Текст книги "Черный порошок мастера Ху"

Автор книги: сёстры Чан-Нют

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

И вот явившийся из заморских стран священнослужитель, чей ум внушал ей невольное восхищение, ответил на некоторые из мучивших ее вопросов. Как и она, он преклонялся перед явлениями природы и стремился понять их механизмы. Он не придавал никакого значения ее отверженности, она же не обращала внимания на его странную внешность, и вместе они вели оживленные беседы, которые заканчивались, лишь когда белая планета занимала свое место на небосводе. Они обсуждали увлекательнейшие темы – от природы приливов и отливов до превращения металлов, сравнивая достижения западного разума и восточной мудрости. Он открыл ей новые точки зрения, показал новые пути, и она с жадностью пошла вслед за ним. Терпеливый француз со своим немного устаревшим китайским языком не задавал вопросов ни о ее прошлом, ни о причинах, по которым она жила той жизнью, которой жила. Ему нужно было лишь говорить с нею о дорогой его сердцу науке да о вере, составлявшей основу его жизни.

Однако на религиозной почве они безнадежно расходились во взглядах. Монах постоянно ссылался на своего бога, который был совершенно безразличен ей, не признававшей иной высшей сущности, кроме природы. Ибо, как сказала она однажды, законы природы едины для всех – богатых и бедных, молодых и старых: одинаково встает и заходит солнце, одинаково набегают и откатываются от берега волны, независимо от того, кто на них смотрит. А разве ваш бог, спросила она тогда, проявляет ко всем людям одинаковую беспристрастность? Иезуит долго не сводил с нее взгляда своих прозрачных глаз – что же увидела она в них: тень сомнения или след сожаления? – а потом сказал: «Нет» – и отвернулся.

Этим вечером, держа в руке флакон с янтарной жидкостью, она вновь вспомнила его бледное, испещренное ржавыми пятнышками лицо под гривой рыжих волос. Она увидела его ледяные глаза, вспыхивающие при улыбке быстрым огоньком. Но в последнее время он улыбался все реже и реже, и его угловатые черты все чаще несли на себе печать страдания. Она снова ощутила под пальцами шершавые раны, которые никак не желали затягиваться. Однажды она сама стерла с них кровь, липкую, словно слизь на спине жабы, и долго не могла отвести испуганного взгляда от этих зловещих пятен, покрывавших израненную спину иезуита.

Оторвавшись от своих мыслей, госпожа Аконит отошла от окна и взяла в руки фаянсовую чашечку с порошком, настолько тонким, что бабочка-поденка своими крылышками могла бы разметать его во все стороны. Она вынула из чашки пестик, которым только что растолкла эту опаловую пыльцу, и рукой, обретшей за долгие годы опытов особую твердость, всыпала порошок в золотистую жидкость, а затем стала смотреть на свет, как он растворяется – будто туманная дымка в солнечном луче.

* * *

Мандарин мчался, как ветер, оставив ученого Диня шагах в десяти позади себя, и вскоре прибыл к дому, где жил Сю-Тунь. Сквозь щель под дверью пробивалась полоска тусклого света, и было видно, как внутри гигантской бабочкой снует чья-то тень. Он вошел без стука, открыв дверь так резко, что чуть не сорвал ее с петель.

– Мандарин Тан! – изумленно воскликнул доктор Кабан, обернувшись на шум. – Я и не думал, что вы придете так быстро. Однако вы зря спешили: чужеземец практически мертв.

Судья обогнул студенистую спину врача, втиснутую в нечто, напоминающее чудовищное платье в цветочек и ниспадавшее ему до щиколоток. Лицо доктора Кабана было одутловато от сна, а дыхание отвратительнее, чем когда бы то ни было. По всей вероятности, он так спешил на помощь к французу, что не успел навести красоту. Единственной данью элегантности в его одеянии были изящные туфли по последней кантонской моде, которые совершенно не вязались с его нелепым ночным нарядом.

– Я хочу видеть Сю-Туня! Пропустите меня! – приказал мандарин, довольно грубо отстраняя его.

