Текст книги "Ревизор: возвращение в СССР 52 (СИ)"

Автор книги: Серж Винтеркей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Не потому, что ждали резкого подорожания нефти, а потому, что у них другого выхода не было: нет колоний, где можно дёшево покупать нефть, практически нет собственной добычи энергоресурсов на своей территории. Поэтому они в последние десятилетия закупали на Западе огромное количество патентов на все самые современные промышленные технологии, что изобретались там, при этом имея ввиду необходимость учёта того, чтобы внедряемое оборудование расходовало очень мало энергии. Они, кстати, заведомо исходя из этой точки зрения, и товары свои делают так, чтобы они тоже мало потребляли энергии. Сравните по размеру энергопотребления, к примеру, американскую легковую машину и японскую. Японская может потратить бензина на сто километров пробега в два раза меньше, чем американская. Поэтому в ближайшие годы мы увидим победную поступь японских товаров на американском и западноевропейском рынках. Более того, там даже и паника начнётся, потому что, естественно, огромный вал сделанных Японией товаров начнёт банкротить американские и западноевропейские компании, которые не сообразят провести модернизацию своих станков в ближайшие годы.

– Но этот ваш энергетический кризис, – с явным скепсисом во взгляде задал вопрос третий профессор, – он какие‑то уроки может повлечь для советской экономики, с вашей точки зрения? Может быть, вы ещё скажете, что нам тоже надо как можно быстрее перевооружаться на новые станки, что тратят минимум энергии?

– Для нас, к счастью, эта проблема не так актуальна, как для США и Западной Европы. Всё же у нас избыток энергии, и цены на энергию мы можем сами регулировать в рамках плановой экономики.

Для нас в данный момент гораздо важнее обеспечивать повышение производительности и качества товаров. Также одна из самых актуальных задач – это обеспечивать рост экспорта именно товаров, а не сырья, находить для них новые рынки сбыта.

Для этого нужно увеличивать конкурентный ассортимент товаров, которые смогут быть не только востребованы, но и выдерживать конкуренцию со стороны западных производств и той же Японии.

Ну и конечно, если мы будем смотреть в рамках всей советской экономики, то промышленная модернизация никогда не должна останавливаться. Это в наших собственных интересах.

А переход на станки, что будут потреблять гораздо меньше энергии, чем те станки, что потребляют сейчас, для нас тоже в будущем совершенно неизбежен и выигрышен.

Часть освободившейся энергии можно бросать на создание новых промышленных производств с современным оборудованием, которые будут повышать уровень жизни советского народа и обеспечивать новые конкурентоспособные на мировых рынках товары. А часть избыточной энергии просто продавать на экспорт в виде либо электричества, либо газа, либо нефти. Это зависит, конечно, от той территории, где мы производим избыток энергии.

– Но какой, с вашей точки зрения, для нас самый выгодный способ экспортировать энергию в целом?

– Несомненно, в данный момент в виде нефти и газа, – сказал я. – При этом используя трубопроводы – это самый дешёвый способ продавать свою нефть и газ. Не надо тратиться на порты, свой флот или аренду чужих танкеров, загрузку в танкеры, перевозки по морю, страховать риски экологических катастроф, платить за пребывание в портах и разгрузку.

И, к счастью, именно этим путём советская экономика сейчас и идёт, поставляя всё больше нефти и газа на западный рынок именно через трубопроводы.

Другое дело, что сейчас для нас самой актуальной является другая проблема – как грамотно расходовать инвалюту, которая приходит в нашу страну после продажи нефти и газа.

– И вы, конечно, знаете, молодой человек, как сделать это правильно? – прищурив глаза, спросил четвёртый профессор.

– Знать не знаю, может быть, на сто процентов, но предложения свои какие‑то по этому поводу, конечно, могу сделать, – достаточно спокойно сказал я.

