Текст книги "Черный порошок мастера Ху"

Автор книги: сёстры Чан-Нют

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

– Проведите меня к нему! Да живо, иначе он вас зажарит!

В вестибюле послышались торопливые шаги и шорох платья, приподнимаемого нетерпеливой рукой. В комнату влетел слуга, которому, судя по всему, чья-то нога ловко сообщила ускорение. Мандарин Тан обернулся к двери, которую скрывал теперь человек внушительного роста. Разглядывая его гневное лицо, он отметил чувственный рот и дугообразные брови, нависавшие наподобие веточек мелиссы над тяжелыми веками. Округлые бедра человека очертаниями напоминали колокол. Пришелец остановился прямо перед судьей и смущенно поклонился.

– Господин судья! Я не знал, что вы здесь… Прошу извинить мое столь неучтивое вторжение, но я только что узнал о смерти своего брата, графа Дьема, – произнес он медоточивым голосом.

Мандарин обратил вопрошающий взгляд на начальника полиции, и тот, прокашлявшись, поспешил разъяснить:

– Мандарин Тан, как только было обнаружено тело, мы сообщили об этом скопцу Доброхоту как брату погибшего.

– Какой трагический конец для такого человека! – воскликнул скопец, опускаясь на колени перед телом, но не касаясь его. – Подумать только: прожить такую бурную жизнь и так кончить – спрятав голову под руку, совершенно голым!

Подняв голову, он вдруг заметил вдову, по-прежнему молчаливую и отсутствующую.

– Ах, сестрица, кажется, это испытание так же тяжело для вас, как для меня! Постарайтесь позабыть о печали и давайте разберемся, что же нам остается после ухода графа!

Ученый Динь, который стоял неподалеку, прислонившись к шкафчику, инкрустированному перламутром, не мог не отметить беззастенчивости этого предложения. Казалось, смерть графа вызывает у его брата не больше сожаления, чем у его вдовы. Что же он был за человек, если оставил после себя такое безразличие? Он взглянул на мандарина Тана, по-прежнему не проронившего ни слова, и покачал головой.

Позабыв о тех, кто сгрудился вокруг трупа, мандарин не сводил глаз с существа, появившегося из-за массивной спины скопца. Динь слишком хорошо знал своего друга, чтобы не заметить смятения, вызванного в нем появлением этой хрупкой фигурки с гибким станом и изящной шейкой. Белая, как первый снег, кожа на скулах была чуть тронута пудрой, а неяркий кармин губ навевал мысли о лепестках пиона в дождливый вечер. Гребни в волосах, искусно уложенных в свободный узел, были украшены подвесными жемчужинами, напоминавшими капли росы. Мандарин, столь чувствительный к классической красоте женщин своей страны, был явно покорен, и Динь не сомневался, что эта встреча породит немало страстных стихов, по части которых у его друга был недюжинный талант.

Но тут удивленный молчанием мандарина скопец Доброхот обернулся и, увидев молодую женщину в сером, украшенном хризантемами платье, без обиняков выпалил:

– А, господин судья, это – Стрекоза, моя жена.

Мандарин Тан смущенно заморгал, а Динь улыбнулся про себя.

– Счастлив познакомиться с вами, госпожа Стрекоза. Однако вам вовсе не обязательно присутствовать в этом месте, омраченном жестоким преступлением, – сказал судья, взяв себя в руки.

На что изящное создание ответило голосом легче ветерка:

– Простите мне мою дерзость, господин судья, но мне надо утешить сноху.

С этими словами она подошла к потерянной графине и встала рядом с ней. Старая женщина едва ли заметила это, а в это время подол ее платья окрашивался кровью ее супруга.

– Все это очень хорошо, – снова заговорил скопец Доброхот, – но мне хотелось бы знать, есть ли уже подозреваемый, которого можно будет казнить, не откладывая дела в долгий ящик. Нельзя позволять убийцам разгуливать на свободе и сеять панику в нашем городе.

