Текст книги "Искатель, 2010 №5"

Автор книги: Сергей Борисов

Соавторы: Валерий Цуркан,Виктор Сумин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Говард еле сдерживался. Андрей не сомневался: кинь на весы еще одну гирьку, пусть самую маленькую из самых маленьких, и Баро пойдет вразнос, такого наворотит, только держись. Симфония! Героическая... И вот ее увертюра: вогнать Чака по маковку в землю, натянуть капитану задницу на рожу, взять мистера Моро со товарищем за горло и вопросить грозно: «Чего крутите? Чего тянете?» А что, Говард может – и вогнать, и натянуть, и за горло взять. Не без его, Горбунова, помощи, конечно. И далее – к торжественному крещендо: заметив охранников, они захватывают самолет и объясняют пилотам, что от тех требуется. Пилоты, послушные тем, кому нечего терять, кроме пистолетов, поднимают «Лир» в небо. Все! Через два часа они уже так далеко от острова Моро, что все происшедшее можно смело считать сказкой.

То-то и оно, что сказка, подумал Андрей. Потому что ничего из этого не выйдет. Дирижер пьян, оркестр нетрезв. Положит их охрана не умением, так числом, а миссис Риггс потом муренам скормит, и добро еще, если мертвыми. Отсюда вывод: надо тихо-мирно ждать, как будут разворачиваться события. Между прочим, Говард, помнится, сам на этом настаивал.

Вообще-то Андрей и сам чувствовал себя не в своей тарелке. В какой-то момент он насилу совладал с желанием припечатать кулаком улыбку довольного произведенным эффектом мистера Моро. Но ведь совладал! И речи его слушал с серьезным выражением лица. И согласие молчать дал, головой качал, словно поддакивал: да, целесообразность, да, интересы науки, да, обязуюсь...

– А нам сейчас это нужно – расслабиться?

– Тебе не помешает.

– Да? – Баро бросил под ноги окурок и втоптал его в песок. – Хотя выпить сейчас будет действительно кстати. Правда, не представляю, сколько мне понадобится виски. Мартышка эта...

Они подошли к шезлонгам. Говард взял стакан и плеснул в него скотча. Лед добавлять не стал. Выпил сразу, не по-западному, до дна.

– Пей еще, – усмехнулась Эля. – Помогает.

Баро коротко взглянул на нее, отошел в сторонку, сел в кресло и снова полез за сигаретами.

– Слабоват парниша, – сказала девушка, переходя на русский. – А ты? Неужто не подействовало? Я, когда первый раз кормежку эту увидела, неделю спать не могла. И пила без просыпу.

Андрей сделал себе коктейль и разлегся в шезлонге.

– Много пить вредно. О здоровье думать надо.

– Не думать проще, – не согласилась Эля. – Вообще не думать. Иначе сразу начнешь планы строить, на годы вперед заглядывать.

– Это плохо?

– Смысла нет. Теперь уж точно нет.

Андрей приподнялся на локтях:

– Что-то случилось?

– Тони был на Багамах. В розыск меня объявили.

– Вдовушка никак не утихомирится?

– Она, зараза. И страховщики своих детективов прислали.

– Это тебе на руку. Сыщики у них наверняка ребята тертые, не лохи какие-нибудь. Проведут экспертизы, прояснят обстоятельства и поймут, что ты здесь ни при чем.

– Чайник ты! – фыркнула девушка. – Все вы в России чайники. Я этим детективам зачем нужна? Чтобы подтверждение получить, что никакого эротического насилия я не учиняла? Что он сам подох? От усердия? Они же понимают, что моим заверениям грош цена, потому как я лицо заинтересованное. А на любую экспертизу другая найдется, тут уж вдова расстарается. Ведь я для нее – единственный шанс получить страховку по полной. Сечешь?

– Нет, – признался Андрей.

– Ты что, тупой? Вдове я нужна, чтобы суду меня убийцей представить и страховку получить. Через сколько лет я в тюрьме загнусь, это ее не волнует. А сыщикам нужна для того, чтобы пришить по-тихому. Пиф-паф! Был шанс, и нет шанса.

– Так уж и пришить!

– Впрямую об этом, конечно, не говорят, но Тони узнал – есть такое секретное указание. Ты что же, считаешь, страховые компании в белых перчатках работают? Да они с лишним центом нипочем не расстанутся, а с миллионом – и подавно.