Он опустился на колени перед безжизненным телом, которое лежало на постели, неестественно выпрямившись. Мандарин впервые видел его так близко и только сейчас заметил хрупкость его строения, а также длинные песочно-желтые ресницы, окаймлявшие прозрачные веки. Его глаза лихорадочно пробежали по торсу иезуита в поисках малейшего признака дыхания, на какое-то мгновение задержались на шее, чтобы уловить биение артерии, и наконец остановились на левом запястье. Сквозь наложенную наспех повязку пробивалась единственная капелька крови – маленькое коричневатое пятнышко на белой ткани, напоминание об огромной луже, темной и липкой, разливавшейся под письменным столом. Мандарин стоял перед обескровленным телом и чувствовал, как его захлестывает волна запоздалого раскаяния: несмотря на связывавшую их дружбу, он все же держал этого человека под подозрением, не имея против него никаких существенных улик. Как же исправить это зло, которое отныне будет преследовать его вечным упреком?

Мандарин поднял полные отчаяния глаза на доктора, который тем временем преспокойно щелкал тыквенные семечки, завалявшиеся в кармане его одеяния.

– Есть ли надежда спасти его? – спросил он сдавленным голосом. – Повязка, похоже, остановила кровотечение.

– Да вы что! – ответил врач, при этом изо рта у него вылетела недожеванная семечка. – Из него же почти вся кровь вытекла, когда слуга обнаружил его и сообщил ученому Диню. Повязка, которую вы видите, абсолютно бесполезна.

В подтверждение своим словам он резким движением сорвал тряпку, обнажив разрез на запястье француза. Лезвие, что валялось теперь на полу, прорезав живую плоть, оставило рану, через которую хлынул поток крови.

– Теперь, когда кровотечение остановлено, он, конечно, скоро придет в себя, – продолжал мандарин, не желая слушать, что говорит ему доктор Кабан.

– Не думаю, что это произойдет так скоро. Пульс крайне слабый, и вообще, это чудо, что у него все еще бьется сердце. Увидев его в таком состоянии, я бы давно констатировал смерть, если бы не эта слабая искорка жизни, что все еще теплится в нем, несмотря ни на что…

– Странно, что он сделал над собой такое. Насколько я понял, его религия крайне отрицательно смотрит на любую попытку лишить себя жизни.

Эти слова произнес Динь, который все это время стоял у стены, прижимая руку к правому боку, чтобы унять колющую боль.

Доктор Кабан проницательно взглянул на него и принялся хлопотать вокруг Сю-Туня. Бесцеремонно раскрыв монаху рот, он внимательно осмотрел его изнутри. Через несколько мгновений он взвизгнул от возбуждения и, лихорадочно перевернув тело, сорвал с него сутану. В свете масляной лампы стали видны красные раны, во множестве покрывавшие спину Сю-Туня. Мандарин и Динь вскрикнули: знакомые им уже кровавые «цветы» словно разрослись, рассыпавшись теперь по всей коже.

– Ваше любопытное замечание навело меня на одну мысль, ученый Динь! Если иезуит действительно не должен покушаться на свою жизнь, возможно, он был к этому принужден?

– Вы полагаете, что его пытались убить? – воскликнул пораженный Динь.

– Нет, этого я утверждать не могу, но давайте представим себе, что он был во власти сильнейшей меланхолии, лишившей его воли к жизни…

– Постойте, доктор Кабан! – вмешался мандарин. – Вы же не хотите сказать, что эти раны связаны с его вынужденным воздержанием и невозможностью продолжить свой род?

– Конечно нет, – спокойно отвечал врач. – Но что, если это подавленное состояние вызвано наркотиками?

– Так что, Сю-Тунь был отравлен?

Мандарин и Динь переглянулись.

– На это вполне могут указывать обнаруженные мной симптомы. Видите эти язвочки на внутренней стороне губ и на деснах? А кожные поражения, свидетельствующие о попадании внутрь организма вредных веществ?

– Нам давно уже известно о существовании этих изъязвлений, – возразил мандарин. – Мы связывали их с жарким климатом, который Сю-Тунь очень плохо переносил.