Мандарин Тан ледяным тоном ответил:

– Чтобы назвать виновного, нам нужны доказательства. Господин Ки, ваши стражники обнаружили следы взлома?

– Нет, господин судья. Как я вам уже докладывал, дверь комнаты была закрыта на замок – пусть даже этот замок больше похож на украшение, чем на средство защиты, – и вы сами видите, на какой высоте находится балкон. Я лично обследовал перила и не обнаружил ни малейшего следа применения каких-либо крючьев.

Пощелкивая фалангами толстых пальцев, скопец Доброхот возобновил попытку.

– Нет, но вы только посмотрите на эту чудовищную рану! Яснее ясного, что для того, чтобы нанести ее, понадобилось подойти вплотную.

– А как убийце удалось улететь отсюда? – пробормотал мандарин Тан, обходя вокруг мертвого тела. – Господин Доброхот, кто-нибудь из знакомых вашего брата мог быть заинтересован в его смерти?

Скопец хмыкнул и потер шею.

– Честно говоря, мандарин Тан, враги у брата были, не без того. Он ведь был гуляка и большой распутник… Его проделки не могли не иметь пагубных последствий: обманутые мужья, поруганные женщины – и не перечесть, сколько их было. При этом надо сказать, что женат он был на женщине благородной и безукоризненной во всех отношениях, – поспешил он прибавить, глядя на графиню.

Погруженная в мрачное молчание графиня, казалось, не слышала разговора, рассеянно вычерчивая на полу узоры испачканной в крови ногой.

– Графиня Дьем достойна самого высокого уважения, за то что, несмотря на все блудни графа, оставалась рядом с ним, – стыдливо опустив глаза, высказала нежным голоском свое мнение госпожа Стрекоза.

– Место женщины – рядом с мужем! – отрезал скопец. – Поскольку убийство это совершено с особой жестокостью, я полагаю, вы пустите в ход все средства, чтобы как можно скорее найти и наказать виновного, не так ли, мандарин Тан? Человек моего положения не потерпит, чтобы его роду было нанесено подобное оскорбление!

И он обратил к судье лицо, на котором жажда справедливого возмездия удивительным образом сочеталась с хитростью.

– Не беспокойтесь, скопец Доброхот, – ответил мандарин. – Человек вашего положения обладает теми же правами, что и простой гражданин. Правосудие обо всем позаботится.

– Шея… Шея графа… Загадка!

Мандарин Тан и ученый Динь вздрогнули от неожиданности. Это заговорила вдова. Прерывающимся голосом она продолжала:

– Камней нет. Исчезли!

Мандарин с пробудившимся любопытством быстро подошел к ней.

– Что вы такое говорите, сударыня? Совершена кража?

– Огненный Шар и Металлический Росток!

Скопец Доброхот недоверчиво простонал.

– Граф носил на шее два ожерелья огромной ценности. Их перерезали вместе с горлом! Скорее, сестрица, посмотрим, есть ли еще потери! Если позволите, господин судья…

Нетерпеливо поддерживая с трудом державшуюся на ногах графиню, он вышел из комнаты, оставив жену с представителями власти. Та проводила глазами вдову, бормотавшую на ходу какие-то бессвязные слова.

– Ну вот и вполне осязаемый мотив для убийства! – воскликнул судья. – Госпожа Стрекоза, вы можете описать мне эти драгоценности?

Молодая женщина все это время не переставала внимательно оглядывать комнату. Вдруг с удивленным возгласом она вынула из прически длинную шпильку и воспользовалась ею, чтобы достать какой-то предмет, потонувший в луже крови.

– Это Металлический Росток, господин судья, – проговорила она, грустно улыбаясь. – Похоже, что грабитель при всей своей ловкости не смог его обнаружить.

Мандарин Тан взвесил на руке предмет размером с ладонь, по форме напоминавший звезду. Он был подвешен на длинном коричневом шнурке, порванном во время нападения. Должно быть, Металлический Росток испускал какое-то особое сияние, раз он послужил поводом для такого жестокого убийства. Судья осторожно поскреб его пальцем. Корка запекшейся крови скрывала безупречно гладкую поверхность и изящную форму.