– А что, речь о миллионе?

– Если бы. О миллионах!

– Сурово, – приподнял брови Андрей. – Теперь верю, могут и пришить. И нос с острова лучше не высовывать – не прибьют, так полиция повяжет. И Родригеса подставишь. Соучастник как-никак, пособник.

– Тони открутится, за него не беспокойся. С его капиталами бояться нечего. Но это еще не все плохие новости.

Лицо Эли перекосилось. Андрей подумал, что она сейчас расплачется. Но девушка справилась с собой:

– Еще в первые дни на острове я все рассказала Тони. О себе. И спросила, не может ли он узнать про мои российские дела. Я ведь что знала? Что год назад меня искали. Так, может, уже не ищут? Тони сказал, что постарается выяснить, хотя это трудно и займет много времени. И вот – выяснил. Сегодня рассказал. Ищут меня! Особенно «суженый». Хуже того, и ему, и Опекуну известно мое «панамское» имя и про бегство с Багам.

– А куда сбежала, ну, про остров они знают?

– Вроде нет. А все равно лучше сидеть тут и не рыпаться. С какой стороны ни посмотри.

– Как же ему удалось все это нарыть? Россия далеко, и дело не рядовое. Тут и наемные убийцы, и спецслужбы. Все должно быть покрыто мраком. По определению.

– Ты его не знаешь. – Эля горделиво улыбнулась. – У Тони дела по всему миру. Его уважают, ценят, потому что он сильный и благородный.

– Благородный? После того, что нам продемонстрировали, в это что-то не слишком верится. Ты еще скажи – нежный и ранимый.

– Это почему же не верится? Из-за мурен, да? А ты, оказывается, чистоплюй. По-твоему, в нашем мире можно сделать что-то толковое, хоть малость не запачкавшись? Вон, миссис Риггс, сука рваная, но разве смогла бы она проводить свои опыты при государственном контроле? Ей бы таких рогаток наставили, что она еще лет десять с мышами возилась бы. А люди тем временем будут подыхать от гепатита. Поверь мне, Андрюша, их родным, пусть они будут хоть трижды гринписовцы, ничуть не жаль каких-то обезьян, когда речь заходит о жизни их близких. Разве не так?

– Родригес сказал, это тот случай, когда цель оправдывает средства.

– И он прав!

– Не буду спорить, – пошел на попятный Андрей. – Дело, конечно, важное. Гепатит все-таки, не насморк. И дорогое. А что у него за бизнес, у мистера Моро?

– Нефть. – Эля наморщила нос, показывая, что считает вопрос пустым и лишним. – Тони какие-то агрегаты для буровых установок продает. Всем продает – в Венесуэлу, в Мексику, в Штаты. На самолетах доставляет.

– Ясно. А здесь у него, значит, перевалочная база. Но зачем так сложно? На самолетах! Золотыми получаются агрегаты.

Девушка еще больше наморщила нос:

– Он в обход таможни пускает, вот дешевле и получается. Но людям-то, людям он ничего плохого не делает! Потому что не может, натура не позволяет. Он же рыцарь!

– Ага, без страха и упрека, – добавил Андрей.

Эля не почувствовала иронии.

– Точно, ничего не боится. И никого. А что до упреков... Мне вот зануды поперек горла, а его хлебом не корми, дай мораль почитать: «Ты слишком много пьешь». Ну, много, и что? Захочу – не буду пить. А пока – хочу! И в море на катере выходить буду! Но я ведь не дрянь неблагодарная, я при нем трезвая, ну, почти трезвая. Порошки помогают. Из России, между прочим, порошочки. Их раньше из янтарной кислоты и еще чего-то для гэбэшников и генсеков делали, а сейчас на поток поставили, в Америку гонят. Ноу-хау! Пить можно не пьянея, только чуть затуманишься, чтобы самое то было. И никакого похмелья! Я с Багам захватила порошочков этих, надолго хватит.

«Не наркоманка, – подумал Андрей. – Но с алкоголем проблемы».

– А на катере я всегда с Фуфой. С ним я за борт не свалюсь, а свалюсь – спасет.

– Ты и не на катере с ним. Блюдет он тебя, на шаг не отпускает.