– Тем более что он любил сверкающие наряды, затканные золотыми нитями, которые раздражают кожу. Кто не знает, что шершавая, влажная одежда приводит к образованию прыщей?

Доктор помахал цветастым рукавом и облизал зубы.

– Это только, наоборот, подтверждает мою гипотезу. Все говорит о том, что яд вводился ему регулярно, отсюда и масштабы поражений.

Перейдя от слов к делу, доктор поскреб ногтем один волдырь и понюхал выступивший на нем гной. Затем наморщил нос и с этой гримасой тем же ногтем принялся расщеплять очередную тыквенную семечку.

– Но каким образом он мог быть отравлен? При непосредственном контакте? Например, через царапину? – спросил Динь.

– Ни в коем случае! – яростно жуя, отозвался доктор. – Поражения полости рта указывают на то, что ваш друг принимал ядовитое вещество с пищей или питьем.

Мандарин молчал, нахмурив лоб. Мысль об отравлении не приходила ему раньше в голову, и теперь в мозгу у него медленно складывалась неприятная гипотеза, от которой он с радостью отмахнулся бы. Однако он должен был внести ясность в это дело, каковы бы ни были последствия.

– Вы определили, какой именно это был яд?

– Нет, я пока не располагаю достаточными данными. Вариантов – масса, и мне нужны дополнительные указания, чтобы высказаться определеннее.

Ученый Динь, обессиленный недавней пробежкой, взял стоявший в луже крови стул и в изнеможении рухнул на него. Произошедшее потрясло его до глубины души. В ушах у него все еще стояли собственные нелестные высказывания в адрес монаха – уж лучше бы он их тогда проглотил! Теперь, когда Сю-Тунь лежал тут перед ним, неподвижный и вне каких бы то ни было подозрений, эти слова выглядели злобной клеветой. Чего бы он только ни дал, чтобы получить прощение за былую жестокость.

– Возможно, вы сочтете мою мысль слишком дерзкой, – нерешительным голосом начал Динь, – но я слышал, что в Китае Сю-Тунь был принят в доме одного престарелого мандарина. Насколько я помню, он уехал оттуда после смерти хозяина, а затем из-за кораблекрушения попал к нам в город.

– Это правда, он мне сам рассказывал, – кивнул мандарин. – И что?

– Ну, ходили слухи, будто тот старик умер при странных обстоятельствах.

Доктор Кабан изящно поковырял мизинцем в ухе. Затем наклонил голову, чтобы вытащить оттуда восковой шарик.

– Это не сплетни, – подтвердил врач, рассеянно разминая шарик пальцами. – Историю этого китайского мандарина мне рассказывал один коллега, она стала хрестоматийным случаем.

Услышанное пробудило любопытство мандарина Тана, и он захотел узнать подробности.

– От чего же умер благодетель Сю-Туня?

– Мой собрат рассказал не очень много. Единственное, что мне известно, так это то, что труп его вызвал огромный интерес у медиков. Но по какой именно причине – я не знаю.

Однако Динь, оказывается, еще не все сказал.

– Ходили слухи об отравлении…

– Как? – удивился судья. – Старик тоже пал жертвой яда? Если это так, то не имеем ли мы сегодня дело с тем же самым ядом? Доктор Кабан, вы говорили, что наркотик поступал в организм регулярно, а могло ли быть так, что он был введен во время пребывания Сю-Туня в Китае, но подействовал только сейчас?

Врач поразмыслил минутку, роясь в карманах в поисках чего-нибудь съедобного.

– Возможно, ибо китайцы славятся своим умением дозировать эти вещества таким образом, чтобы воздействие их ощущалось постепенно…

Мандарин задумчиво посмотрел на распростертое бледное тело монаха, который едва дышал. Сколько еще времени он продержится? Если они так и будут стоять здесь без дела, сердце иезуита в конце концов сдаст. Правда, оставалась еще последняя возможность помочь ему…

– Доктор Кабан, если речь идет об одном и том же яде, могли ли бы вы определить его происхождение, обследовав тело того старого мандарина? – спросил он, настороженно следя за реакцией врача.