– А другая драгоценность – Огненный Шар? – спросил он.

Госпожа Стрекоза почтительно помолчала несколько мгновений.

– Огненный Шар – это кусок хрусталя сферической формы, способный концентрировать солнечный свет, при помощи которого можно поджечь лист бумаги. Граф говорил, что это – само солнце.

– А Металлический Росток?

Госпожа Стрекоза, наклонив прекрасную голову, указала на драгоценность, висящую на порванном шнуре.

– Это Полярная звезда, та, что всегда неподвижна.

* * *

Тень под баньяном, среди узловатых корней, манила свежестью. Несмотря на раннее утро, жара уже давала себя знать, и ученый Динь с удовольствием прислонился к стволу старого дерева.

– Чем заняты твои мысли, Тан? – обратился он к другу, в раздумье шагающему взад-вперед.

– Странное убийство – совершено в такой удачный момент…

– Именно так, должно быть, подумал и граф Дьем, – согласился Динь.

– Я имею в виду, что теперь, вместе с этим кораблекрушением, мы должны будем разрываться на части. За несколько дней два таких дела одновременно. Непростая ситуация!

– За несколько дней одновременно две такие красотки, – заметил ученый. – Вчера госпожа Аконит, сегодня госпожа Стрекоза. Не много ли для одного, а?

– Ага, ты тоже заметил совершенную красоту госпожи Стрекозы! Никогда еще каноны прекрасного не были так полно представлены в одном человеке! Плечи гибкие, как ивовые ветви, рот нежнее розового бутона, волосы…

Ученый потянулся с притворной ленью:

– Жаль, что она замужем… Да еще и за скопцом…

Мандарин, прерванный в разгаре красноречия, неохотно согласился:

– Да, это все равно что угощать вкусной мозговой косточкой беззубого старика. Интересно, как получаются такие пары и как они умудряются долго жить вместе?

– О вкусах не спорят, запомни это хорошенько, мандарин Тан. А впрочем, браки заключаются и из практических соображений.

Мандарин в раздумье покачал головой.

– Случай графа Дьема тоже кажется мне странным. Совершенно очевидно, что он был большим любителем удовольствий, в то время как его жена выглядит женщиной более чем сдержанной. Не правда ли, такое сочетание может быть чревато страданиями и драмами?

– Конечно, драма, когда тебе перерезают глотку, особенно если все это делается ради обычной кражи.

– Надо думать, что кому-то страшно хотелось завладеть обеими драгоценностями. Не стоит недооценивать человеческую жадность: она способна удесятерить и хитрость, и отвагу.

Подняв глаза, мандарин посмотрел на нависавший над садом балкон.

– Как же все-таки граф был убит? Каким образом можно было подобраться к нему так близко, чтобы перерезать горло? При виде раны я сразу подумал, что она была нанесена особо острым лезвием. К тому же взломать замок ничего не стоило – почему же этого не сделали?

Судья вплотную подошел к стене и попытался уцепиться за камни, однако гладкая поверхность не давала ни малейшей возможности взобраться наверх таким путем. Он обернулся и на глаз смерил расстояние от баньяна до балкона. Дерево стояло близко, однако с него все равно нельзя было допрыгнуть до террасы, так как самые верхние ветки отделяло от перил расстояние в два человеческих роста. Для удачного прыжка потребовалась бы феноменальная прыгучесть. Прищурившись, мандарин осматривал ветви, одновременно пытаясь представить себе графа на террасе. Старик только что проснулся, он один… Внезапно судья еще больше сощурил глаза, затем отступил на десять шагов. Динь с удивлением увидел, как, стремительно разбежавшись, он вдруг пружинисто подпрыгнул.

– Тигр в погоне за добычей не смог бы прыгнуть лучше, – присвистнул ученый, восхищенный впечатляющим прыжком.

Однако мандарин, стоя на коленях на земле, не ответил на его замечание. Поглощенный изучением своей находки, он прошептал:

– Вот наконец и след… Как белая шелковая нить могла зацепиться за ветку баньянового дерева?

