Текст книги "Черный порошок мастера Ху"

Автор книги: сёстры Чан-Нют

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

– Вы рассказали мне историю госпожи Аконит. Так вы думаете, она погибла напрасно?

– Право, не знаю. Возможно, она, учитывая ее обостренное чувство справедливости, и преувеличила опасность положения. Мы так долго были порабощены Китайской империей, что теперь всегда будем с недоверием относиться к странам с откровенно хищной повадкой, и очень может быть, что именно это и поможет нам выжить.

– Но, мандарин Тан, взгляните трезво на сегодняшнюю обстановку. Португальцы, голландцы, итальянцы, французы заинтересовались Востоком не на шутку. Одной ногой они уже стоят на вашей земле, пусть пока и под прикрытием торговых контор и религиозных миссий. Что вы будете делать, когда это давление станет ощутимым? Когда ваша страна, открываясь для новых миров и открывая их для себя, окажется перед ними голой и безоружной? Сумеете ли вы в новых обстоятельствах извлечь выгоду из этих взаимоотношений, не отказываясь от собственного наследия?

Мандарин Тан задумался. В словах монаха была несомненная истина. Династия Ле слабеет на глазах. Как же сложится ситуация в ближайшие годы? Сторонники господ Чинь на севере и князей Нгуен на юге, пользуясь слабостью властей, раздирают страну на части, дробят ее, а значит, делают уязвимой. Он слишком хорошо знал, что такое личные интересы и политические предательства, чтобы не понимать, насколько хрупким и уязвимым может быть раздробленное государство.

– Что вы хотите сказать, Сю-Тунь? – спросил он, глядя прямо в светлые глаза монаха.

– Госпожа Аконит погибла, спасая вас. Как вы думаете, почему она принесла себя в жертву?

Смущенный вопросом, мандарин Тан заморгал. Однако ответить он не успел, так как их разговор был прерван веселым возгласом:

– Ах вот вы где! – воскликнул, подходя, Динь, который снова щеголял в китайском наряде, оторвав от него леопардовый воротник. – Прекрасная погода для морского путешествия! Надеюсь, Сю-Тунь, что на пути домой удача будет сопутствовать вам.

Жизнерадостный тон и сияющая физиономия ученого не могли скрыть тени, мелькавшей в его взгляде.

– Нисколько не сомневаюсь в этом, – улыбнулся в ответ монах. – Я умудрился провести четыре года в тяжелом влажном климате Китая и Дай-Вьета и выжить, так что теперь азиатские тайфуны стали для меня такими же хорошими знакомыми, как бретонские бури!

На каравелле маленький португалец с точеными чертами и низким лбом отчаянно замахал руками, давая сигнал к отплытию. Радуясь окончанию тяжелой работы, перешучиваясь и разминая затекшие спины, сошли на берег носильщики. Матросы собрались на палубе, готовые к поднятию якоря. Чувствуя комок в горле, трое мужчин посмотрели друг на друга.

– Вот и подходит к концу наш совместный путь, – произнес монах слегка изменившимся голосом. – Мне бы хотелось еще раз принести вам свою благодарность за теплый прием и за то, что я осмелюсь назвать дружеским расположением с вашей стороны.

Он поклонился, и мандарин в последний раз взглянул на рыжие веснушки, покрывавшие его бледную кожу.

– Да будет жизнь ваша долга и полна благоденствия, – ответил он, возвращая ему поклон.

– Ваш визит был честью для нас, Сю-Тунь, – сдавленным от волнения голосом проговорил Динь, тяжело переносивший разлуки.

Он отвернулся, чтобы не показывать своего огорчения.

Сю-Тунь поднялся на борт каравеллы, а мандарин Тан в сопровождении Диня прошел на свою джонку. Поднятые паруса изящно вырисовывались на фоне голубого неба, гордо реяли на ветру вымпелы с цветами имперского мандарина. Каравелла медленно направилась к устью реки, за ней по пятам следовала джонка.

Так обогнули они зеленеющие берега с деревушками, откуда веселая ребятня с восхищением наблюдала за кораблями, величественно плывущими к выходу в открытое море. Однажды они уже проделали этот путь, когда вместе скакали к месту кораблекрушения, но каким далеким казалось теперь это приключение!