Тот же, скрестив на объемистой груди руки, задумался. Ему представлялся случай поближе познакомиться со знаменитым трупом, ставшим притчей во языцех в медицинской среде. Собрав новые данные, он, вероятно, смог бы определить характер яда и даже назвать вещество, что, в свою очередь, стало бы прекрасным поводом показать всем свое мастерство. А определив ядовитое вещество, он уж сможет получить противоядие – а там, глядишь, и какой-никакой гонорар за труды.

– Я ничего не могу обещать, господин судья, но смею надеяться, что сопоставление обоих случаев позволит мне определить яд и найти противоядие.

Это было именно то, чего ожидал мандарин Тан. Вскочив на ноги, он объявил голосом, дрожащим от надежды:

– В таком случае, доктор Кабан и Динь, у вас есть несколько часов, чтобы собраться. Завтра на рассвете мы едем в Китай!

Город только еще просыпался, когда во двор тюрьмы торопливо вошла молодая женщина в сером платье. Подобрав изящным движением шелковый подол, чтобы не испачкать его, она перешагнула валявшийся в белой пыли разбитый кувшин. Из ветхих строений, изъеденных мхом и лишайником, доносились первые звуки, свидетельствовавшие о пробуждении их обитателей: в женском отделении слышались крики и ругань заключенных, ссорившихся из-за гребня или тазика с водой для умывания. Подняв глаза к окнам, из которых выглядывали заспанные лица, молодая женщина тщетно отыскивала ту, ради которой пришла.

– Госпожа Стрекоза! Чему обязаны столь ранним визитом?

Она быстро обернулась и оказалась лицом к лицу с главным стражником, который испытующе смотрел на нее. Несмотря на притворное раболепство, весь вид его выражал явное недоверие.

– Я пришла к госпоже Аконит. Кажется, она рано приходит на службу, – высокомерно ответила посетительница.

Лицо стражника исказила глумливая ухмылка.

– Только не сегодня! Разве муж вам ничего не говорил?

Она промолчала, чтобы скрыть неведение. В чем дело? Неужели ее калека-муж что-то скрывал от нее? А этот наглый подлипала с явным удовольствием умалчивает о главном.

– Ах, меня зовут! – лицемерно заизвинялся мужчина. – Ночная бригада заключенных возвращается после работ, мне надо произвести досмотр. А то еще, чего доброго, кто-нибудь протащит оружие под своими тряпками…

И правда, к баракам, ссутулившись, шли несколько совершенно обессиленных мужчин и женщин. Под присмотром надзирательницы женщины вошли в главное здание, а охранник тем временем принялся досматривать мужчин. Глядя на этот обыск, сопровождавшийся почти полным раздеванием, госпожа Стрекоза поморщилась от отвращения. Мужские тела, покрытые дряблой кожей, с отвратительного вида отростками, были оскорблением ее эстетическому чувству. Она в негодовании развернулась и пошла прочь. У нее было о чем расспросить своего мужа-скопца, которому неплохо было бы запастись подобающими ответами.

* * *

– Осторожно, ученый Динь! – закричал доктор Кабан, натягивая поводья своей лошади и глядя, как в пропасть катятся обломки скалы. – Не стоит скатываться в овраг, наподобие какого-нибудь булыжника. Боюсь, мы не сможем вам помочь, учитывая, сколько здесь колючек и острых камней. Сколько раз уже на склонах находили бедолаг, свалившихся вниз по неопытности. Обычно от них не остается ничего, кроме скелета. Сначала птицы не спеша выклевывают им глаза – а разве мы сами, когда едим жареную рыбу, не любим полакомиться ее глазами? – потом в дело вступают полчища прожорливых насекомых, которые бодро разделываются с внутренностями и мышцами.

– Вы рассказываете такие приятные вещи, доктор Кабан! – язвительным тоном осадил его ученый, впиваясь острыми коленками в бока своей кобылы и обхватив ее шею обеими руками. – Хотя, слушая ваши забавные истории, я не совсем уловил, в каком порядке происходит разделка туши: сначала внутренности, потом глаза или наоборот?

