в свой стон весь ужас, пронизавший его существо.

– Минь, ко мне, сюда! Он высосет у меня весь мозг! – завизжал он, отбиваясь наудачу ногами, что вызвало у его мучителя лишь презрительную усмешку.

Увидев своего приятеля в лапах чудовищного привидения, бесстрашный Минь устремился ему на помощь. Его натренированные в длительных тяжелых переходах мускулы сжались, как пружины, затем распрямились, и одним броском он, словно хищный зверь, набросился на мертвеца, присосавшегося к его другу.

– Не бойся! Я держу эту пиявку!

Однако, едва обхватив того за шею, он с отвращением отпрянул. Кожа мертвеца источала какой-то липкий сок, не позволявший схватить его. Поборов брезгливость, носильщик попытался ухватить омерзительного противника поперек талии, но тот приподнялся, посмеиваясь, и, словно угорь, выскальзывающий меж пальцев рыболова, вывернулся у него из рук, так что тот просто уткнулся носом в костлявую спину Сюаня.

Тем временем ученый Динь тоже не стоял сложа руки. Отделавшись наконец-то от жирного напарника, он выскочил из своей дыры и приготовился к бою. Сжав кулаки, он подпрыгивал на широко расставленных ногах, наподобие кулачных бойцов, которым часто рукоплескал на ярмарках.

– Ну, давайте, идите сюда, черви поганые! Да я такую мелюзгу, как вы, каждый день давлю пригоршнями, когда тренируюсь с лучшими солдатами Империи!

Для пущей убедительности он стал крутить левой ногой и, решив, что это па ему вполне удалось, рискнул совершить прыжок. Второй мертвец, остолбенев от удивления, смотрел, как тщедушный человечек в измятой одежде топчется на месте, выписывая ногой уморительные круги. Приняв его удивление за страх, Динь совсем расхрабрился.

– Ах ты мразь! Жалкий кусок беглого мяса! Ну-ка, попробуй померяться силами с Динем, красным поясом ордена Анахоретов, магистром метемпсихоза и кавалером психопомпов!

Не поняв ни единого слова из его тирады, мертвец все же решил, что тот ругается, и, не задавая лишних вопросов, пошел в атаку. Он воспользовался невниманием своего противника, занятого исполнением пируэта, за которым должен был последовать сложный прыжок, и нанес ему страшный удар кулаком, от которого ученому чудом удалось увернуться. Избежав благодаря своей акробатике неминуемой смерти, он сразу счел себя полубогом в искусстве единоборства и решил произвести кувырок без участия рук. Ноги его при этом занесло в сторону, и они попали его врагу прямиком в челюсть. Тот было покачнулся, но благодаря омертвевшим нервам, быстро встал на ноги, зарычав так, что, казалось, ад содрогнулся. Жилы у него на шее вздулись, кожа блестела всеми порами, и, набычившись, мертвец пошел на Диня.

– Ах ты гниль ходячая, уродина заплесневелая, иди-иди сюда, я расквашу твою вздувшуюся рожу! – закричал ученый в приступе мистического экстаза.

Раскачиваясь и переминаясь с ноги на ногу самым причудливым образом, он резко подался в сторону и присел на одну ногу как раз в тот момент, когда мертвец, как смерч, понесся на него. Вдохновленный таким успехом, Динь возомнил себя гением уклона, сошедшим с небес на грешную землю, и вот это-то высокомерие и стало причиной его поражения. Противник, раздосадованный тем, что никак не может одолеть какого-то сопляка, извивающегося, словно шелковичный червь, обернулся и оказался прямо перед Динем, продолжавшим поносить его на чем свет стоит. Враг стоял неподвижно, и у ученого мелькнула было мысль, что тот что-то замышляет. Тогда, злобно усмехнувшись, мертвец спокойно подошел к Диню и спокойно и неотвратимо нанес удар головой, который уложил его на месте.

Все это время доктор Кабан из своей ямы наблюдал за странными телодвижениями Диня и одобрительно щелкал языком, приветствуя каждый его смелый прием. Увидев ученого распростертым на земле, он решил, что настал момент его выхода на сцену. С трудом вывернувшись из норы, он, выпятив внушительное брюхо, бросился на противника. Тот, довольный, что вывел из игры докучливого болтуна, как раз отвернулся, когда на него с размаху обрушилась огромная масса. Не в силах устоять, он уткнулся носом в кладбищенский мох, придавленный к земле каким-то слоноподобным существом.