Изложил тут же быстренько, что по этой теме и в КГБ предлагал, когда меня мучили похожими вопросами. Думал, что уже, может быть, на этом профессора и успокоятся. Неужто им интересно сидеть на студенческой конференции и последнего докладчика мучить, после того, как они практически игнорировали всех остальных?

По откровенно малому количеству вопросов предыдущим докладчикам я как‑то уже сделал вывод, что вроде бы ни зверствовать, ни специально затягивать это мероприятие профессура МГИМО не собирается.

Но нет – к моему удивлению, в мой адрес посыпались новые вопросы –сначала по сельскому хозяйству, потом по НАТО, по разрядке и даже по дипломатии.

Материалов с собой письменных у меня никаких не было, чтобы в них глаза втыкать, отвечая, и теряя контакт с аудиторией. Так что я, отвечая на все эти вопросы, наблюдал, как всё больше и больше офигевает Эмма Эдуардовна, не в состоянии понять, почему профессура из МГИМО именно ко мне так сильно прицепились. До этого она же совершенно равнодушно восприняла доклады остальных студентов из МГУ.

Да и студенты тоже очень удивлённо переглядывались, наблюдая за этим водопадом бесконечных вопросов в мой адрес, на которые я отвечал, тратя на каждый ответ по две‑три минуты примерно – вопросы тем не менее всё не прекращались и не прекращались.

Я, конечно, молод, полон сил, знаю будущее, в экономике неплохо разбираюсь, в специфику местную уже хорошо так въехал, новости все просматриваю, чтобы в контексте быть. Так что меня эти вопросы сильно не напрягали.

Изумляло только одно: что это такое сейчас тут происходит? Ни о какой студенческой конференции речи уже вести нельзя – это уже не так совсем выглядит. Похоже скорее на экзамен какой для поступления в аспирантуру… Наверное, впрочем, поскольку я ни на одном таком экзамене сам не был…

И вот на этой мысли до меня наконец дошло: блин, так вот почему именно меня просили так на этой конференции поучаствовать! Эмма Эдуардовна тогда же говорила, что проректор наш по науке именно на моем выступлении настаивал… А если не он сам это придумал, а его об этом из МГИМО попросили?

И понятно теперь, почему конференция это такая скороспелая – в декабре придумали, в январе уже и проводят. Это же явно Громыко подстроил… После всех наших кубинских событий поручил, видимо, МГИМО, который МИД подчиняется, прощупать молодого резвого паренька на предмет того, на что он там способен.

Обратил также внимание на девушку лет двадцати пяти, что сидела справа от профессуры. До этого как‑то особо на неё не смотрел. Ну, сидит какая‑то девушка, пришедшая минут за пять до начала конференции, явно, правда, уже не студенческого возраста. Но мало ли – аспирантка какая.

А теперь, присмотревшись, увидел, что она же даже голову не подымает никогда, и всё что‑то пишет и пишет. И тут догадался, что это, скорее всего, стенографистка, которая дословно записывает всё, что звучит в ходе нашей дискуссии с профессурой МГИМО. А значит, всё это скоро будет переведено в обычный текст и представлено тому же самому Громыко.

Вот же Громыко хитрый жук, – подумал я.

Поняв это, я успокоился полностью. Всё же всё непонятное тревожит.

Правда, будь я сейчас на территории Министерства сельского хозяйства – вот тогда мне бы точно стоило тревожиться. Тогда Кулаков мог бы напустить на меня своих экспертов, которые мучили бы меня вопросами по сельскому хозяйству и негодовали о том, почему я, изучая экономику в МГУ, якобы неправильно на их вопросы отвечаю, чтобы порушить мне репутацию.

Но МГИМО – это точно вотчина Громыко.

Ну и, кроме того, профессура, что меня вопросами заваливала, не излучала какого‑то резко негативного настроя в адрес меня и того, что я говорю. Скепсиса, да, было полно, в особенности в начале, потом он как-то поутих, но это как раз полностью понятно – к этому я давно уже привык, выступая по линии общества «Знания». Да и в том же самом КГБ часто эксцессы случались.