* * *

Рукой опытного каллиграфа начальник полиции Ки записывал в книгу записей события текущего дня: «Убийство графа Дьема, возможно, с целью хищения драгоценностей». Запись, сделанная накануне, гласила: «Кораблекрушение с двумя жертвами». Он положил кисточку и залюбовался изящными линиями, которые только что нарисовал. Не то чтобы он утратил чувствительность, занимаясь делами, вскрывающими человеческие слабости. Иероглифы «убийство», «кража», «ложь», «прелюбодеяние» расцветали на бумаге пышными растениями или взлетали диковинными птицами, лишаясь своего глубинного смысла. Господин Ки был очень рад недавнему приезду в город мандарина Тана. Молодой человек уже успел проявить рвение, в сравнении с которым все, что делал его предшественник, вызывало чувство глубокого стыда, ибо тот был склонен скорее к нерадивости и при этом не очень противился подаркам, которые кое-кто не стеснялся ему предлагать. Мелкий чиновник не имел права критиковать своего начальника, однако его нутро выражало протест при каждом принятом подношении. Конечно, новому судье предстояло много сделать, потому что вот уже несколько дней, как дела нагромождались одно на другое, и из этого положения надо было выбираться как можно быстрее, чтобы не вызвать недовольства населения. И разве не говаривали в прежние времена: «Один сапек в руке мандарина против десяти ударов хлыстом»?

– Я желал бы получить все сведения о махинациях скопца Доброхота!

Господин Ки поднял голову. В комнату, растрепанный, с распахнутым воротом, ворвался мандарин Тан.

– Как вам известно, господин судья, скопец заведует в нашем городе оборотом товаров. Все, что проходит транзитом через гавань, проходит и через его руки, поскольку именно он дает разрешение на ту или иную сделку.

Мандарин уселся в кресло с резными подлокотниками, обмахиваясь листом бумаги.

– Были ли когда-либо обнаружены нарушения в его деятельности? Я имею в виду левые товары, взятки…

Начальник полиции Ки сокрушенно прокашлялся.

– Ну, в общем, ваш предшественник был слишком занят и никогда особо не занимался делами гавани. Ему достаточно было знать, что тот, кто намеревался что-либо вывезти, мог сделать это, предварительно поставив в известность скопца, а тот, кто хотел что-либо ввезти, прилежно платил пошлину. И если явных жалоб не было, то считалось, что все в порядке.

– Очень удобный способ управлять торговлей, – сказал мандарин с иронией, которая не ускользнула от господина Ки. – Я хочу, чтобы вы потребовали у скопца Доброхота полный список грузов, прошедших через гавань за последние три года. В деле о похищении драгоценностей он занимает ключевое место.

– Неужели он на подозрении?

– Не будем столь скоропалительны в суждениях! Тем не менее со вчерашнего дня его имя звучало слишком часто, и мне хотелось бы разобраться в этом человеке, – сказал судья и продолжил с деланным безразличием: – Мне говорили, что скопец Доброхот является также поручителем госпожи Аконит, на попечении которой находятся городские заключенные. Какая связь существует между этими двумя людьми?

Довольный представившимся случаем продемонстрировать свою осведомленность, начальник полиции Ки начал рассказ:

– Муж госпожи Аконит занимался изысканиями полезных ископаемых…

– Вместе с судовладельцем Фунгом, чья джонка только что потерпела крушение. Я помню.

– Именно так: они объединились, чтобы искать в горах залежи серебра и меди. Эти металлы очень ценятся и могут приносить огромную прибыль. Так вот, во время одной из экспедиций случилось несчастье: супруг госпожи Аконит заблудился высоко в горах, где из-за густой растительности особенно трудно ориентироваться, упал в ущелье и нашел там свою смерть. То же самое произошло и со всеми остальными участниками, после того как они несколько недель блуждали в горах.

– Со всеми, кроме господина Фунга, который пышет здоровьем и возглавляет новое предприятие, – задумчиво вставил мандарин.