Радостно взвизгнув, врач обернулся к нему:

– Не волнуйтесь! Все произойдет одновременно: если вы боитесь увидеть собственными глазами, как жучки-паучки будут заползать к вам под кожу, будьте спокойны – птицы выклюют их вам в два счета.

– Это все мандарин со своими скороспелыми решениями! – мрачно заявил Динь. – Вечно торопится, как какой-то безмозглый мальчишка! Чтобы спасти одного друга, он приносит в жертву жизнь другого, причем самого лучшего. Разве нельзя было ехать в Китай обычной дорогой? Нет! Куда там! Он тащит нас каким-то «кратчайшим» путем – так ему кажется разумнее.

– А вот и наш отважный путешественник скачет обратно! – сказал доктор Кабан, устремляясь навстречу судье.

– Ну что же вы так ползете? – возмутился мандарин. Растрепавшиеся волосы хлестали его по плечам. – Не время болтать, нам надо до начала темноты стать лагерем. А дорога оказалась гораздо лучше, чем я ожидал. Так что мы сможем приберечь силы для перевала.

Это было уже слишком! Ученый взорвался:

– Послушай, каждая наша совместная поездка оборачивается смертельной опасностью для моего хрупкого организма! Неужели нельзя без этого? Стоит мне поддаться твоим гениальным идеям, и я то оказываюсь на костлявой спине этой клячи, то в какой-то дыре под боком у слона!

При этих словах доктор Кабан резко обернулся, подозрительно сдвинув брови.

– Когда это вам, ученый Динь, пришлось находиться в обществе слона?

– Да так, старая охотничья история, – быстро соврал мандарин, испугавшись ссоры. – Хорошо, я согласен: дорога нелегкая, извилистая, и в пропасть свалиться можно. Но интуиция подсказывает мне, что нам следует ехать именно этим путем, если мы хотим засветло добраться до привала.

– Интуиция! – проворчал Динь. – А карта?

– Да, карты у меня нет, а компас я забыл взять, – согласился его друг. – У меня не было времени, чтобы как следует подготовиться к поездке.

– В общем, меня мало удивляет, что искатели приключений и прочие изыскатели, вроде мужа госпожи Аконит, гибнут без следа в этих проклятущих горах, – произнес ученый Динь, обводя рукой окружавший их дикий пейзаж.

Из нагромождений скал, серых, как сталь, поднимались полуразрушенные пики. Целые стены падали в бездну, истерзанные неустанными ветрами. То и дело воздух сотрясался от шума обвала, вызывавшего желание поскорее найти какое-нибудь укрытие. На смену пышной растительности, окружавшей их в начале путешествия, постепенно пришли мелкие кустарники, скрюченные и корявые от постоянного сопротивления ветру. В небе кружили хищные птицы, время от времени заслоняя крыльями клонившееся к закату солнце. Их гигантские тени, парившие в вышине, лишь усиливали общее впечатление одиночества и заброшенности.

– Раз уж мы все равно остановились, давайте устроим привал, чтобы немножко подкрепиться, – предложил доктор Кабан.

Он извлек из кармана несколько пухлых пирожков и с удовольствием впился зубами в один из них, даже не подумав угостить спутников.

– Доктор совершенно прав, – согласился ученый Динь, у которого живот подвело от голода. – Вон он уже уплетает за милую душу свое сало. А что вкусненького есть у тебя в котомке, мандарин Тан?

Судья с облегчением вздохнул и вытер лоб. Слава богу, ему удалось поднять боевой дух в своем немногочисленном войске, а уж для укрепления согласия в рядах он был готов на всё – даже поделиться с товарищами жаренными в масле оладьями и рисом со свиными шкварками.