Ну не может какой‑нибудь седовласый товарищ, который этими вопросами десятки лет занимается, поверить, что кто‑то, выглядящий настолько молодо, как я, может что‑то дельное вообще сказать. У него при виде меня только желание по-отечески дать мне рубль, чтобы студент мог девушку в парк сводить, покатать на каком‑нибудь аттракционе, да мороженым угостить. Типа какие мозги вообще могут быть у человека в этом возрасте? А тут – бац! – он говорит, да ещё гладким языком, да ещё какие‑то умные вещи. Непорядок. Что‑то с этим явно не так…

Но всё когда‑то заканчивается. Вот и эта так называемая научная конференция, которую, я так понимаю, собрали здесь сугубо ради меня одного, тоже закончилась – спустя примерно часа полтора после первого заданного мне вопроса.

В принципе, даже был благодарен этому марафону. Поскольку один из вопросов, что мне задали, был по поводу того, какие страховочные меры стоит принимать советской экономике из‑за того, что доллар, как я сам и сказал, неминуемо достаточно скоро улетит в инфляционную спираль.

И тут у меня в памяти словно дверка приоткрылась, и я вспомнил, что золото же скоро должно взлететь, как ракета. А это уже хороший практический совет, который можно дать кому-нибудь. К примеру, когда у меня или Фирдаус, или КГБ снова будут спрашивать, во что деньги надо вкладывать. В особенности для КГБ: в нашей стране же трясутся над собранной иностранной валютой, всячески её берегут. А надо им сказать, что есть сейчас кое‑что значительно лучше, чем валюта. Это золото. Оно за ближайшие семь лет раза в три так точно подорожает в долларовом эквиваленте… Вот его и надо копить, а не нарезанную зеленую бумагу…

И они же теоретически могут и для союзных стран, для той же самой Кубы, к примеру, подсказку сделать, что надо не доллары собирать, а золото.

Получается, что Советскому Союзу сейчас золото ни в коем случае продавать нельзя за рубеж. Всё, что добывается, надо в золотой запас складывать. Да ещё, может быть, потихоньку и за рубежом закупать дополнительно на ту избыточную инвалюту, что будет получена за продажи нефти и газа.

Правда, тут же я всё это немножко переосмыслил. Решил, что по поводу Кубы совет этот всё‑таки лучше приберегу для кубинского руководства, когда мы с ним в очередной раз встретимся.

Почему‑то я был уверен, что такая встреча обязательно произойдёт. Рауль Кастро не показался мне человеком, который забудет о моём существовании.

Да, это точно: Фидель у них – идеолог и философ. Его задача была сделать красивую и эффективную революцию – он с этим прекрасно справился. А вот Рауль – это тот администратор, который старается не позволить делу революции погибнуть.

Тем более что покупать и держать акции японских компаний, чтобы хорошо заработать, я им советовать, конечно же, не буду. Кубинцы все же очень далеки от такого рода инвестиций, да и ни к чему чрезмерно широко распространять такие специфические советы, что я уже и КГБ дал, и Фирдаусу. Мало ли у них где-нибудь шпион из ЦРУ сидит, который сольёт в Вашингтон, что социалистические страны начали акциями закупаться японскими. А там уже недолго останется сообразить, что и шпионы из соцстран тоже могут начать скупать эти акции и начать их выявлять по этим покупкам на бирже. Подставлять советских разведчиков я точно не готов.

А вот совет покупать как можно больше золота полностью понятен и достаточно прост. Что в нём можно понять не так? А когда они, ещё начав следовать ему, увидят, насколько ценен для них этот совет, то и вообще меня ценить станут…

Глава 16

Москва, МГИМО

Эмма Эдуардовна подсела ко мне сразу, как я спустился с трибуны и вернулся на свой третий ряд. Глаза у нее были необычно большие, ей очень это шло…

Ну а затем, собственно говоря, конференция как-то быстро и закончилась. Тот же седобородый профессор, что ее открывал, быстренько выступил, похвалил всех студентов, что пришли, привел цитату Ленина о важности вовлечения молодежи в строительство социализма, и на этом все и закончилось.