– Фуфочка заботливый, он за меня жизнь отдаст. – Эля обернулась: – Отдашь?

Фуфа разомкнул губы:

– Отдам.

– Слышал? – девушка опять повернулась к Андрею. – Отдаст, не сомневайся. Знаешь, как мы с ним познакомились?

– Откуда же мне знать?

– Фуфа с Украины, из Одессы. Моряком на сейнере был, они у Антарктиды рыбу ловили. Потом фирма, которой сейнер принадлежал, лопнула, хозяева в бега. Рыбаки кругом должны – за топливо, ремонт, стоянку. Вот их в аргентинском порту и задержали. Полгода мариновали. Стали рыбачки разбегаться. Фуфа мотористом на либерийский сухогруз нанялся, настоящее корыто, на такие всех берут. А тут письмо из Одессы; от невесты, мол, не нужны мне твои переводы, и сам не приезжай, я другого нашла.

Андрей взглянул на Фуфу. Лицо хранителя тела Эльвиры Стругановой было застывшее, точно вылепленное из темной глины. И огнем обожженное.

– Фуфочка в тот день нарезался вдрызг. Вмешался в драку и в запале дал в харю какому-то местному бандюку. А в Панаме с этим строго. Там за такое убивают. Отметелили его, башку проломили и с пирса сбросили. А он выплыл как-то, под причал забрался и уже там сознание потерял. Как его крысы жрали – не чувствовал, а когда за него собаки бродячие принялись – очнулся. Выполз из-под причала, его увидели, в больницу отвезли. Там особо не церемонились: документов нет, зубы выбиты, ребра переломаны, ноги крысами обгрызены, в голове дыра, мозги видно, в общем, не жилец. А он выжил! К нему из полиции приходили, чтобы личность выяснить, а он мычит только. Упрятали его в психушку, куда-то же девать надо было. Там к нему речь стала возвращаться, он уже не только мычал да пальцами перед глазами крутил, иногда слова стал говорить. Только никто его не понимал, он же по-русски сипел и шепелявил! Все, что по-испански и по-английски знал, начисто забыл. На его удачу, доктор там был, который моим постоянным клиентом состоял. Знал он, что я из России, вот и обронил между делом, что в их дурдоме вроде как русский завелся. Я пошла поглядеть. Увидела – страшно стало: голова в шрамах, худющий, глаза пустые. Спросила, как зовут. А он фукает только. «Ладно, – говорю, – будешь Фуфой». Навещала я его часто и, знаешь, привыкла. Дантиста оплатила, чтобы зубы ему вставил. В то, что вылечат его, не верила, но – бывают же чудеса! – пошел Фуфа на поправку. Постепенно в голове у него малость прояснилось. Речь совсем наладилась, хотя молчуном он заделался тем еще. Забрала я его из клиники, у себя поселила. Когда из Панамы решила уехать, спросила, куда он теперь: в посольство – и в Одессу, к родителям? А он говорит: «Нет у меня дома. Ты мой дом. С тобой поеду». Я от него ни до, ни после такого количества слов за один присест не слыхала. Ты Экзюпери читал?

– В детстве, – сказал Андрей.

– У него в «Маленьком принце» правильно сказано: мы ответственны за тех, кого приручили. Не могла я его бросить! Со-ображать-то он соображает, но врачи сказали, ему беречься надо: при таких травмах от кровоизлияния умереть или из-за тромба – запросто. Достала я Фуфе новые документы, и стал он Диего Санчесом.

– А как его настоящее имя? – спросил Андрей тихо, испытывая неловкость из-за того, что говорит при Фуфе так, будто его и нет рядом.

– Степан Прокопенко! – громко, ничуть не смущаясь, объявила Эля. – Степа – это звучит гордо! Только он на это имя больше не отзывается. Перечеркнул, порвал и выбросил. Хочешь, Фуфой называй, а хочешь – Диего. Ему все равно.

– Так вы что, с тех пор не расставались?

– На Багамах смешно было. Американец мой ревновать вздумал! Не по нутру ему пришлось, что в квартире, которую он для меня снял, еще какой-то бугай проживает. Я говорю, да ты погляди на него, это же не мужик – телок! Да и как брат он мне.