* * *

Скопец Доброхот, приглаживая редкие волосы, всовывал ноги в парчовые туфли, когда в дверь постучали. Он пошел открыть дверь, но, проходя мимо зеркала, не мог удержаться и не окинуть кокетливым взглядом свою фигуру. Несмотря на тучность, он находил свою внешность скорее приятной, хотя злые языки и сравнивали его частенько с ленивой ящерицей – всё из-за тяжелых, полуопущенных век. Сам же он считал, что мясистые веки придавали его взгляду обольстительную бархатистость, на которую так падки женщины – пусть даже в конечном счете все его посулы не имели последствий. Он думал, что его жене Стрекозе в глубине души должна была нравиться его ящеровидная внешность – не зря же она выбрала его из целой толпы претендентов, один мужественнее другого. Эта мысль наполнила его довольством, и он открыл дверь жестом, исполненным чувственности.

– Доброхот! – холодно произнесла госпожа Стрекоза, без церемоний входя на его половину. – Я слышала, что Аконит не пошла сегодня утром в свою тюрьму, а этот наглец главный надзиратель в ответ на мой вопрос сказал, чтобы я обратилась за разъяснениями к тебе. Так что все это значит?

Согнув спину, скопец отступил назад, к прикроватному столику. Почему жена всегда так резка с ним? В белоснежном платье, затканном летящими цаплями, она пылала яростью.

– Да ничего серьезного, правда. Вчера вечером Аконит сказала мне, что собирается прекратить работу в тюрьме, поскольку у бродяг, с которыми она связалась, скоро кончается договор на землепользование. Ты же знаешь, что город предоставляет им землю сроком всего на год, а потом они должны искать себе новое место для жилья. Ну, а коль скоро эта красавица не баламутит народ, мне, как ее поручителю, и сказать-то нечего…

– Как?! Аконит собирается покинуть город, а ты мне ничего не говоришь? – пронзительным голосом воскликнула Стрекоза.

– Не бойся, дорогая, городские заключенные останутся под надежным присмотром, никаких беспорядков не будет. Я думаю, надзиратель уже присмотрел тюремщицу с мужским характером, чтобы держать их в узде.

Он изобразил подобие улыбки и прикрыл веки в надежде смягчить ее своим бархатным взглядом.

– При чем здесь тюрьма? – спросила жена, обращая в прах все его попытки угодить ей. – Мне просто необходимо увидеть эту суку Аконит!

– Ну тогда тебе надо сходить в поселок, где живут бродяги, – может, она еще там.

– Вот первое умное слово за день! – отозвалась госпожа Стрекоза в досаде, что из-за волнения сама не подумала об этом.

Она раздраженно огляделась, переводя взгляд с постели, еще хранившей отпечаток тела ее мужа, на его уродливое белье, висевшее на ширме. Скопец Доброхот стоял, прислонившись к столику, который больно врезался ему в нижнюю часть спины, и жалел, что не успел прибрать свои вещи, оскорблявшие чувства его жены.

– Проходя мимо здания суда, я отметила, что там царит невероятный беспорядок: стражники, которым платят за более-менее достойный вид, небрежно подпирают стены и зубоскальничают, отпуская сальные шуточки, – сказала госпожа Стрекоза с негодованием в голосе. – Только неучи находят удовольствие в скабрезностях! Я не удивилась бы, если бы оказалось, что нашего судьи нет в городе.

– Нет в городе? Как это? – заволновался господин Доброхот.

Его жена, пожав плечами, внимательно посмотрела на мужа.

– Ну, может быть, расследования заставили его выехать за пределы города. Тебя это как-то волнует? Мне казалось, ты боишься, как бы он не оказался слишком любопытным.

– Ну, в этом смысле, мне кажется, я ответил на все его вопросы и предоставил ему столько информации, сколько ему и не снилось! Я вот только думаю, что же за судью такого получили горожане? Разве его место не среди своих подопечных?

– Ну знаешь! – непринужденно ответила жена. – Он ведет одновременно столько дел, стоит ли удивляться, что он все время носится туда-сюда, словно щенок, которому бросают кусочки сала?