Эмма Эдуардовна взяла меня под руку, повела к двери. И спросила тихонько, едва мы вышли в коридор:

– Паша, а что это такое сейчас было?

Вот и что ей сказать – правду или соврать? Нет, правду всё же нельзя – слишком дорого для меня могут обойтись любые слова Эммы Эдуардовны в какой‑нибудь компании по поводу моих непростых отношений с Громыко.

Так что решил импровизировать:

– Да я и сам такого не ожидал, Эмма Эдуардовна. Похоже, что в МГИМО какой‑то интерес есть ко мне, если на меня вот так вот с кучей вопросов обрушились местные профессора. Я-то хотел просто выступить и домой бежать, есть мне сейчас чем заняться…

Правда, выводы Эмма Эдуардовна из сказанного сделала весьма своеобразные. Помолчала с минуту, и мы к тому времени уже почти до фойе добрались. А там она внезапно остановилась, развернулась ко мне и сказала:

– Паша, я правильно понимаю, что Витя Макаров, переведясь сюда, тебя теперь в МГИМО тянет на учёбу? И что, видимо, по просьбе его отца тебе только что какой‑то экзамен провели для такого же перевода? У тебя же отец не первый заместитель министра иностранных дел. Вот они, видимо, без такого вот собеседования и не готовы были тебя взять… Паша, категорически не рекомендую тебе идти по стопам Вити Макарова. За него в МИДе будет его отец радеть. А о тебе там кто позаботится? Ты же талантливый молодой человек, ты сам должен себе дорогу пробить. Закончишь у нас аспирантуру, защитишь кандидатскую диссертацию – и всё у тебя будет хорошо. Не надо тебе никуда переводиться!

Вот уж удивила меня так удивила! Хотя, в принципе, не зная про Громыко и всю эту катавасию, что из-за Кубы завязалась, вроде бы как и логичные выводы на ее взгляд сделала… Вот что означают выводы, сделанные при условии критической нехватки информации. Звучат логично, а правды в них ни на грош.

– Так, Эмма Эдуардовна, – сказал я, улыбнувшись, – вы всё неправильно поняли. Ничего того, что вы сказали, и в помине нету. Ни я Витю Макарова ни о чём не просил по поводу МГИМО, ни он мне ни слова по этому поводу ни разу не говорил.

Я, кстати, уверен, что он понятия не имеет, что тут сейчас происходило. И я вас точно уверяю, что из МГУ уходить не собираюсь, и уж тем более в МГИМО переводиться. В том числе потому что Министерство иностранных дел однозначно не та структура, где хотел бы работать в будущем.

– Правда, Паша? – пристально посмотрела мне в глаза замдекана.

– Правда, Эмма Эдуардовна. Могу хоть честное комсомольское слово вам дать. Или слово кандидата в КПСС. Ну и вообще – я первый раз в МГИМО выступаю, понятия не имею, как у них тут принято. Мало ли им мой доклад понравился, и они решили посмотреть на мой уровень. А дальше сами видели: слово за слово пошло, зацепились, пошли новые вопросы. Это же профессура, а не административные работники. Им не нужно за временем особо следить, если есть какая‑то интересная дискуссия. Вот они и обрадовались возможности принять участие в интересной научной дискуссии с представителем другого учебного учреждения. А может быть, даже слышали о хвалебных отзывах о моих лекциях по линии общества «Знание», вот и решили лично убедиться…

– Я понимаю, о чём ты говоришь, Паша, – ответила Эмма Эдуардовна, – но я всё же на слишком многих конференциях была в своей жизни, чтобы с тобой согласиться. Вот такого вот на студенческой конференции никогда не видела. Ну два вопроса после доклада студента, ну пять. Но не два с половиной же десятка?