– У мистера Моро, полагаю, подозрений насчет Фуфы не возникло.

– Потому что Тони – человек с пониманием.

– С понятиями он человек, – предложил другую версию Андрей.

Эля его одернула:

– Ты думай, что говоришь! Я ведь обидеться могу. И Фуфа тоже. Тони – настоящий джентльмен. А ты его в уголовники записываешь. Мухлюет он с агрегатами этими, так мне это до фонаря! Государство пощипать – не человека обидеть. Бог простит.

– Не кипятись, – миролюбиво сказал Андрей. – Я к богачам, к олигархам всяким, ко всем одинаково отношусь – плохо.

– Потому что совок!

– Пусть так. Совок. С неистребимой печатью прошлого. Но я работаю над собой. И жизнь способствует. Вот, к примеру, после нашего утреннего разговора у меня какой портрет мистера Моро возник? Мачо! Что-то вроде героев Антонио Бандераса. Перстни, бабки, губа оттопыркой, все вокруг – грязь и пыль, один он в белом. А что увидел? Парня в рубашонке, джинсах рваных и шляпе, которой не миллионеру, а ишаку голову на солнцепеке прикрывать – уши в дыры пролезают. И говорит нормально, без гонора.

– Тони, он разный, – сказала девушка. – В бизнесе нравы дикие, там без маски никак. Он только на острове собой становится. А еще он никогда не врет. Я в мужчинах это больше всего ценю. Мог ведь и не рассказывать о махинациях с оборудованием, но я спросила – сказал.

– А если выяснится, что он в чем-то тебя обманывает, что тогда?

Эля свела брови к переносице:

– Что-то я не пойму, куда ты клонишь.

– Я просто так спросил.

– Просто так даже китайцы не рождаются!

– Ну, не просто так. Со значением.

– Ты что-то знаешь? Что?

Андрей отпил из стакана. Это дало ему несколько секунд. Посмаковал напиток – еще несколько секунд. Он думал: метать карты на стол или придержать? Наверное, лучше придержать. Эля и так достаточно сделала для них с Говардом. Вполне возможно – от смерти спасла. Кто знает, куда унесло бы плот и сколько они еще продержались бы на нем. С учетом штормов, сдохшего опреснителя, ядовитых медуз и акул-людоедов. Если по справедливости, то надо от всего сердца ее поблагодарить и не грузить по новой, сталкивая лбами с мистером Моро. Тем более что синьор Родригес, похоже, действительно дорожит девушкой. Или влюблен. Настолько, что ради этой любви или амбиций собственника пошел на обман. В первом случае это оправдание, во втором – объяснение. Как бы то ни было, понять его можно. Простить? А это не ему, Андрею, решать. Ему о другом помнить надо. Антонио Галлардо Родригес – мужчина южных кровей, такого с дороги не свернуть. Правда, известная Андрею, для мистера Моро – барьер на гаревой дорожке: помешает, но не остановит. Что до Эли, то это большой вопрос, нужна ли она ей, правда эта. Что ждет Струганову в России? Неизвестность, неопределенность, бандиты или Опекун с расстрельной командой. А тут, под боком у Родригеса, она ни в чем не будет нуждаться.

– Ну! – поторопила его Эля.

– Вкусно, – похвалил Андрей и отсалютовал девушке стаканом, прежде чем вновь приложиться к нему. Ему требовалось еще немного времени для размышлений.

С другой стороны, не все так гладко. Говард точно подметил: к чему мистеру Моро эти сложности, когда нет ничего проще, чем отправить их куда подальше с острова и на этом успокоиться? Вместо этого он вешает им на уши лапшу насчет сыворотки от гепатита, примеряет лавровый венок, скармливает мурене живую обезьяну и затем просит об этом молчать, ссылаясь на конкурентов и журналистов. А не показал бы, не рассказал, тогда и репортеров опасаться было бы нечего. Да и что они с Баро могут им сказать, репортерам этим? Ну, ангары. Их строить не воспрещается. Ну, полоса взлетная длинная и широкая. И что? Из космоса ее прекрасно видно, кому положено за такими вещами следить, тот про нее знает, и опять-таки – не запрещено! Об автоматах лучше и не заикаться. Неизвестно, от кого они получены, кому предназначены и кто ими в действительности торгует. Мистер Моро может быть простым перевозчиком «на проценте» с надежной «крышей». После операции «Иран-контрас»^[15], где обгадилось ЦРУ, все может быть. Но тогда непонятно, чего ему так бояться огласки. Цэрэушники кого хочешь от чего хочешь отмажут. Хотя шум в прессе им, конечно, ни к чему. Мистер Моро должен это понимать, но сам же и нарывается.