Облокотившись о поручни, ученый вернулся к разговору, который они вели накануне.

– Тан, ты мне так и не сказал, как удалось госпоже Стрекозе заполучить браслет и перстень из столь вожделенного для нее набора.

– Когда я был у нее в комнате для медитаций, туда неожиданно зашла госпожа Аконит. Увидев меня, она повернулась, чтобы уйти, но госпожа Стрекоза, которая уже надышалась своим дымом и была не совсем в себе, задала ей вопрос относительно маленького кошелька, что та держала в руке. В растерянности госпожа Аконит сказала, что там лежит ключ от тюрьмы, и повернулась к выходу. Однако жена скопца оказалась проворнее: она метнула свой пояс, который обвился вокруг запястья госпожи Аконит, и та с явным неудовольствием бросила ей кошелек, после чего тут же вышла вон.

– Ясно, но ты не ответил на мой вопрос. И вообще, при чем тут ключ от тюрьмы?

– Это и есть ответ на твой вопрос, – ответил мандарин Тан. – Госпожа Аконит отдала жене скопца драгоценности. Прямо у меня под носом. Увидев меня, она хотела было уйти, но госпожа Стрекоза находилась под действием своих снадобий и, не отдавая себе отчета в опасности положения, болтала что придет в голову. Правда, ее состояние никоим образом не сказалось на ее ловкости, когда она метнула пояс, – из чего следовало, что она с такой же смертоносной сноровкой могла управляться и с шелковым шнурком.

Ученый Динь повернулся к другу, удивленно подняв брови.

– Ну а госпожа Аконит, как она-то завладела этими драгоценностями?

– Не забывай, что именно она организовала нападение на джонку. А кто находился на борту в это время? Две ее арестантки, которых нашли мертвыми и исколотыми ножом.

Мандарин умолк, снова задумавшись о трупах, которые обследовал доктор Кабан.

– На внутренней поверхности бедер у них было по два надреза, то есть всего восемь: семь для жемчужин и один для кольца.

– Как?! Значит, женщины таскали эти пресловутые камни в себе, внутри своего тела? – воскликнул пораженный Динь. – Никогда бы не подумал, что госпожа Аконит способна на такую жестокость!

– Ты прав, и ответственность за это изуверство лежит не на вдове. Вспомни-ка: до этого арестантки два месяца были в бегах и вернулись в тюрьму больные и измученные. Раны за это время успели затянуться, но инородные тела вызывали у них общее болезненное состояние.

– Но кто же?..

Перегнувшись через борт, чтобы лучше рассмотреть белые барашки, таявшие за кормой джонки, мандарин продолжил свою речь:

– Этот гнусный план родился в мозгу скопца Доброхота. Он перехватил драгоценности, заказанные его братом, имея, несомненно, намерение перепродать их за границу. В дневнике графа я прочел, что тот очень ждал эти украшения, но, по словам Доброхота, они еще не были доставлены. А вот в списке доставленных товаров они значились. Значит, скопец лгал своему брату.

– Но зачем же ему было использовать этих женщин? – с отвращением в голосе спросил Динь.

– Скопец управлял тюрьмой, ему ничего не стоило предложить арестанткам свободу в обмен на такую услугу. Ведь именно он подписал бумаги на отправку этих женщин под предлогом того, что их болезнь представляла опасность для остальных заключенных. Джонка должна была доставить их на остров Черепахи, где их освободили бы от тайной ноши и отпустили на волю.

Динь глубоко вздохнул, пытаясь представить эту гнусную сделку, закончившуюся гибелью несчастных женщин.

– Однако я не понимаю, как госпожа Аконит могла раскрыть эту махинацию. Неужели скопец посвящал ее в свои дела?

– Нет, конечно! Но, как тюремная надзирательница, она производила тщательный досмотр заключенных, чтобы убедиться, что они не прячут на себе оружия. Так она и заметила на теле двух женщин «желваки». Обладая живым умом, она немедленно сделала правильные выводы, тем более что уже, конечно, слышала о браслете и о перстне от госпожи Стрекозы, которой эти драгоценности были необходимы для обретения бессмертия.

– Значит, та знала, что ее муженек прибрал к рукам графские камни?