Еще раз заявив, что я сам без понятия, что тут такое происходило, и заверив, что я никуда точно переводиться не собираюсь, мол, от добра добра не ищут, я предложил подбросить Эмму Эдуардовну до университета. Но она мне с гордостью ответила, что на своей машине приехала.

Ну, в принципе, я и предполагал, что так оно и будет. Как Альфредо привёз ей новую машинку, так она постоянно мне на глаза попадалась, стоя около университета. Эмма Эдуардовна любила её безмерно и перемещаться, как раньше, на общественном транспорте категорически не хотела.

* * *

Москва, МГИМО

Конференция закончилась к началу обеда. Но десять профессоров, которые присутствовали на ней, на обед, в отличие от покинувших помещение студентов, вовсе не пошли.

Они остались в том же самом актовом зале, где и проходила конференция. Только в этот раз, когда все участники конференции из него ушли, зал тотчас заперли изнутри, чтобы никто не мешал. Оставили только Клаву Васильевну из деканата, чтобы она и дальше стенографировала.

– Товарищи, – встал профессор Романовский, – с первой частью поручения ректора мы справились: конференцию провели, а самое главное – как следует расспросили этого студента МГУ, по поводу которого нам дали указания. Но давайте не забывать о второй части данного нам поручения. Нам необходимо сделать общий вывод по итогам этого мероприятия, который мы и доложим нашему ректору.

– Понять бы ещё, в чём его интерес в отношении этого молодого человека, – проворчал профессор Каценберг.

– Вот об этом я ничего сказать не могу. Думаю даже, что и не наше это дело. И в целом был бы признателен, если бы мы не отклонялись от нашей задачи. Думаю, все присутствующие не против уже и пообедать сходить, – возразил ему Романовский.

Эта ремарка сработала так, как и задумывалось. Профессора немедленно приступили к обсуждению, решив, что с обедом затягивать не с руки. Каждому дали возможность высказаться по поводу впечатлений от ответов Павла Тарасовича Ивлева на заданные ему вопросы.

– Ну что сказать, – выступил первый профессор Перепёлкин. – Парень явно энциклопедист, в лучших традициях семнадцатого века. Даже странно, что у него нет очков. Удивительно, как он сумел сохранить зрение, учитывая, сколько он всего, судя по данным нам ответам, читает и при этом ещё творчески осмысливает. Я бы лично такого студента в аспиранты к себе взял не раздумывая. Думаю, три года ждать до того, как он напишет кандидатскую диссертацию, мне не пришлось бы…

Кивнув ему, профессор Романовский спросил профессора Горшкова:

– А вы что скажете, Илья Семенович?

– Соглашусь безоговорочно с тем, что уже прозвучало. Это яркий талант, я бы даже сказал, неогранённый алмаз. Хотя на самом деле возможно уже и огранённый, судя по тому, что мы сегодня услышали… А если касаться прозвучавшей ремарки по поводу аспирантуры, отметил бы, что немногие аспиранты смогли бы вот так на защите диссертации полтора часа отвечать на заданные им вопросы – хладнокровно, обстоятельно, по существу, не робея. Да ещё под любое высказывание подводя серьёзную теоретическую базу. Это однозначно самый феноменальный молодой человек, что попадался мне на моей памяти за последние десять лет.

Следующим высказался профессор Карельцев:

– Не со всем сказанным этим молодым человеком, конечно, я соглашусь. Но да, высказанные им гипотезы имеют право на существование, как и сделанные им прогнозы. Тем более что приятно отметить, что прогнозы он делает достаточно конкретные. Так что в ближайшие годы мы сможем лично убедиться, кто по ним прав – мы с нашим опытом или молодой человек со своими предположениями…

Другие высказанные точки зрения сильно не отличались. Все профессора дружно признали, что столкнулись сегодня с редким талантом…

* * *

Москва

Эмма Эдуардовна Ивлева выслушать‑то выслушала, но для нее ясно было, что как студент он может не знать всех нюансов. Да, она поверила Павлу, что он сам не имеет планов переходить в МГИМО. Но вот то, что она сегодня наблюдала, было абсолютно беспрецедентно.