– Точно так: каким-то чудом ему удалось выйти на тропинку, где его, голодного и изможденного, подобрал какой-то крестьянин.

Прямой как палка, с заложенными за спину руками, мандарин всем корпусом наклонился к начальнику полиции и спросил:

– И что, чудом оставшись в живых, он, конечно, возблагодарил небо за такой подарок?

– Еще бы! Первым делом он обвинил госпожу Аконит в убийстве собственного мужа!

– Она тоже участвовала в экспедиции?

– Вовсе нет! Но господин Фунг утверждал, что это она подстроила, чтобы группа заблудилась в горах.

Не спуская глаз с собеседника, мандарин Тан продолжал расспрашивать его:

– Не понимаю, как она могла это сделать. Она что, подсунула им неправильную карту или что-то в этом роде?

– Нет, но якобы компаньон говорил господину Фунгу, что его жена способна убить его так, чтобы не осталось никаких следов. И на основании этих слов он обвинил эту даму в убийстве мужа.

– На мой взгляд, улика слабовата, но процесс, думаю, все же имел место?

– Да, конечно, изыскатель подал жалобу, применив сильнейшее давление, и ваш предшественник быстро провел расследование, в ходе которого было установлено, что госпожа Аконит неповинна в смерти мужа.

– И тем не менее она сейчас поставлена вне общества, – заметил мандарин, на память которому пришла тонкая фигурка в простой хлопчатобумажной блузе.

– Подозрения нанесли непоправимый вред ее репутации, – подтвердил начальник полиции, поглаживая бородку.

– Что же дала ей смерть мужа? Можно было бы предположить, что она добивалась его состояния.

– В том-то и дело, что, несмотря на утверждения судовладельца Фунга, она не воспользовалась оставшимися от мужа средствами – весьма значительными, надо сказать. Напротив, она передала их сестре покойного, а сама удалилась и поселилась на землях, которые сдаются внаем бродягам. Это неплодородные участки, которые город сдает им в годовую аренду.

Мандарин стоял не двигаясь, устремив глаза вдаль.

– Похоже, материальные ценности госпожу Аконит не интересуют… – подытожил он про себя.

– Единственное, что связывает ее с нашим городом, это скопец Доброхот, который был знаком с ее мужем, занимаясь вывозом полезных ископаемых. Он является ее поручителем, и он же добыл ей место работы в тюрьме.

– А что за интерес скопцу помогать прекрасной госпоже Аконит? – тихо проговорил судья, которому все еще слышался свист шелковистой косы молодой женщины.

Начальник полиции, не склонный к мечтательности, простодушно предположил:

– Ну-у, разве, до того как стать скопцом, он не был обыкновенным парнем? Красота некоторых женщин способна тронуть самые бесчувственные сердца, вы так не думаете?

* * *

Госпожа Аконит обвязала плетку вокруг талии, оставив оба конца болтаться по сторонам. Ее губы вытянулись в улыбке: этот серый жесткий пояс, стягивавший ее платье из грубой ткани, придавал ей особую элегантность. Ее рабочий день заканчивался среди гомона ночного базара, который как раз разворачивался на площади. Небрежной походкой она быстро шагала по улицам старого города, с радостью отмечая серьезную работу, проделанную ее заключенными. Здесь свежезасыпанные выбоины больше не будут подстерегать повозки; там прочищенные накануне каналы не будут выходить из берегов во время муссонов. Однако, при всей гордости за свою работу, она все так же не знала, как ей вести себя с этими боязливыми горожанами.

Повстречавшийся ей на улице, ведущей к северным воротам, школьный учитель поклонился, приветствуя ее теплой улыбкой. На какой-то момент госпоже Аконит показалось, что честь ее восстановлена. Но тут же подозрительный взгляд лавочницы напомнил ей, что ничего не изменилось. Если даже торговки презирают меня, подумалось ей, значит, я пала очень низко. Она пожала плечами, не желая обманывать себя утверждением, что так даже лучше, и пошла дальше.