– Вкусно, – повторил Андрей, потому что вконец запутался. Все его построения были шаткими. У него никак не получалось стянуть противоречащие друг другу факты логическими ремнями. Он еще раз перебрал их, отметая те, которые могли получить хотя бы мало-мальски внятное объяснение, и с каким-то даже облегчением нашел тот, который был подозрительным без всяких оговорок. По словам мистера Моро, в данный момент у него нет связи с «большой землей». Детский лепет какой-то! Просто что-то внезапно нарушило его первоначальные планы. Интересно, насколько сильно.

– Признавайся! – потребовала девушка. – Что знаешь?

– Ничего, – заверил ее Андрей, откладывая козырные карты на потом. – Просто я не встречал мужчины, который не лгал бы женщине. Они же павлины! Для них покрасоваться, очков поднабрать – любимое занятие. А ты так серьезно... Чревато это.

Эля продолжала смотреть на него с подозрением.

– Я тебе не верю.

– Что я говорил! – Андрей поднял лицо к безоблачному небу и засмеялся, надеясь, что это выглядит естественно. – Я тоже павлин. Хвост распустил, цену себе набиваю.

К ним подошел Говард, которому, видно, наскучило, как тому бронепоезду, стоять на запасном пути.

– Над чем смеемся?

– Не над тобой, – успокоил его Андрей.

Эля проворчала что-то, потом сказала властно:

– Фуфа! Помоги ей!

Бывший одессит Степа Прокопенко, отрекшийся от своего имени, ныне гражданин Панамы Диего Санчес по прозвищу Фуфа поднялся и потопал к домику у скал, к дверям которого Анна Риггс вынесла еще две фанерные коробки. Фуфа легко поднял их и понес к лодке.

– Действие второе и не последнее, – прокомментировал Андрей.

Миссис Риггс забралась в лодку. Тихо зажужжал электромотор, и суденышко направилось к центру бухты.

– Кормилица, – со всем ядом, на который только был способен, произнес Говард.

– И этот туда же, – хмыкнула Эля. – И его воротит. Ничего, недолго терпеть осталось. Слышите? За вами едут.

Андрей выбрался из шезлонга и запрокинул голову. Тяговые тросы канатной дороги пришли в движение, из-под платформы появилась желтая кабина. В ней был один человек. Кто именно – расстояние разобрать не позволяло. Но не Родригес, его пеструю рубашку Андрей уж как-нибудь распознал бы.

– Капитан, – сказал Баро.

Кабина достигла пляжа. Открылась дверца. Капитан поманил к себе Чака, бросил ему несколько слов и направился к зонтикам и шезлонгам, чтобы объявить гостям мистера Моро хозяйскую волю.

– Вас просят подняться наверх.

Чак стоял в нескольких шагах за капитаном и держал палец на спусковом крючке автомата.

– Одну минутку, капитан, – сказал Андрей. – Мы с мисс Элей не закончили очень интересный разговор. – Он перешел на русский: – Ты знаешь, Эля, как в средние века определяли, одержим человек дьяволом или свободен от него?

– Нет. А что такое? Я не понимаю...

– А ты понимать и не пытайся. Ты слушай. Так вот, прежде чем начать пытать... Кстати о пытках. В Испании практиковалась такая: связанного человека опускали в бассейн с хищными рыбами и наблюдали, начнут они его рвать или нет. Если начнут – безгрешен, нет – ведьмак. Но это так, вспомнилось по ассоциации, мурены виноваты. Но до пыток непременно проводился осмотр на предмет обнаружения «дьявольских меток». Для непосвященных это были обычные родинки, а для инквизиторов – знаки того, что человек вступил в богопротивную связь с антихристом. Конечно, не всякая родинка о том свидетельствовала, а лишь расположенная в определенном месте. У пупка, например. Под ключицей. Или у левого глаза.

Эля побледнела.