И единственная идея, которая ей приходила в голову, была совсем неутешительной. Если Ивлеву ещё не сделали предложение о переходе в МГИМО, то после тех блестящих результатов, которые он сегодня показал, это предложение неминуемо ему будет сделано в ближайшем будущем.

А кто в этом виноват?

А виноват проректор по науке МГУ, который так её уговаривал именно Ивлева в МГИМО отправить!

А почему, кстати, он меня уговаривал? – немедленно задумалась замдекана. – Какой у него может быть в этом интерес?

Так‑то обычно Эмма Эдуардовна побаивалась Моложаева.

Но сейчас она настолько была возмущена явными, с её точки зрения, пиратскими планами МГИМО на Ивлева, что на обычную боязнь ей было уже наплевать.

Так что она решила, что это очень хорошая идея – отправиться к Моложаеву прямо сейчас и лично спросить его, что он знает обо всей этой махинации, что затеяли в МГИМО в отношении её самого блестящего студента за более чем десятилетнюю деятельность на посту замдекана факультета экономики МГУ.

* * *

Москва, ректорат МГУ

Проректор МГУ Моложаев сидел у себя в кабинете в весьма благодушном настроении после недавнего обеда. Тем более что вчера ещё и ректор его похвалил за успехи в научной деятельности студентов. И что самое приятное: за прошедшие с того времени почти сутки никто больше не успел испортить ему настроение.

На удивление, кстати, поскольку так‑то постоянно что‑нибудь плохое происходило.

На прошлой неделе, к примеру, на химфаке студенты едва пожар не устроили в лаборатории, а у них же там чёртова куча опасных реагентов. Он, когда узнал об этом, за сердце схватился – так ему поплохело.

Не потуши пожар в самом начале бдительный вахтёр – танкист, прошедший почти всю войну и неоднократно горевший в танке, – то до приезда пожарных вполне могло так рвануть, что потом бы пришлось студентов и преподавателей хоронить…

Естественно, вместе с его карьерой как проректора по науке, который ответил бы за всё это безобразие.

А еще можно же вспомнить, что было за пару дней до этого!

Студентка отправила в университетский вестник статью, в которой перепутала авторство цитаты Ленина, приписав её Карлу Марксу. Хорошо, что главный редактор заметил, прекрасно разбираясь в этом вопросе. Но ведь и научный руководитель эту ошибку пропустил, и совет факультета, когда рекомендовал эту статью в университетский вестник. Студентка‑то, извините, пятого курса – в аспирантуру её планировали определять.

Ну и, само собой, дошла эта история до ректората, на котором весьма язвительно в его адрес кто только не высказывался….

Непростые были недели, в общем. Так что можно было только радоваться, что и вчера был чудесный день, и сегодня он тоже чудесный.

И вдруг в его уютный кабинет буквально ворвалась замдекана факультета экономики Эмма Эдуардовна, причём с весьма воинственным видом.

Эмму Эдуардовну Моложаев, как он думал, прекрасно знал: тихая, спокойная, адекватная женщина, никогда не повышавшая голос. Да, могла упереться рогом, отстаивая какую‑то позицию, которую считала правильной, но только если защищала студентов от несправедливых, как ей казалось, нападок.

Что, в принципе, придавало ей только дополнительное уважение в глазах проректора. Далеко не все замдекана по науке своих подопечных защищают, а надо бы – если, конечно, они цитаты Ленина с цитатами Маркса не путают так грубо. Впрочем, той вертихвостке, которая это сделала, аспирантура уже не грозит – это однозначно.

А тут вдруг появляется Эмма Эдуардовна – прям вся такая возмущённая – да ещё и сразу же кричит с порога:

– Валентин Ильич, и как мне это понимать?