Что запомнилось ей из ее мимолетного супружества с богатым изыскателем? Томительные дни, напоенные ароматом безделья, тихие сады в глубине тенистых дворов, фонари, зажигавшиеся перед ночами ожидания. И муж с сильными руками, в отсутствие которого под ее окнами собирались толпы воздыхателей. Когда известие об исчезновении изыскателя достигло города, когда его компаньон Фунг открыто обвинил ее в убийстве, она наблюдала, как поднимается и растет волна всеобщей ненависти. А потом она увидела, как эта волна рассыпалась пеной стыда и угрызений совести, когда она, отказавшись от состояния, отправилась в добровольное изгнание.

«Отвернулась с подчеркнутой гордостью» – так можно определить ее поступок в тот день, когда, взяв котомку, она распрощалась с семьей мужа, внезапно разбогатевшей благодаря ее дару. Ей даже стало жаль этих мужчин и женщин с лицами настолько обыкновенными, что она с трудом запомнила их, когда они, приниженно смущаясь, путаясь в выражениях благодарности, кланялись, соблюдая этикет торжественного прощания. Шелковые одежды – и хлопчатобумажная блуза. Добропорядочные горожане – и бродяга.

В первое время она воспринимала свое бродяжничество как освобождение. Она восхищалась блеском, с которым ей удалось смыть с себя все обвинения в корысти. С каким торжеством покинула она город, эта красавица Аконит, потрясая, словно знаменем, своей уязвленной гордостью!

Однако кража кур на закате, холодные ночи среди корней дерева, пробуждения дождливым утром, когда всклокоченные волосы издают запах совиного гнезда, – все эти приключения вскоре утратили свое очарование. Одинокими бессонными ночами, когда завеса дождя сменялась покровом тумана, обеспокоенная полным бесправием такого существования, она снова и снова перебирала в памяти этапы своего падения. Она должна была признаться: ей больше не приходилось искать и выбирать эту свободу – теперь ей надо было ее переносить. И тогда она стала неосознанно искать общества себе подобных. Ведь бродячие собаки сбиваются в стаи – так же поступают и люди.

Ее товарищи по несчастью, такие же отверженные, как и она, учили ее искусству выживания; она же несла им свою культуру и остатки утонченности. Сидя вместе у догорающего костра, они мечтали о мире, в котором будут жить только чистые сердцем и мудрые люди.

Мало-помалу идея о возвращении к городской жизни стала все чаще звучать в их разговорах. Они остановили выбор на родном городе Аконит: благодаря своим связям с чиновниками, она могла добиться, чтобы каждый из ее новых товарищей получил поручителя. Вот так толпа оборванцев, постучавшихся однажды в ворота города, и получила в пользование непаханые земли на берегу реки.

По крутой, неудобной тропинке молодая женщина спустилась к соломенным хижинам, рассыпавшимся по глинистому участку. Тонкие струйки дыма, поднимавшиеся из очагов, своим едким запахом напоминали ей о годах странствий, вызывая чувство, похожее на ностальгию. Несколько худых мужчин с узловатыми руками, засеивавших наудачу маленький клочок вскопанной земли, издали помахали ей. «Да, работой в городе трудно прокормиться», – подумала Аконит, толкая дверь своей лачуги.

Она заметила его, когда обернулась, чтобы закрыть дверь. Мужчина, молчаливый и задумчивый, стоял на холме, наблюдая, как она входит в дом. На лице его читалась странная жалость по отношению к этому убогому селению и изрытым дорогам. Он показался ей наивным и трогательным в своей неловкой неподвижности. Он словно разрывался между состраданием и соблюдением приличий, словно не знал, что ему делать: подойти ли к этим изгоям или вернуться в респектабельные кварталы. Женщина из-за двери рассматривала высокую фигуру, пока та не растворилась в сумерках. Она улыбнулась. Мандарин проводил бродягу до дома.