Сделав неопределенный жест рукой, мандарин ответил:

– Хотя прямых улик у меня нет, я уверен, что она была в курсе его махинаций, поскольку часто присутствовала на деловых обедах.

– Выходит, она собиралась надуть собственного мужа! – воскликнул Динь, пораженный низостью этой женщины. – Правда, удивляться тут нечему, учитывая ее жестокость и высокомерие.

– Как бы то ни было, напав на джонку, бродяги должны были извлечь камни из тела арестанток. Но по-видимому, операция прошла неудачно и, испугавшись, они просто бросили женщин истекать кровью.

– Печальный конец, – проговорил ученый. – Теперь понятно, почему госпожа Аконит не сказала тебе, что на теле у арестанток были эти самые «желваки». Она, должно быть, побоялась навести тебя на след.

Метая глазами молнии, мандарин решительно кивнул:

– Я прослежу, чтобы скопец Доброхот получил сполна за свое коварство.

Тем временем они прибыли к устью реки. Перед ними, ощетинившись многочисленными скалами, словно бок скрывающегося под водой дракона, простиралась бухта. Португальская каравелла взяла курс на остров Черепахи – последний перед выходом в открытое море.

Джонка следовала за судном по пятам, и мандарину хорошо была видна пламенеющая грива Сю-Туня, вертевшего головой, чтобы в последний раз объять взглядом гигантскую бухту и испещренные гротами островки. Накануне, когда он зашел в холодную залу, где находились останки госпожи Аконит, он застал монаха стоящим на коленях перед ее телом. Опустив голову, тот бормотал что-то себе под нос – очевидно, молился за ту, которой при жизни до молитв не было никакого дела. Мандарин Тан украдкой наблюдал за ним, спрашивая себя, что за мысли крылись в голове француза, когда он так странно вглядывался в неподвижное лицо молодой женщины. Что видели его глаза цвета дождя, когда он смотрел на ее крепкие плечи, прикрытые мертвыми косами? Долго наблюдал он за другом, простершимся перед этой женщиной, готовой убивать ради дела, которому она служила, затем повернулся и на цыпочках вышел прочь.

– Что станет с Сю-Тунем у него на родине? – задумчиво прошептал Динь.

– Я от всего сердца желаю ему мирной и покойной жизни среди соплеменников. Ведь он так долго пробыл вдали от них. Вполне возможно, что книга его познает неожиданный успех и будет способствовать установлению прочных связей между Востоком и Западом, как он того и хотел. Что же до меня, я бесконечно благодарен ему за то, что он приподнял уголок покрова, скрывавшего от нас края столь далекие, что до сих пор они казались нам чем-то нереальным.

– Подумать только, в то самое время, когда вы с ним пребывали на острове Черепахи, я сидел в какой-то дыре и сражался со слоноподобной спиной нашего приятеля, доктора Кабана! – не без горечи в голосе заметил ученый, глядя на проплывавшие мимо бирюзовые бухточки, выстланные белым песком.

– Каждому свое, – отозвался мандарин Тан.

Они огибали остров, устремлявший к небу свои утесы. То был последний прыжок прятавшегося в пучине каменного дракона: дальше, сколько хватало глаз, простиралась безмятежная водная гладь. Свежий ветер, напоенный ароматами приключений и дальних странствий, весело пришпоривал убегавшие за горизонт волны. Сколько земель, сколько новых ароматов и очертаний ждут каравеллу там, за этой таинственно изогнутой линией горизонта? Повернув к ним голову с развевающимися на ветру огненными волосами, Сю-Тунь поднял руку в прощальном жесте. И тут же рухнул на палубу.

За миг до этого из-за уступа скалы выскочила какая-то тень и с леденящим кровь пронзительным криком бросилась в бездну. Ветер раздувал светлое шелковое платье, хлопавшее, словно развернутое знамя. Вытянув руки по швам, она падала прямо на проходившую внизу каравеллу, будто орел, настигающий из облаков свою жертву. Когда она почти достигла поверхности воды, в руке у нее появился шелковый шнур, привязанный к какому-то предмету, который она метнула прямо на палубу. И в тот момент, когда, ослепительно сверкая на солнце, металлический диск попал в цель, светлая фигурка исчезла в морской пучине.