Навалившись всей тяжестью на неподвижное тело своего противника, доктор Кабан разыгрался не на шутку. Он стал энергично переваливаться с боку на бок, безжалостно раскатывая врага, пока не услышал, как затрещали его позвонки. Но в самый разгар этого, скорее даже приятного, барахтанья из-за могил показались новые тени. Словно армия грозных призраков, они стали окружать доктора. В этот самый момент Динь приоткрыл один глаз и увидел мертвецов, плотными рядами надвигавшихся на врача, все еще занятого своими малопристойными упражнениями.

– Осторожно, доктор Кабан! Они идут на вас! – что есть сил завопил ученый.

Однако у врача еще были в запасе средства, чтобы противостоять опасности. Увидев надвигавшуюся на него шеренгу мертвых тел, он свернулся клубком, втянув голову в жирные складки, заменявшие ему шею, и обхватив руками колени, и покатился под откос прямо им навстречу. Остолбенев при виде гигантского жирного ядра, имевшего тем не менее несомненное человеческое происхождение, которое неслось на них по склону холма, мертвецы застыли на месте, раскрыв рот. И тут же все они повалились навзничь, словно костяшки домино, сбитые с ног хитроумным врачом, который обрел свою прежнюю форму лишь после того, как последний враг был выведен из строя.

– Вот здорово! Вы превзошли самого себя! – захлопал в ладоши Динь, не в силах сдержать восторга.

Едва пришедшие в себя носильщики Минь и Сюань, тоже ставшие свидетелями этой эффектной атаки, приветствовали подвиг врача, потрясая в воздухе сжатыми кулаками.

Но тут, когда победа, казалось, была уже в руках, вокруг поднялась такой тошнотворный запах, что у них перехватило горло. Можно было подумать, что тысяча докторов Кабанов разом дохнули на Диня своим смрадным дыханием.

– Доктор Кабан! – с подозрением начал было ученый, но тут же убедился в том, что ошибся.

Доктор сам уже зажал нос пальцами, а гримаса, исказившая его лицо, красноречиво говорила об отвращении, которое он испытывал.

– Что за падаль источает эту немыслимую вонь? В жизни не нюхал такой мерзости!

– Неужто все полуразложившиеся трупы повставали сегодня из своих гробов? – встревожился носильщик Сюань, прикрывая нос рукой.

Не сговариваясь, люди мандарина обернулись в сторону могил. На вершине холма, одетая в лохмотья, развевавшиеся на ветру, словно стяги загробного царства, неподвижно возвышалась какая-то фигура и холодно взирала на них. Они приготовились было снова идти в атаку, но тут чудовищное зловоние, от которого все нутро выворачивалось наружу, окончательно задушило их, и они без чувств попадали на землю.

* * *

Луна давно уже потонула в водах Китайского моря, а на небосводе начали понемногу зажигаться далекие, холодные огоньки. Мандарин Тан лежал на спине, положив под голову сцепленные руки, и лениво наблюдал за играми своего резвящегося духа. Он воображал себя бедным рыбаком в заплатанных одеждах, оказавшимся бессонной ночью на этом песчаном берегу, озаренном светом далеких звезд, которые видели рождение и смерть драконов в незапамятные времена. Сколько поколений людей смотрели вот так на перечеркнувшую небо Серебряную Реку, сверкающую, словно бриллиантовый поток?

– Счастлив тот, кто пьет небесный свет устами своего сердца, – послышался голос, доносившийся откуда-то издалека.

Мандарин заморгал, возвратившись внезапно на остров Черепахи, в теплый вечер начала лета. Сю-Тунь обращался к нему, не отводя взора от небосвода. Он лежал рядом с мандарином, сняв башмаки и с наслаждением растопырив непомерной длины пальцы ног. Между двумя мужчинами догорали несколько чахлых веточек, тонким дымком устремляя в небо воспоминания о наполнявшем их некогда соке.