– Что понимать, Эмма Эдуардовна? – осторожно спросил её проректор по науке, начиная осознавать, что, похоже, безоблачный период в его работе слишком затянулся и теперь спокойствию конец. Впрочем, это было неизбежно… Не понос, так золотуха, как говорится…

– Павел Ивлев – наш самый блестящий студент: на радио выступает, в газете «Труд» свои статьи уже второй год печатает. По линии общества «Знание» исправно работает – нам там всё время за это очень благодарны. И вдруг вы фактически своими руками отдаёте его в МГИМО!

Про Павла Ивлева проректор, конечно, прекрасно помнил и был согласен с Эммой Эдуардовной полностью. Студент действительно выдающийся. И с конференцией совместной с японцами так неплохо помог недавно. Слава-то вся за ее организацию и проведение ему одному за нее досталась…

Эмма Эдуардовна, правда, самое главное не упомянула, что за Ивлева ещё и Захаров просил. А это главное, о чём любой администратор должен в первую очередь в такой ситуации думать.

Так что известие о том, что его почему‑то хочет забрать МГИМО, проректору, конечно, не понравилось. Как и обвинение в том, что он якобы этому способствует.

– С какой бы я вдруг стати сделал это, Эмма Эдуардовна? Немедленно успокойтесь, – строго сказал он. – С чего вы вообще взяли, что я хочу Ивлева, действительно нашего блестящего студента, вдруг в МГИМО отдать? Причём тут МГИМО? Мы же сами его вырастили, мы и будем им гордиться, когда выпустим из наших стен с дипломом МГУ.

– То есть вы хотите сказать, что совсем не в курсе о том, что я сегодня собственными глазами наблюдала? – уперев руки в бока, продолжала Эмма Эдуардовна, нисколько не снижая своего натиска.

«Выпила она, что ли? Щёки какие‑то красные», – пришла в голову проректора вдруг мысль.

Но нет – говорит вполне связно. Разве что, видимо, из‑за этого её какого‑то женского возмущения не может понятно изложить, что же на самом деле имеет в виду, помимо этих странных обвинений.

– Так, Эмма Эдуардовна, немедленно успокойтесь. Присядьте для начала. Вот вам стакан с водой, – взяв графин, он лично налил ей воды в стакан, стоявший для посетителей. – Выпейте водички и расскажите всё по существу. Потому что я не могу понять, в чём вы меня обвиняете вообще по поводу Ивлева!

Эмма Эдуардовна, сверкнув напоследок взглядом, всё же его критику восприняла и отпив воды из стакана начала торопливо рассказывать про свои впечатления от студенческой конференции МГИМО, с которой, оказывается, она только что пришла.

И когда Моложаев услышал от неё про то, что четырнадцать выступавших студентов практически не заинтересовали профессуру МГИМО, а вот самый последний из них, Павел Ивлев, отвечал на их вопросы полтора часа, то да, он тоже понял, что что‑то тут глубоко не так.

Да и сам факт, что на студенческой конференции профессуры было чуть ли не столько же, сколько студентов, заслуживал тоже отдельного внимания.

– Ну что же, Эмма Эдуардовна, – нахмурившись, сказал он, – большое спасибо, что вы меня проинформировали. Действительно, я припоминаю, что именно из МГИМО меня и попросили обеспечить участие Павла Ивлева на этом мероприятии. Но я, разумеется, понятия не имел, что тут есть какие‑то скрытые рифы. Получается, что меня ввели в заблуждение. Но я обещаю вам, что немедленно созвонюсь с руководством МГИМО и потребую у них объяснений по этому поводу. А также сообщу им, что при необходимости я и к ректору пойду, чтобы он принял все меры по такой нечестной практике. Это совершенно выходит за рамки всех академических практик – приглашать наших талантливых студентов к себе на конференции с целью их дальнейшего переманивания на учёбу.

Причём сказал это Моложаев вовсе не для красного словца и не для того, чтобы успокоить Эмму Эдуардовну. Кому же охота почувствовать себя дураком, которого коллеги из другого учебного учреждения обвели вокруг пальца?