– Чепуха, конечно, – беззаботно и белозубо усмехнулся Андрей. – Ну, родинка, что с того? Только, сдается, не всё тут фантазии. Опыт веков как-никак, его тоже учитывать надо. А теперь свежий пример. Перед самым моим отплытием написали в питерских газетах о смерти одного душегуба. И фотографию напечатали. Представляешь, у него родинка как раз у левого глаза была!

– Родинка? – Эля прикрыла рот рукой. Глаза ее были полны ужаса.

– Ага, маленькая... Такое вот у меня вышло прощание с Петербургом. К чему я это рассказал, спросишь? А к тому, что в совпадения я не верю. Вот спасла ты нас с Говардом, и это не случайно! Есть здесь своя закономерность. Возможно, даже промысел Господень. Ты нам помогла, может, и мы тебе пригодимся.

Движением плеча капитан небрежно откинул полу своего кожаного жилета и демонстративно положил ладонь на рукоятку «Глока»:

– Хватит. Пошли.

Рука Фуфы потянулась к карману.

– Да-да, уже все. – Андрей обезоруживающе улыбнулся капитану. – Дело сделано. Можно отправляться.

– Какое дело?

– Я еще раз поблагодарил мисс Элю за наше спасение. Лучший комплимент – длинный комплимент. – Андрей отряхнул шорты от налипших песчинок. – Я готов.

По дороге к кабинке фуникулера Говард прошептал:

– Что ты ей заливал?

– Потом...

Пускаться в объяснения в присутствии конвоиров было неразумно. И в другом Андрей был уверен: что поступил правильно, открыв перед Элей карты. Появление на пляже капитана лишило его и сомнений, и иллюзий.

Чак закрыл дверцу кабины.

– Она плачет, – сказал Баро.

Плечи девушки вздрагивали от рыданий. Фуфа стоял перед ней на коленях, склонив повязанную платком голову. Так молятся перед иконой.

Кабина поползла вверх, и на этот раз Андрею было не до любования видом бухты и окружающих скал. Он думал о том, кто и что их ждет на платформе.

На платформе никого не было. Мистер Моро поджидал их у виллы. На лице его не было и следа доброжелательного внимания, каким он дарил их прежде. Те же бермуды, та же шляпа, но это был другой человек.

– Господа! – возвестил он тоном, не терпящим возражений. – Ситуация изменилась, поэтому несколько ближайших часов вам предстоит провести в своих апартаментах.

«В камере», – хотел подправить его Андрей, но вовремя сообразил, что шутка оценена не будет. Антонио Галлардо Родригес и сам шутить не любит, и другим не позволит.

Говард тоже обошелся без реплик и вопросов, заняв позицию выжидания, насколько возможно – спокойного. Палец Чака на спусковом крючке этому очень способствовал.

Они прошли мимо виллы.

– Знаете ли вы, господа, что значит для мексиканца мужская дружба? – нарушил молчание Родригес. – Много лет я веду дела с американцами, китайцами, англичанами, японцами, даже русскими, но от этого не стал американцем, японцем или англичанином. Я – мексиканец! А мужская дружба для мексиканца исполнена сакрального смысла. Ради нее можно пожертвовать и любовью женщины, и состоянием, и самой жизнью!

Мистер Моро отшвырнул в сторону подвернувшийся под ногу камешек.

– У меня есть друг. Настоящий друг, когда-то вложивший мне в руки дело, которое вывело меня в люди. Долгие годы он был моим наставником, но пришел час, когда он сказал, что отказывается от этого высокого звания, потому что не может дать мне ничего, кроме того, что уже дал. «С этого момента мы – друзья», – так он сказал. Я даже не мечтал об этом и не осмелился ему возразить. Я принял эту награду!

Они повернули к гостевому домику, и Андрей увидел, что площадка над обрывом уже не пуста. На скамейке, приставив к глазам бинокль, сидел человек. Что он высматривал? Может быть, альбатроса, гордого странника океана. А может быть, он следил за тем, как тает в закатном воздухе, упорно стремясь к горизонту, одинокий парус. Наверное, это и был тот человек, которого Баро видел на платформе.