* * *

Я – небо, я – бездна. Во мраке моего мозга плавятся сверкающие огни далекого очага. После этого напитка, холодного, как перст смерти, тело мое содрогается в спазмах, сгорая на пожирающем меня внутреннем огне. У висков моих тысячей цветных огоньков взрывается сверкающее пятно: невидящим глазом я различаю красноту, выделяющуюся на фоне горящего золота, а затем капля пурпура из морских пучин, рассыпаясь множеством брызг, заливает сверкающий след купоросной зеленью. Мне кажется, что я плыву – нет, лечу! – в этом беззвучном пространстве, касаясь кончиком пальцев горящих, как угли, звезд и лаская спину ветра.

Где я? И все же мне знакомо это место, повисшее двух жизней, ибо я был здесь уже много раз и с каждым возвращением испытываю все то же чудесное чувство – нетто среднее между восторгом и ужасом… Находясь вне этого пространства, я всеми способами стремлюсь оказаться там снова. Но зачем? Что я хочу там найти? Это жуткое ощущение пустоты, эти осколки света, что впиваются мне в мозг и в зрачок, словно занозы из ртути? Здесь я летаю. Я переношусь в места, которые, несомненно, создал сам – из своих снов, своих воспоминаний… своего будущего? Пылающие шары зовут меня, и в мгновение окая касаюсь их своим оцепеневшим телом. Я гляжу в глубину этих сияющих колодцев, и необычайно прохладные покровы охватывают меня словно невесомым саваном. Какие одетые в свет чудовища, с переливающейся чешуей на раскрытых крыльях, с острыми, как изломанная линия молнии, когтями будут еще обольщать меня и лишать зрения?

Содрогнувшись в последний раз, Сю-Тунь встряхнулся. Открыв один глаз, в котором все еще кружились светящиеся точки, он ошарашенно оглядел холодную темную комнату. Солнце садилось, и сгоревшая дотла ароматическая палочка наполняла воздух тонким запахом апельсинового дерева. Сколько времени пролежал он на выложенном плитами полу, отчего все суставы у него одеревенели? Он потер запястья и с трудом сел на стул, с которого, по-видимому, и свалился. Шатаясь, он прошел к окну, распахнутому в сад, закрыл его и направился к стоящей на комоде фарфоровой миске с водой. Какое-то мгновение иезуит рассматривал помятое лицо, отражавшееся на поверхности воды, затем обильно смочил лоб и все тело ледяной жидкостью. После чего, выбившись из сил, повалился на стол, уставив невидящий взгляд на медный стаканчик в красных пятнах.

* * *

Монах по имени Приветливое Смирение поспешал в своих кожаных сандалиях по красной тропинке. Подвески из цветного хрусталя изящно раскачивались при ходьбе, отбивая такт его шагов серебристым звоном, которому вторило более тихое побрякивание бус, украшавших его шею. В сгущавшихся сумерках никто не замечал этого переливающегося чуда, которое он надел вдобавок к своим обычным монашеским бусам, сделанным из простого душистого дерева. Он потер идеально круглую бусину, с удовольствием ощущая прикосновение гладкой, молочно-белой поверхности. Госпожа Ха, недавно овдовевшая наследница огромного состояния, проявила прямо-таки неблагоразумную щедрость. Но что он, бедный монах, мог поделать, если наследнице вздумалось насыпать ему пригоршню этих побрякушек? Опустив глаза долу, он попытался было отказаться от подношения, сделанного в момент душевного расстройства, однако немощная старая женщина и слушать ничего не захотела, буквально повиснув у него на рукаве и тыча в него ладонями, полными колец и драгоценных камней такой чистоты, словно то были очи самого Будды. С достоинством поклонившись в знак приветствия проходившему мимо крестьянину, Приветливое Смирение внутренне так и задрожал от радости при мысли об этих сверкающих вещицах, которые вопреки его воле оказались в складках его одеяния и теперь позвякивали где-то среди скромных пожитков, между потрепанным плащом и котомкой.