Нет уж, он действительно этого так не оставит.

Выпроводив успокоившуюся после его заверений Эмму Эдуардовну, он тут же велел своей помощнице набрать проректора по науке МГИМО.

– Семён Ермолович, – заявил он решительно, едва проректор по науке МГИМО поднял трубку, – вы знаете, как‑то я не привык к тому, что меня разыгрывают втёмную.

– Что вы имеете в виду, Валентин Ильич? – немного растерянно спросил тот.

– Я имею в виду сегодняшнюю так называемую студенческую конференцию, на которую вы особо просили пригласить нашего выдающегося студента Павла Ивлева. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я звоню?

По неловкой паузе, которая возникла после этого, Моложаев тут же понял, что он абсолютно прав и дело тут нечисто. Будь это не так, проректор МГИМО тут же бы возмутился и начал бы отрицать обвинения в свой адрес. Впрочем, он мог бы это сделать, и если бы был умелым врунишкой, но, видимо, не был, потому и отреагировал достаточно однозначно.

Убедившись в верности своих подозрений, Моложаев напористо продолжил:

– Я обязательно пожалуюсь нашему ректору по этому поводу. Такие практики совершенно не красят МГИМО. Как вам вообще пришло в голову таким образом с нами поступить?

* * *

Москва, МГИМО

Звонок из МГУ застал проректора по науке МГИМО врасплох. Он его совсем не ждал, голова была забита совсем другим. И обычных дел хватало, да еще и ждал с нетерпением, когда профессора, которых он отправил проэкзаменовать этого студента из МГУ Павла Ивлева, что вызвал интерес министра иностранных дел, принесут ему все необходимые бумаги, которые нужно будет, на всякий случай изучив, тут же отправить помощнику Громыко. Ректор очень настаивал на том, чтобы он лично этот процесс проконтролировал, и все было сделано максимально быстро.

Так что Моложаев со своими обвинениями выбил его из колеи. Ему и так совершенно не нравилось то, чем он был вынужден заниматься из-за этого поручения министра. С его точки зрения, из МГИМО таким поручением делали балаган. Ну что такого, на самом деле, может знать какой-то студентишка третьего курса, чтобы десять лучших профессоров на такое дело кидать? И он сам, на его-то должности, уважаемый человек с докторской степенью, как мальчишка должен ждать, когда как следует оформят все «откровения» студента, чтобы в МИД их отправить… Стыд и срам! Где тут вообще наука, которой он должен заниматься?

А тут еще и Моложаев этот грозит скандал устроить с вовлечением ректоров… Этого ему еще не хватало… Так что он решил, что, пожалуй, стоит предпринять самые энергичные шаги, чтобы этот назревающий конфликт на корню и погасить. Может, это будет и из пушки по воробьям, но главное, чтобы Моложаев заткнулся и помалкивал в дальнейшем, а не дровишки в костер подбрасывал…

– Валентин Ильич, – наконец сухо ответил он ему, – вы, конечно, имеете полное право жаловаться на меня своему ректору, а тот может звонить моему ректору. Только сразу хочу вас предупредить, что это не имеет никакого смысла, поскольку ни я, ни ректор не являемся инициаторами этой конференции. Поэтому всё же я крайне рекомендую вам никому не жаловаться и вообще забыть про всю эту ситуацию. Приказ о проведении этого мероприятия пришёл с такого верху, что лучше вам и не пытаться доискиваться концов. И сами понимаете, что мы не имели никакой возможности сделать вид, что такого приказа не получали.

Неужели вас самого не удивило, что мы в декабре решили организовать мероприятие на январь, да ещё и студенческую конференцию? Неужели было непонятно, что в такой спешке обычно мы, как уважаемое академическое учреждение, никогда не работаем?

– Понятно, – теперь уже растерянно ответил Моложаев, утратив весь свой прежний пыл. – Что же, спасибо за ответ. Я вас понял.

* * *

Москва, МГУ

Моложаев положил трубку в полной растерянности.