– Вам понравился мой остров. Но он не мой. Точнее, не только мой. И друг мой в той же степени мистер Моро, что и я. Просто он бывает здесь реже и потому уступает мне пальму первенства. Но это не отменяет главного: это наша земля, наше владение, и все, что происходит здесь, происходит с его согласия и одобрения. А теперь, господа, ответьте, могу ли я отказать моему другу в просьбе? – Родригес остановился. Остановились и остальные. Андрей обратил внимание, как напряглись пальцы капитана на рукоятке «Глока». – Могу ли я позволить себе это?

– Вопрос риторический, – сказал Андрей.

– Вы правы, ответ подразумевается. Джо! – повысил голос мистер Моро.

Мужчина на скамейке опустил бинокль и встал. Ему было хорошо за шестьдесят. Андрей это заметил, хотя морщины на лице и шее Джо были искусно выглажены дорогим мужским парфюмом, а может, и пластическими операциями. Элегантный полотняный костюм не имел ни одной складки, кроме тех, что предусмотрел модельер. На ногах кожаные мокасины. На мизинце правой руки – кольцо с бриллиантом. В волосах благородная седина.

Антонио Галлардо Родригес улыбнулся своему старшему другу:

– Они твои, Джо.

Глава 6

– Спасибо, Тони.

Джозеф Марлоу взялся за бинокль, словно собираясь рассмотреть стоявших перед ним людей во всех подробностях, но, разумеется, не сделал этого, только покрутил в задумчивости виньеры.

– Вам надо подстричься, – произнес он негромко и с расстановкой, как человек, привыкший к тому, что окружающие ловят каждое его слово. – Так заросли, что и не узнать.

Горбунов машинально пригладил волосы. Говард остался неподвижен.

– Вы так говорите, – сказал Андрей, – будто мы знакомы. Разве нас представляли друг другу?

– С вами, мистер Горбунов, мы действительно не знакомы. Чего не скажешь о вашем приятеле. Не так ли, мистер Баро? Меня зовут Джозеф Марлоу.

Андрей глубоко вздохнул – так глубоко, будто это был его последний вздох.

– Что-то не припоминаю.

Марлоу выдержал паузу, во время которой не отводил от Говарда пристального взгляда. Потом огорченно проговорил:

– Ничего общего. – И пояснил: – Я пытался найти черты, которые роднили бы вас с сестрой. И не нашел. Кристина была красавицей, вас красавцем не назовешь. Ну, разве только что-то в глазах...

– Вы знаете Кристину? – воскликнул Говард и мысленно попросил прощения у Снежинки за то, что только что сделал, и за то, что еще сделает.

– Знал. И не просто знал, любил, как собственную дочь. Возможно, потому, что своей дочери у меня не было. Она рассказывала мне о вас, Говард. Она боялась, что вы станете таким, как ваш отец, слишком правильным и оттого черствым и бесчувственным. – Марлоу повел рукой: – Присядем. Полагаю, Тони и мистер Горбунов простят нам, если мы попросим их оставить нас наедине.

– Конечно, Джо, – сказал Родригес, который явно ожидал иного развития событий и теперь пытался скрыть удивление. Получалось это у него плохо. Говард надеялся, что в искусстве маскировать свои подлинные чувства лично он добился более значительных успехов.

– Капитан, сопроводите потом мистера Баро в гостевой домик.

Это прозвучало и вовсе глупо, потому что стена дома была метрах в двадцати, не больше. Но капитану требовался приказ, и Антонио Галлардо Родригес его отдал.

– Будет исполнено, сэр. Не беспокойтесь, я не позволю мистеру Баро заблудиться.

Андрей и Родригес в сопровождении Чака, не оставлявшего в покое спусковой крючок автомата, направились к дому, а Говард – к скамейке у скульптуры.

– Садитесь.

Говард вежливо подождал, пока сядет Марлоу, и только после этого опустился на деревянное, прогретое солнцем сиденье.

– Мистер Марлоу, как вы догадались, что я – это я?

Совладелец острова Моро покровительственно улыбнулся:

– Ваша фамилия не так уж часто встречается. А в сочетании с именем шанс ошибиться еще меньше. Когда вы виделись с сестрой?

Говард подумал, что сказать правду опаснее, чем соврать, и соврал:

– Я не видел ее с тех пор, как она ушла из дома.