Когда они вышли из пещеры, тьма уже опускалась на бухты и отроги острова. Проголодавшийся лодочник развел на берегу костер, от которого поднимался соблазнительный запах жареной рыбы. Нехотя поделился он своим уловом с судьей, для которого яства, приготовленные его слугой, не шли ни в какое сравнение с нежной, жирной мякотью морской рыбы. Несмотря на настойчивость мандарина и к явному удовольствию лодочника, Сю-Тунь отклонил приглашение принять участие в трапезе и, достав из котомки холодную рисовую лепешку, подкрепился ею.

Слова иезуита вывели мандарина Тана из мечтательного состояния, и он приподнялся на локте.

– Почему вы это сказали? – с удивлением спросил он.

– Вы производите впечатление человека, который отдается созерцанию небес, не обременяя себя идеологическими спорами. В наши времена там, откуда я родом, немногие могут позволить себе такое. На нашем континенте в университетских амфитеатрах и на церковных кафедрах люди бьются друг с другом, решая, как устроены небеса.

– «Смотрите на вещи с точки зрения самих этих вещей, и вы увидите их истинную природу; смотрите на вещи с вашей точки зрения, и вы увидите лишь свои чувства; ибо природа бесстрастна и ясна, тогда как ваши чувства суть лишь предрассудки и неясность», – процитировал мандарин Шао Юня, жившего за шестьсот лет до него.

Сю-Тунь метнул в него проникновенный взгляд. Судья тем временем спросил:

– Ну и каковы же мнения на этот счет?

– В течение долгого времени мы считали, что всё – Солнце, Луна, планеты, звезды – вращается вокруг Земли, которая неподвижна. Небеса нетленны, а Вселенная – закрыта. На этой концепции, унаследованной от греческого философа Аристотеля, зиждется наша социальная и религиозная стабильность: Земля – мир изменчивый и подверженный тлену, тогда как космос незыблем и являет собой символ совершенства.

– Вы говорите так, словно эта теория устарела, – заметил мандарин, усаживаясь по-турецки напротив монаха, продолжавшего лежать на песке.

– Скажем так: некоторые аномалии, видимые невооруженным глазом, были источником раздражения для Церкви. В частности, как объяснить, что планета Марс время от времени словно останавливается в своем движении и даже начинает двигаться в обратном направлении? К проблемам такого рода можно добавить богословские проблемы, происходящие от неточности календаря.

Мандарин кивнул.

– У нас тоже календарь имеет важное значение для соблюдения праздников. Поэтому император окружает себя астрономами, чтобы те устанавливали благоприятные для жертвоприношений дни в соответствии с лунным циклом. В древнем Китае немало ученых было призвано в специальную службу, занимавшуюся астрономией и календарем.

– Совершенно верно! У нас есть большой праздник – Пасха, – день которого вычисляется на основе двух календарей – иудейского и юлианского, и это задача не из легких. Стало ясно, что назрела необходимость реформирования календаря. Вот так сто лет назад Папа Римский предложил польскому математику по имени Коперник заняться этой реформой. Но тот ответил, что реформа невозможна до тех пор, пока не будет определена связь между солнечным и лунным циклом.

– Это говорит о том, насколько важны для религии астрономы, – заметил мандарин.

– Только вот Коперник в конце концов пришел к выводу о том, что планеты вращаются вокруг Солнца, а не вокруг Земли, что полностью разрушало картину мира, созданную еще в древности. Земля, таким образом, становилась такой же планетой, как и все остальные. Но это еще не все. Он высказал гипотезу, что кажущаяся неподвижность звезд означает их огромную удаленность, что говорит о бесконечности Вселенной.

Пожав плечами, мандарин в свою очередь сказал:

– Ну, это не такой уж оригинальный взгляд: буддистские монахи убеждены, что Вселенная не имеет границ, а древние китайцы утверждали то же самое еще пять тысяч лет назад.

– Совершенно верно, – не колеблясь, согласился с ним иезуит. – Я знаю эту теорию с красивым названием «Плод ночных трудов». Она предполагает, что все небесные тела свободно плавают в бесконечном пространстве. Но, видите ли, не так давно на Западе человека отправили на костер за утверждение, что Вселенная якобы бесконечна. Он во весь голос утверждал, что в бесконечном пространстве все точки равны друг другу. Таким образом, ни Земля, ни человек не занимают особого положения, как учит Церковь, а все звезды похожи на наше Солнце.