* * *

Носильщики бежали крупной рысью, и им казалось, что они совершают увеселительную прогулку. Несколько дней назад они предложили свои услуги – если бы они только знали тогда, какими нечеловеческими страданиями это обернется! – одному врачу, что был тучнее беременной коровы; кроме того, изо рта у него так воняло, что они чуть не попадали замертво. После такой тяжести им пришлось несколько дней приходить в себя. Кое-как залечив вывернутые колени и растянутые сухожилия, они дали себе слово впредь смотреть хорошенько, чтобы клиент весил не больше молодой свиньи. Поэтому, когда сегодня на рыночной площади их окликнула молодая женщина с гордой повадкой, они не раздумывая бросились к ней, всем своим видом выражая готовность услужить.

– В поселок бродяг! – приказала она, даже не взглянув на их мускулистые ноги.

Немного разочарованные, они тем не менее бодрым шагом отправились в указанном направлении, ибо их пассажирка весила не больше курицы с цыплятами. Они успели заметить изящество лодыжки, показавшейся из-под подола платья, и оценить тонкую кость, выдававшую в ней знатную даму. Наконец-то! Это не какая-то там распустеха! Довольные судьбой, они пару раз попытались завести с ней разговор о погоде, но молодая женщина хранила ледяное молчание.

Когда они добрались наконец до поселка, женщина ловко соскочила с носилок на землю и велела им ждать. Они увидели, как она пробирается среди пустых лачуг.

– Что такой прекрасной госпоже делать среди бродяг? – пробормотал первый носильщик, совершенно лысый мужчина, отпустивший для разнообразия длинную козлиную бородку. – Если она и с ними поведет себя так же надменно, как с нами, ей тут никто чая не предложит.

– Тем более что поселок, кажется, совершенно пуст, – добавил его товарищ, усаживаясь на придорожную траву. – Ни тебе паршивой собаки, ни хилого кота. Видать, бродяги оставили эти земли. Только бы они не подошли ближе к городу!

– Похоже, они забрали с собой весь свой урожай, – заметил лысый, показывая на перекопанные участки земли. – Всяко лучше, чем обворовывать сады приличных людей. Надо же и городским воришкам что-то оставить: недаром говорят, что украденная еда вкуснее!

Удобно растянувшись в тени баньяна, они смотрели с холма, как их клиентка порхает внизу там и сям. Рукава ее развевались, словно воздушные крылья, когда она перебегала от хижины к хижине, нигде не находя ни живой души. Открывая наугад двери и окна, то и дело ныряя внутрь покинутых жилищ, она, судя по нетерпеливым жестам, была вне себя от гнева.

– Смотри-ка, нашей дамочке что-то не нравится, – ухмыльнулся лысый, зажав в зубах травинку. – Не знаю уж, что она там ищет, но, похоже, она этого не находит.

– Может, несколько сладких картофелин да пару тыквин? – предположил его напарник, лениво вытягивая ноги. И, продолжая наблюдать за беготней молодой женщины, они прыснули от смеха. Та же, уперев руки в бока, громко закричала, а потом в отчаянии бросилась обследовать свинарник и сарай. Несколько раз она останавливалась перед домиком, увитым диким виноградом и цветами, и звала, звала кого-то, но никто не откликался на ее зов.

– Хозяйка-то прямо ходуном ходит, – заметил лысый. – А что, ей даже идет: гляди, как красиво подпрыгивают у нее на плечах растрепавшиеся волосы.

– Точно, как у тебя, когда ты несешь носилки, – откликнулся его товарищ, похрустывая пальцами ног.

– Хорошо, что, когда она нас нанимала, ей не было известно, что поселок пуст!

Вскоре, устав от поисков, молодая женщина поднялась наверх. Брови ее были сурово сдвинуты, а губы побледнели от гнева. Носильщики проворно вскочили на ноги, вновь всем своим видом выражая крайнее почтение.

– Госпожа, вы так и не нашли никого, кто бы вас принял? – с притворной почтительностью спросил лысый.

И, поскольку дама продолжала хранить высокомерное молчание, его напарник в тон ему добавил:

– Да, бывают же такие: обращаются с людьми как с каким-то сбродом!

* * *

В комнате Сю-Туня было темно, как в могиле. Задернутые шторы не впускали туда лунный свет, и лишь по едва различимому дыханию, слабее мышиного вздоха, можно было догадаться, что в комнате кто-то есть.