По лицу Марлоу невозможно было определить, верит ли он сказанному. На словах – поверил:

– Тогда я многое должен вам рассказать, Говард. Ваша сестра была замечательной девушкой, искренней, отзывчивой на чужую беду. Но очень наивной и потому ранимой. Она искала себя и не находила. Ей была нужна цель, которая наполнила бы смыслом ее жизнь. Он жила в Чикаго...

– Она говорила, что поедет туда, – поддакнул Говард.

– Потом она отправилась на Западное побережье. По дороге Кристина встретила молодого человека по имени Рик, который пригласил ее составить ему компанию в дороге. Рик ехал в Сакраменто, где находилась его коммуна. Там, в этой коммуне, я и познакомился с вашей сестрой.

– Вы тоже жили в коммуне?

– Не совсем. Но я часто приезжал туда, хотя чувствовал себя среди юнцов белой вороной. Знаете, когда тебе девятнадцать, тридцатилетние кажутся стариками. Не буду скрывать, мне не всегда было приятно общество этих волосатых максималистов, любому другому времяпрепровождению предпочитающих безделье и «косяк» с марихуаной.

– Вы не возражаете, если я закурю? – спросил Говард. – Это просто сигареты.

– Пожалуйста. Но придет время, и вы озаботитесь своим здоровьем.

Говард закурил.

– Что вас влекло туда, мистер Марлоу?

– Должно быть, это прозвучит высокопарно, но меня заботили души этих молодых людей. Конечно, я привозил продукты, кое-какую одежду, но важнее были те слова, что я говорил им. Ведь они были неплохими ребятами и уж точно не пропащими. Впереди у них была целая жизнь, а они вели себя так, словно наступающий день будет днем последним. Они не думали о будущем, не понимали, что будущее надо строить своими руками каждый час, каждый миг. Я не был проповедником и не указывал им путь истинный, потому что и сам не знал, где он пролегает. Но я точно знал, какая дорога ведет в тупик, и по мере сил старался уберечь их от того, чтобы они пошли по ней. Я сказал вам, Говард, что у меня не было дочери. Это так. Но у меня был сын, прекрасный мальчик, которого мы с женой просто обожали. Мы баловали его, не отказывали ни в чем, и, может быть, именно это его погубило. От пресыщенности или в поиске новых ощущений он сделал себе первый укол и скоро стал законченным наркоманом. Мы пытались его лечить. Он лежал в лучших наркологических клиниках Калифорнии, но, покинув их стены, снова бросался искать дозу. Не выдержав этого кошмара, умерла его мать, моя жена. И тогда я сорвался. Я выгнал его из дома! Через месяц мой сын был убит при попытке ограбления бензозаправочной станции.

– Сочувствую вам, – сказал Говард, поражаясь цинизму собеседника. И еще Говард не ожидал, что это так трудно – держать себя в руках, когда тебе так беззастенчиво лгут. Но следовало отдать должное – лгут с фантазией, даже изысканно.

– Ему была нужна моя помощь, мое участие, а я оттолкнул его. Как я мог загладить свою вину? А я должен был сделать это, иначе жизнь моя превратилась бы в ад, она уже напоминала чистилище. И тут случайно я прочитал заметку о коммуне хиппи недалеко от Сакраменто. Я собрал те немногие вещи сына, что оставались дома, и отвез их туда. Я ехал не без внутренней дрожи, ожидая увидеть наркоманов, утративших способность адекватно воспринимать действительность. А увидел молодых людей, гордившихся своей свободой, но все более погружавшихся в несвободу, которая определялась их зависимостью от проклятого зелья. Они были грязны телом, но чисты душой, в которой таились страх и растерянность. И тогда я понял, что уже не смогу оставить их, что сделаю все от себя зависящее, чтобы хоть кого-нибудь удержать на краю пропасти.

Марлоу достал из кармана белоснежный носовой платок и промокнул уголки глаз. Бриллиант на мизинце азартно блеснул.

– Мы часто и подолгу разговаривали с вашей сестрой, Говард. Сначала Кристина была насторожена, но постепенно оттаяла. У нас не было друг от друга тайн, и я тешил себя надеждой, что в конце концов смогу убедить ее оставить коммуну. Я говорил, что помогу ей найти жилье в городе, устроиться на работу, а там можно будет подумать и об университете. Она ведь была очень умной, ваша сестра.