– Без труда могу себе представить, что богословы почуяли угрозу в этом смелом утверждении. Кто же этот отважный мыслитель?

– Джордано Бруно, человек, к которому я питаю глубокое почтение.

– Однако, будучи монахом, не должны ли вы быть на стороне тех, кто разжег этот костер?

Иезуит в замешательстве почесал нос и сел. Пылающие угли плавали в светлых озерах его глаз.

– Понимаете ли, все дело в том, что я действительно верю в Бога. Однако Бруно основывает свои доводы на следующем постулате: «Кто отрицает бесконечность, тот отрицает бесконечное могущество». А ведь наш христианский Бог такой и есть: бесконечно добрый и бесконечно могущественный.

– Значит, если я правильно понял, вы оказались меж двух огней.

Сю-Тунь встряхнул своей гривой, которая была ярче угасающего пламени, отделявшего его от судьи.

– На самом деле даже трех.

Мандарин Тан непонимающе нахмурился, и тогда иезуит пояснил отсутствующим голосом:

– Как миссионер, я прибыл в Китай, чтобы утверждать здесь христианскую веру. Но, будучи иезуитом, я старался также способствовать развитию наук – это излюбленная область деятельности нашего ордена. В наших исследованиях математика и астрономия занимают ведущее место, наряду с чистой теологией, и не будет преувеличением сказать, что иезуиты славятся по всей Европе своим научным духом. А потому, вооруженный знаниями и гордый нашими успехами в поименованных дисциплинах, я думал, что у меня есть чему научить народы Востока.

Он рассмеялся негромким смехом, в котором слышались разочарование и горечь.

– Однако представьте себе, что в Азии я осознал всю глубину своей самонадеянности. Как вы только что заметили, то, что на Западе казалось открытием, на Востоке уже несколько столетий было общим местом. Бесконечные небеса – всего лишь один из сотни примеров. Китайцы особенно опередили нас именно в области астрономических наблюдений: в исторических справках, с которыми я смог ознакомиться, упоминаются перечисления пятен на Солнце, описания различий в блеске некоторых звезд с указанием длительности и места расположения. Что касается комет, то вы за семьсот лет до нас знали, что их хвост всегда направлен в сторону, противоположную Солнцу.

Он зачерпнул горсть белого песка и пропустил его сквозь худые пальцы.

– Так я оказался в весьма неудобном положении: иезуит, который почитает еретика, сожженного за созданную им картину неба, и восхищается научными успехами страны, которую, как предполагается, он должен просвещать.

Но у мандарина Тана возник еще один вопрос.

– Однако разве само существование комет и метеоритов – которые вам были известны – не указывает на то, что Вселенная постоянно меняется и преобразуется, а не является незыблемой, как утверждают ваши схоласты?

Удивленный здравыми рассуждениями молодого человека, монах с улыбкой согласился с ним.

– Похоже, что так, только чтобы разрушить догму, одной логики недостаточно.

Его слова на мгновение повисли в колеблющемся над язычками пламени воздухе.

– А вы знаете, что наиболее близко к этому представлению об эволюции подошли даосы? – снова заговорил Сю-Тунь. – Для них время и мир постоянно меняются, отсюда их особый интерес к алхимии, высшему искусству превращений. Некоторые древние даосские школы очень далеко продвинулись на пути слияния с Вселенной. Так, например, школа Шанцин, пережившая высший расцвет тысячу двести лет назад, но у которой и сейчас, несомненно, имеются последователи, проповедовала внутреннюю алхимию и призывала своих членов питаться светом. Те же, соответственно, верили, что поглощение астральных потоков, символизируемых различными талисманами, позволяет воспарять к небесам, что приводит к слиянию живых существ с Вселенной.

– Это заявление представляется мне немного самонадеянным, – ответил судья, для которого даосы были отщепенцами, проповедовавшими вседозволенность и индивидуализм.

Словно не слыша его, Сю-Тунь продолжал:

– Как бы то ни было, последователи школы Шанцин особо поклонялись Солнцу, представлявшемуся в виде горнила, Луне как символу очищающей воды, Полярной звезде как центру, вокруг которого обращается весь мир, и Большой Медведице, символизирующей шесть отверстий в теле плода.