В темноте вспыхнула искра, и госпожа Аконит повернулась к постели. Монах лежал на спине, скрестив на груди руки, неподвижный, словно труп. Молодая женщина успокоилась – слава богу, благодаря знакомому слуге ей удалось проникнуть в комнату. Он же и сообщил ей о том, что его хозяин при смерти. И тогда она поняла, что не зря трудилась все это время.

Женщина бесшумно подошла к кровати и вгляделась в лицо француза. Отсутствие на нем голубых глаз, скрытых под опущенными веками, взволновало ее до боли. Для нее это были двери его духа, и она не раз пользовалась ими, и вот теперь они закрыты. С удивительной нежностью она отвела со щеки монаха вьющуюся прядь и осмотрела бледную рану на его запястье, которую не стали перевязывать во избежание заражения.

Выпрямившись, она глубоко вздохнула; взгляд ее был тверд. Она только что предала старую дружбу и готовилась теперь скрепить свое предательство. Но разве дружба может перевесить это новое чувство, смутное и неуловимое, которое она отказывалась назвать по имени?

Медленно достала она из кармана флакон. Опустившись на колени перед безжизненным телом монаха, тепло которого она едва ощущала, молодая женщина приподняла ему голову, осторожно открыла рот и медленно влила туда желтоватый напиток.

Сделав свое дело, она поднялась и в последний раз взглянула на распростертого перед ней человека, запечатлевая в памяти его неподвижный образ. Загасив свечу одной рукой, другой, словно нехотя, она провела по ледяному лбу иезуита. Затем вышла из комнаты.

* * *

– Тан, дай же нам поспать! – ворчал Динь, зябко кутаясь в бахромчатое одеяло. – Ты чуть не угробил нас своим «кратчайшим» путем, так хоть сейчас полежи спокойно!

Мандарин Тан, который все это время шумно ворочался в своем углу, приподнялся на локте.

– Все эти события будоражат мне кровь, мне никак не уснуть. Наверно, все дело в живительном горном воздухе или в звездном сиянии, льющемся с небес. Смотри, сколько сегодня звезд на небосводе: звездные чудовища и всякие чудеса так и несутся в потоке Серебряной Реки…

– Слушай, если тебя так чарует природа, сочиняй свои стихи, только молча. Мы же, утомленные и приземленные, хотим одного – отдохнуть! Посмотри на доктора Кабана: вон он – свернулся клубочком и стоически старается перейти в бессознательное состояние. Пойми ты, что своей болтовней ты мешаешь нам обрести покой и безмятежность.

С этими словами Динь повернулся к другу спиной, надеясь таким образом заставить его замолчать.

– Согласен, – отозвался мандарин, возбуждаясь пуще прежнего. – Но только и ты согласись, что эта поездка в Китай позволяет нам, отстранившись от городской суеты, обдумать хорошенько наши дела. Возьмем для начала эти бумажки, что подсунул нам скопец Доброхот. Что интересного ты там обнаружил?

Ученый, пораженный, снова повернулся к нему лицом.

– Как?! Ты собираешься расспрашивать меня, и это в час, когда все упыри мира вылезают из своих нор, чтобы отрывать головы бедным людям? Хватит того, что ты заставил меня целый вечер рыться в этих нудных списках!

– Должно быть, я переоценил твою память, – разочарованно вздохнул судья. – В общем-то, я так и предполагал, что там не может быть ничего особенно интересного. Коммерция, только и всего.

И он отвернулся, натянув одеяло до самого подбородка. Задетый за живое ученый возмутился:

– Как бы не так, Тан! Мне с моим аналитическим умом удалось обнаружить в этом нагромождении кое-какие постоянные величины и кое-какие закономерности.

Мандарин, не раскрывая глаз, подавил зевок, а Динь быстро добавил:

– Представь себе, наш скопец позволил вывезти из страны довольно много металлов и разного сырья – золота, серебра, селитры, серы, – да еще немало древесины ценных пород. Наши природные богатства явно пользуются за морем большим спросом.