В безмятежном расположении духа монах легким шагом продвигался вперед, наблюдая, как ложатся поверх размытой, почти прозрачной голубизны вечернего неба охристо-желтые мазки. Краснея в сумерках, тропинка змеилась меж рисовых полей. Чем дальше он уходил от города, тем меньше ему попадалось встречных, и когда рядом не осталось ни одной матери семейства и ни одной торговки, которых требовалось благословить. Приветливое Смирение позволил наконец тяжелому бирюзовому браслету, что все это время стискивал до боли его предплечье, занять свое место на запястье. Он поднял руку с ароматическими палочками и, залюбовавшись голубоватым отблеском камней, рассмеялся кокетливым смехом, еще больше обозначившим его двойной подбородок.

Кладбище было уже близко, а потому он усердно пересчитал все лепешки и бананы, которые вручила ему безутешная вдова с тем, чтобы он возложил их на могилу столь внезапно покинувшего ее мужа. Сейчас он воскурит несколько палочек, красиво разложив дары вокруг вазы с туберозами, а потом расскажет старушке о том, как сходил на кладбище, и она, глядишь, и утешится немного. Позвякивая подвесками, монах свернул на поросшую травой дорожку, ведущую к могилам. Спугнув какую-то ящерицу, он немилосердно пнул ногой жабу, с громким кваканьем скрывшуюся в зарослях.

Отыскав нужную могилу, Приветливое Смирение растерянно икнул: куда же он положит лепешки из клейкого риса, гранаты и свиные отбивные? Свежая могила дорогого, безвременно ушедшего мужа была пустынна, как столетняя развалина. Надгробный камень и алтарь для подношений бесследно исчезли, оставив по себе лишь прямоугольник земли, голой, как невозделанное поле.

* * *

Встопорщив от натуги усы, рыба-кот, выписывая нескончаемые круги, в ярости металась по миске. Неподалеку, в плену тростниковой корзины сталкивались тяжелыми помятыми панцирями крабы со связанными бечевкой клешнями, ровными рядами лежали выпотрошенные и освобожденные от своего последнего обеда креветки, растянувшись на деревянной доске рядом с ножом, которым их только что разделывали.

Динь невозмутимо поедал соевый паштет, в то время как мандарин Тан налегал на суп с морскими улитками, который подала ему хозяйка заведения. Одетый в куртку из грубоватой хлопчатобумажной ткани, с простой повязкой на голове, судья наслаждался этим моментом покоя. Часто бывало, что, одевшись таким образом, он словно прятался от своей официальной жизни, снова становясь простым подданным императора, никому не известным и свободным в своих действиях. Базар источал вечерние ароматы: к сладкому запаху гуайяв примешивалось благоухание спелых плодов манго, тянуло аппетитным дымком от жарившегося поблизости жирного мяса. Мандарин долго не мог остановить на чем-либо свай выбор, разрываясь между куропатками на вертеле, готовыми вот-вот лопнуть утиными яйцами и рисом со свиными шкварками, при полном безразличии со стороны ученого Диня, который охотно питался постной пищей. Покрутившись в нерешительности среди прилавков с разложенным на них сырым мясом, завернутым в банановые листья, голодный судья капитулировал наконец перед еще живыми морепродуктами. И вот теперь, с жадностью проглотив свой суп из улиток, он почувствовал умиротворение и склонность к беседе.

– Ну, – обратился он к Диню, который закусывал изогнутым перчиком, – что ты думаешь о наших делах?

– Если тебя интересует мое мнение, они представляются мне весьма запутанными. Отовсюду появляются какие-то люди, один чуднее другого. Возьмем, к примеру, вдову Дьем. При виде ее пустых глаз и восковой кожи у меня мурашки бегут по телу. Ты заметил, с каким удовольствием она плескалась в крови собственного мужа?

– Ты слишком поддаешься впечатлениям, Динь. Мне, наоборот, она представляется весьма загадочной личностью. Почему такая утонченная, сдержанная женщина вышла замуж за такого распутника?

– Да уж, аппетит по части плоти у графа, должно быть, был зверский, – перебил его ученый, которого эта деталь явно занимала особо. – Тут дело не только в его неистовой жажде удовольствий. Такие страсти следует подкреплять солидными козырями.