– Большой Медведице?

– Это имя, которым мы, люди с Запада, зовем созвездие из семи звезд, то самое, что вы зовете Большой Колесницей или Северным Ковшом. Этот пример наглядно показывает особое влечение некоторых даосов к небесным телам. Благодаря созерцательности, а также строгому воздержанию, исключающему сексуальные практики, они в конце концов приходят к слиянию с божествами горнего мира.

Но мандарина Тана не так-то легко было убедить.

– Всем известно, что поиски даосов направлены на обретение бессмертия, и движутся они к своей цели разными окольными, чтобы не сказать опасными путями. Мы же, последователи Конфуция, располагаем более надежным средством для его достижения: достаточно иметь многочисленное и исполненное почтения потомство, которое будет заботиться об алтаре праотцов. Благодаря культу предков мертвые продолжают жить в памяти живых – это и есть бессмертие.

– Я полагаю, что у каждого свой взгляд на эти вещи. Для нас, христиан, путь к бессмертию лежит через спасение души.

– И кто же спасет человека?

– Бог, – ответил иезуит.

Мандарин ничего не ответил на это, но через мгновение все же спросил:

– Необходимо ли спасение души для того, чтобы обрел бессмертие такой человек, как Джордано Бруно? Как вы думаете, сгорев на костре вашей Церкви, будет он вычеркнут из памяти человечества? Или вы считаете, что и через сотни лет люди будут вспоминать о нем?

Сю-Тунь пронзил его взглядом.

– Я убежден, что его будут вспоминать.

Какое-то время судья молча рассматривал усыпанный звездами небосвод, за время их разговора еще немного повернувшийся вокруг Полярной звезды, продолжая свое беспрерывное движение. Взволнованный этой красотой, судья готов был согласиться с мировоззрением даосов. Вполне вероятно, что некоторые из них, стремясь слиться с небесами, стараются присоединиться к этому вечному вращению, которое будет продолжаться и после их смерти. Может, в конце концов, это просто иная форма бессмертия…

Монаха сотряс новый приступ кашля; он прикрыл рот ладонью, но мандарин все же успел заметить, что тот харкает кровью.

– Сю-Тунь, не хотите ли горячего чая? – заботливо спросил судья.

– Не беспокойтесь обо мне, сударь! – с трудом выговорил француз в промежутке между двумя сильными спазмами. – Этот чертов кашель сейчас пройдет. Однако небольшое ночное купание пойдет мне на пользу, ибо мне кажется, что это угасающее пламя обжигает мне кожу.

С этими словами он быстро сбросил одежду, и в свете догорающих углей мандарин увидел глубокие гнойные раны, сбегавшие вдоль позвоночника по его спине. Это зрелище сразу заставило его вспомнить вчерашнюю сцену.

– Скажите мне, Сю-Тунь, знакомы ли вы с госпожой Аконит? – напрямик спросил он.

Тот в удивлении обернулся и, прежде чем ответить, бросил на него быстрый взгляд.

– Да, я действительно имею честь знать ее. Это женщина, чье общество не имеет цены, а речи поражают глубиной ума.

С деланным безразличием мандарин продолжил свои расспросы:

– Значит, у вас был случай беседовать с нею? Я и не знал, что вы бывали в нашей тюрьме.

– Вы ошибаетесь, мандарин Тан, я знаю ее не как тюремщицу, а как алхимика.

– Что вы говорите? Так вы занимаетесь искусством превращений? И что же, госпожа Аконит тоже не чужда этим занятиям?

Мандарин был разочарован. Мало-помалу все вставало на свои места: давешнее ночное свидание было вовсе не любовным приключением, а встречей единомышленников. Но это же все меняло! Их взаимопонимание объяснялось общим увлечением алхимией.

– Следует сказать, что иезуиты, как и некоторые другие ученые умы в Европе, охотно предаются занятиям алхимией. Мы тоже увлечены поисками философского камня, который позволяет превращать неблагородные металлы в золото.

– Как?! Значит, и вам знакомы колдовские действия даосов?