– Сю-Тунь! – вскрикнул мандарин Тан, и мертвенная бледность залила его смуглое лицо. – Догнать каравеллу!

Ловко маневрируя, ловя пластинчатыми парусами попутный ветер, матросы делали все, чтобы выполнить приказ. Мандарин смотрел, как невозможно медленно катятся волны, как зависают в воздухе брызги, и ему казалось, что время тянется бесконечно долго. Когда джонка поравнялась наконец с каравеллой, судья перешагнул через борт и прыгнул. Вытянувшись в струнку, он перемахнул через белую от пены полосу воды, разделявшую два судна, и на его теле вновь открылись раны, словно их только что нанесли. Он приземлился на корточки посреди охваченной паникой палубы и бросился к распростертому телу монаха, которого пытались привести в чувство моряки с каравеллы.

– Сю-Тунь, вы меня слышите? – спросил он друга, прижимая его к сердцу.

Под его пальцами струилась горячая кровь, бившая из зияющей на шее иезуита раны. Напрасно пытался он зажать рану – она была слишком глубока и слишком обширна. Монах открыл глаза и растерянно улыбнулся.

– Кажется, не видать мне родной Бретани. Вы отошлете мою тетрадь во Францию, к моим братьям?

Он закашлялся, давясь кровью.

– Не беспокойтесь, – произнес мандарин, дрожа всем телом. – Не надо много говорить. Сейчас придет доктор Кабан и перевяжет эту мерзкую рану. Через неделю он поставит вас на ноги, и вы сами отвезете свою тетрадку в Европу.

Он сам не верил тому, что говорил, не сводя глаз с разливавшейся все шире и шире кровавой лужи.

– Мандарин Тан, – едва слышно проговорил иезуит, цепляясь за его рукав. – Вы поняли, что хотела сказать вам госпожа Аконит?

Судья вздрогнул и внимательно посмотрел в глаза другу.

– Да, Сю-Тунь, я понял главное, что она хотела сказать.

Иезуит снова улыбнулся и кивнул. После чего мандарин увидел, как его глаза просветлели, окрасившись в цвет плывших над ними облаков.

Плотно сжав губы, чтобы подавить боль, судья выпрямился.

– Доставить сюда госпожу Стрекозу, живой или мертвой! – прокричал он, и на виске у него грозно забилась жилка.

Люди попрыгали в воду, обыскивая все вокруг в поисках убийцы, нанесшей свой последний удар. Подошел Динь. Щеки его посерели, когда он сообщил мандарину:

– Черная тетрадь упала в воду.

Несмотря на упорные поиски, матросам не удалось отыскать тела молодой женщины, бросившейся в пучину с головокружительной высоты.

– Она, должно быть, погибла мгновенно, – прошептал Динь, стараясь утешить друга. – Вот как, значит, она отомстила тому, кто погубил ее мечту о вечной жизни.

Мандарин стоял на палубе и едва слышал его. Отвернувшись в сторону, он смотрел на изумрудные холмы, складки которых будто служили продолжением далеких гор, на реку, впадавшую в бухту, где мирно дремал дракон. Выступавшая на поверхность чешуйчатая шкура разбивала водную гладь на тысячи брызг, переливавшихся всеми цветами радуги в ослепительном свете солнечного утра. В смятенной душе мандарина проносились вереницы образов: крестьяне верхом на буйволах, рыбаки с вершами, полными рыбы, окутанные дымом благовоний монахи в шафранно-желтых одеяниях, направляющиеся в древние храмы. В ушах звучал то печальный голос свирели, что он слышал когда-то в ночь полнолуния, то тихая песня, которую пела, сидя на тростниковой циновке в ожидании любимого, какая-то женщина. И в это мгновение рядом с ним вдруг встала госпожа Аконит. В глазах ее сверкали золотые искры, косы свистели на ветру. Призрачный запах жимолости разлился над морем, и он понял. Она отдала свою жизнь ради того, чтобы он, облеченный властью имперский мандарин, позаботился об этом крае – их общей родине – и уберег его от вражеских посягательств.

В плеске воды, разрезаемой носом джонки, мандарину Тану вдруг послышалось бряцание оружия и далекие воинственные кличи. Сейчас страна была вне опасности. Но надолго ли?