– Методы, конечно, у нас разные, но есть много сходного, ибо, в сущности, речь здесь идет об очищении некоего простого вещества с целью получения благородной субстанции. Изготовление философского камня включает в себя три основных этапа: сначала гниение, или черная стадия, целью которой является очищение исходного вещества от всяческих несовершенств. Затем идет белая стадия, символом которой является дерево, увешанное лунами; оно направлено на получение белого камня, с помощью которого неблагородные металлы превращаются в серебро. И наконец, красная стадия, символизируемая деревом, увешанным солнцами, результатом которого и является получение знамени! ого камня.

– А что, поиски философского камня направлены единственно на превращение материи или у них есть и иная цель, чисто духовная? Ведь даосы не будут копошиться у своих печей из таких приземленных соображений, – поинтересовался мандарин, крайне увлеченный темой разговора.

Сю-Тунь, оценивший, похоже, его вопрос, быстро согласился.

– Вот-вот, я к этому и веду. Поиски философского камня имеют и духовное значение: черная стадия означает для алхимика смерть в миру ради обретения вечности; белая стадия означает возвращение души в очищенное тело; а красная стадия – это его конечное вознесение.

– Таким образом, вы, как и даосы, гоняетесь за бессмертием!

– Да, это правда, философский камень входит в состав эликсира долголетия, универсального лекарства, которое умудряются изготавливать последователи даосизма. Но есть и еще одна составляющая, которая связывает нас с даосами: алхимия основывается на тонком следовании природе, и это очень близко нам, иезуитам.

– Поэтому вы и интересуетесь состоянием наук на Востоке, не так ли?

– Вы прекрасно все поняли, мандарин Тан! Алхимия ждет от настоящего ученого примера нравственности, требуя от него анонимности и отказа от земной славы, и этот идеал можно выразить следующей формулой: «С потерей душевной чистоты ученый теряет и свои познания».

После минутного молчания, в течение которого взгляд его бесцельно бродил по чернильным просторам ночного моря, монах заговорил вновь:

– Что до меня, то я постараюсь не потерять этой душевной чистоты, ибо, вернувшись во Францию, намерен опубликовать все свои исследования относительно достижений науки в Китае. Мир узнает истинные жемчужины восточной мудрости.

– У вас достаточно времени для работы над вашей рукописью, Сю-Тунь! – ответил мандарин. – В это время корабли в Европу отправляются крайне редко, и я надеюсь, что вы почтите меня своим присутствием до следующего муссона.

– Я покину вас гораздо раньше, мандарин Тан! Как я уже говорил, португальское судно, следующее на Малайзию, скоро прибудет в порт, чтобы загрузиться экзотическими продуктами для Европы. И я уже позаботился о том, чтобы меня приняли на борт.

Сильнейший кашель снова сотряс тело иезуита, и, внимательно взглянув на него, мандарин отметил, насколько прозрачно-бледна его кожа, расцвеченная розовыми пятнами, проступавшими на ней, словно кровавые цветы.

Ученый Динь предстал перед мандарином Таном со следами бессонной ночи на осунувшемся лице.

– Исчезло еще двенадцать надгробий! Как вы умудрились упустить полуразложившихся мертвецов? – с недоверием воскликнул судья. – Если они только что вылезли из-под земли, сомневаюсь, что их суставы могли быть в хорошем состоянии.

– Носильщик Сюань другого мнения относительно этого. Одно из этих чудищ ухватило его поперек талии, когда тот удирал от него во весь опор. И даже Минь, при всей его удали, не смог никого удержать в этой замогильной скачке. Из этих трупов сочилась какая-то мерзость, так что их совершенно невозможно было ухватить.

Носильщикам было не по себе в огромном зале суда, куда мандарин Тан призвал их вместе с Динем. Пока ученый подвергался жесткому допросу судьи, они с виноватым видом прятались в тени в углу зала. Однако, услышав, что о них отзываются в столь нелестных выражениях, они почувствовали обиду и решили, что настал момент постоять за себя.

– На самом деле, господин, – пропищал Сюань, которому было страшно стыдно за свое бегство с поля боя, – я всего лишь хотел применить обманный маневр под названием «кусок жира, брошенный собаке» – это когда один из сражающихся выступает в роли приманки и начинает убегать, чтобы увести за собой противника и выманить его из логова. Кстати, мой прием здорово сработал, потому что мертвецы сразу помчались за мной.